Category: транспорт

Category was added automatically. Read all entries about "транспорт".

(no subject)

Александр Радковский (16 февраля 1943 - 6 февраля 2021)


Трамвай.

Что нынче нам невмоготу мы не покажем вида.
Давай поедем, старый друг, до самых светлых вод,
До тихой рощи над рекой, той рощи, где обида,
Что нам знакома с давних пор, отшельницей живёт.

На дальней станции сойдём с прозрачного трамвая,
На той конечной кольцевой с названьем «Озерки».
Деревья тихо зашуршат, глазища раскрывая,
И мы засмотримся с тобой в зелёные зрачки.

Потом над речкой побредём песчаною тропою,
Пусть под подошвами хрустит младенческий ледок.
С пригорка женщина шагнёт навстречу нам с тобою
И запредельный ветерок вдруг обожжёт висок.

Не постаревшая ничуть, в бесхитростном наряде,
Она посмотрит нам в глаза, как некогда опять,
И мы, в глаза ей заглянув, попросим, бога ради,
Нам что-нибудь, хоть что-нибудь, как некогда, сыграть.

Она к берёзе отойдёт с застенчивой улыбкой
И палец поднесёт к губам: мол, хватит слов, молчок.
И станет тихо на земле, и вот тогда над скрипкой
Как птичье пёрышко взлетит, роняя звук, смычок.

Звук этот в землю упадёт, и там в земле растаяв,
Прозрачной рощею взойдёт над светлою водой,
Той тихой рощею, где мы почти что за хозяев,
И нам покажется, что мы оставлены бедой.

Что эта роща, этот звук сильней всего на свете,
И загорятся дерева омытые дождём…
Давай поедем, старый друг, подходит 33-ий,
Пустой единственный трамвай, которого не ждём.

(no subject)

***
Банальность жить, банальность умереть,
А ежели повыше посмотреть,
Там небосвод сияет, что банально.
«Ну как живешь?», - спроси. Скажу: «Нормально.
Вот только неспокойно на душе».
Но это тоже, кажется, клише.
Пришла пора ходить по тропам талым…
Всё по твоим, о Господи, лекалам.
По тропам талым движусь под уклон.
Но это тоже, Господи, шаблон.
О жить и жить бы по твоим стандартам,
Друг друга поздравляя с новым мартом,
С нестойким мартом, с призрачной весной,
Стремительной, как поезд скоростной.
1 марта 2020 г.

(no subject)

Суббота – новые стихи.
***
Все во всех влюблены
Хоть чуть-чуть, хоть немного,
Потому что любовь -
Это то, что от Бога,
Это то, что осталось
От давнего рая.
Если всё-таки жизнь
И поныне живая,
То лишь благодаря
Чувствам тёплым, сердечным,
Что дано испытать
Нам земным и невечным.

***
День отпускать меня не хочет
И перед Господом хлопочет,
Пытаясь объяснить ему,
Зачем хлопочет, почему,
И что вообще во мне такого,
Что он спешит замолвить слово,
Замолвить слово за меня.
И вот оно - сужденье дня:
Мол, житель я душевный, чуткий
И не теряю ни минутки,
И, как умею, как могу
Минутки эти берегу.
И, вроде, день договорился,
Согласья Божьего добился,
Меня от умиранья спас,
Но только сам, увы, погас.

***
Мне есть, чем на свете на этом заняться.
Мне сны иногда интересные снятся,
Люблю в листопад за листвою следить,
С концами концы обожаю сводить,
Когда у меня вдруг рождаются строчки,
И что удивительно - сразу в сорочке.

***
"Все поезда уходят без меня" -
Я прочитала эту строчку где-то
В преддверье незапамятного лета,
В начале ослепительного дня.
И я решила, что ни одного
Не упущу. Запрыгну на подножку.
Ну а сегодня скатертью дорожку
Мне стелют без согласья моего.
И остаётся только часть пути
Неторопливо ножками пройти.

***
Болеть - это значит с собою носиться,
Капризничать, хныкать, на ручки проситься
И вместо того, чтоб родным помогать,
Хандрить и недужить, и недомогать.
Болеть хорошо, коль имеется кто-то,
Кому о тебе только в радость забота,
Кто рад приголубить тебя, приласкать,
Напомнить, что горло пора полоскать.

ИЗ ПРЕЖНИХ СТИХОВ:

* * *
Всем трудно, всем – собакам, лошадям,
Деревьям, травам. Всем без исключенья.
И нам, конечно. Жить – и приключенье
И риск большой, как бегать по путям,
Где поезда. Всё ж стоит рисковать.
Ведь только здесь и может отыскаться
Возможность приласкать и приласкаться,
И рук родных из рук не выпускать.
2014

(no subject)

Вчера 21-го января во Флориде умер Азарик Мессерер - моя первая любовь. Эта страничка посвящается его памяти.

***
                                                          А.М.

Сегодня морозно, и ветер кусается.
Как странно, что это тебя не касается.
Отсутствуешь ты со вчерашнего дня,
И нет для тебя ни родных, ни меня,
Стишка моего, что всегда тебе нравился,
Сонаты, с которой однажды не справился,
Которую ты б доучил, доиграл,
Когда бы не мучился, не умирал.
22 января 2017 г.

* * *
А был ли мальчик? Девочка была ли?
Их небеса целинные пылали?
Им под ноги ложился ли ковыль?
И что же это было – небыль? быль?
И, если быль, то что же с нею стало
Потом, когда грядущее настало?
2012

* * *
                              В 1958-м

Вот если пройду по бордюру, с него не сойдя,
То будет, всё так, как мечтаю, но чуть погодя.
И он позвонит даже, может быть, через часок,
Лишь надо стараться, чтоб пятки касался носок.
Как трудно держать равновесие и не сойти
С бордюра ни вправо, ни влево, не сбиться с пути,
С пути, на котором я счастье хочу обрести,
Не ведая, что до него мне расти и расти.
2011

***
Из повести «Север, Юг, Восток и Запад»:

         … Итак, на три с по­ло­ви­ной ме­ся­ца у ме­ня поя­вил­ся но­вый ад­рес: “Сев. Ка­зах­стан, Кокчетавская обл., Красноармейский р-н, п/о Боль­шой Изюм, Та­ин­ча, разъезд №11, эле­ва­тор”. И все это означало – бес­ко­неч­ная степь, ко­выль, по­лынь, по­сто­ян­но ме­няю­щие­ся не­бес­ные крас­ки, ко­то­рые мож­но бы­ло на­блю­дать во всех под­роб­но­стях. Что я и де­ла­ла, так как ма­ло спа­ла, но по­дол­гу бро­ди­ла но­ча­ми. К то­му же не од­на, а со сво­им од­но­курс­ни­ком, с ко­то­рым впер­вые раз­го­во­ри­лась в по­ез­де, а под­ру­жи­лась на 11-м разъ­ез­де. “Сде­лай доб­рое де­ло, по­гу­ляй со мной”, – ска­за­ла я ему в один из пер­вых ве­че­ров. На ра­бо­ту нас еще не го­ня­ли. В па­лат­ке бы­ло тоск­ли­во, чи­тать не хо­те­лось, и я чув­ст­во­ва­ла се­бя оди­но­кой и не­при­ка­ян­ной. Мы бро­ди­ли в сте­пи. Ко­выль кло­нил­ся от вет­ра, пах­ло по­лы­нью, ко­то­рую я сры­ва­ла и ню­ха­ла, по­те­рев ме­ж­ду ла­до­ней. Го­во­ри­ли без умол­ку. Ока­за­лось, что в Мо­ск­ве у нас мно­го об­щих зна­ко­мых, что в его до­ме жи­вут на­ши близ­кие дру­зья, что мы лю­бим од­ну и ту же му­зы­ку, од­ни и те же кни­ги. Од­ним сло­вом, не мог­ли не встре­тить­ся.

Look, Look, Look at the stars above,
Look, Look at my sweetest Love,
Oh, dear, give me a night in June, I mean it...

         Я пе­ла эту ста­рую анг­лий­скую пе­сен­ку, а он смот­рел на ме­ня сияю­щи­ми го­лу­бы­ми гла­за­ми и сме­ял­ся. “Спой еще раз. Ты так смеш­но про­из­но­сишь: «Look, Look, Look»”. Ра­злу­ча­ла нас толь­ко ра­бо­та.
………………
         К кон­цу ра­бо­че­го дня я не чув­ст­во­ва­ла ни рук, ни ног, ни спи­ны. Но стои­ло не­мно­го от­дох­нуть, и от­ку­да-то бра­лись си­лы на про­гул­ки и да­же на ки­но, до ко­то­ро­го на­до бы­ло пи­лить не­сколь­ко ки­ло­мет­ров по степи – оно на­хо­ди­лось в со­сед­ней де­рев­не. Что это бы­ло за ки­но! Од­на афи­ша че­го стоила – ошиб­ки чуть ли не в ка­ж­дом сло­ве  “ФОМ­ФА­РЫ ЛЮБ­ВИ”, “ЗО­ЛО­ТАЯ СИН­ФО­НИЯ”.  Пом­ню, что бу­к­вы на афи­ше бы­ли все круп­ные и цвет­ные. Пе­ред сеансом – тан­цы. Ме­ст­ные пар­ни в длин­ных пид­жа­ках и кеп­ках при­жи­ма­ли к се­бе под­руг и, ак­тив­но ра­бо­тая от­то­пы­рен­ным лок­тем, с серь­ез­ным, поч­ти за­стыв­шим ли­цом рез­во дви­га­лись по тес­но­му пред­бан­ни­ку, усы­пан­но­му ше­лу­хой от се­ме­чек. Се­меч­ки лу­щи­ли все: и тан­цую­щие, и стоя­щие у стен­ки. Их лу­щи­ли и во вре­мя се­ан­са. Чем ув­ле­ка­тель­нее сю­жет, тем бы­ст­рее ра­бо­та­ли че­лю­сти. А филь­мы бы­ли по­хо­жи на сон, на слад­кую гре­зу. Смут­но вспо­ми­наю ка­кой-то зим­ний гор­ный ку­рорт, бо­га­тый отель, сча­ст­ли­вую лю­бовь, юную кра­са­ви­цу на фи­гур­ных конь­ках, де­лаю­щую не­мыс­ли­мые пи­ру­эты на го­лу­бом льду. А му­зы­ка! Под ка­кую пле­ни­тель­ную му­зы­ку шла эта пле­ни­тель­ная жизнь. Ски­нув са­по­ги и рас­стег­нув те­ло­грей­ки, мы с мо­им дру­гом си­де­ли в тес­ном де­ре­вен­ском ки­но­те­ат­ре и, за­ме­рев, гля­де­ли на эк­ран. Да, имен­но та­кое ки­но нуж­но бы­ло по­ка­зы­вать на 11-м разъ­ез­де. Оно бы­ло про нас. И не важ­но, что фильм – ино­стран­ный. Все рав­но он был про нас, про ту жизнь, ко­то­рая  нач­нет­ся, как толь­ко вер­нем­ся в Мо­ск­ву. Мо­с­ков­ские ули­цы, го­лу­бые трол­лей­бу­сы, парк Со­коль­ни­ки, воз­ле ко­то­ро­го учи­лись, га­зо­вая ко­лон­ка в ком­му­нал­ке, го­ря­чий душ, ба­буш­ки­на жа­ре­ная картошка – все это та­кая же да­ле­кая меч­та и зо­ло­тая сим­фо­ния, как эк­ран­ная стра­на гор­ных ку­рор­тов, ши­кар­ных оте­лей и пи­ру­этов на льду.
         В кро­меш­ной тем­но­те воз­вра­ща­ясь из ки­но, мы не­ожи­дан­но ус­лы­ша­ли по­за­ди се­бя рев мо­то­ра и чьи-то кри­ки. Вско­ре тем­но­ту ос­ве­ти­ли фа­ры. Свет фар был шаль­ным, не­ров­ным. Ко­гда ма­ши­на при­бли­зи­лась, мы по­ня­ли, что в ку­зо­ве лю­ди, ко­то­рые кри­ча­ли и ба­ра­ба­ни­ли по ка­би­не, пы­та­ясь ос­та­но­вить пья­но­го шо­фе­ра. Обе­зу­мев­ший гру­зо­вик, ре­вя и мо­та­ясь из сто­ро­ны в сто­ро­ну, не­умо­ли­мо при­бли­жал­ся. Де­вать­ся бы­ло не­ку­да. Сле­ва и спра­ва за­бо­ры. Ме­ж­ду ни­ми уз­кая до­рож­ка. Мой друг при­жал ме­ня к за­бо­ру и за­го­ро­дил со­бой. Ма­ши­на про­еха­ла поч­ти вплот­ную. След ко­лес был воз­ле са­мых его ног. Че­рез не­ко­то­рое вре­мя раз­дал­ся гро­хот, и мо­тор за­глох. По­дой­дя бли­же, мы уви­де­ли раз­ру­шен­ный са­рай и ок­ру­жив­ших ка­би­ну пас­са­жи­ров. У ме­ня так дро­жа­ли но­ги, что я ед­ва дош­ла до до­му.
…………………………..
         За три с по­ло­ви­ной це­лин­ных ме­ся­ца я на­столь­ко ус­пе­ла при­вык­нуть к про­сто­ру и воз­ду­ху, что, вер­нув­шись в Мо­ск­ву, за­ды­ха­лась. Мне не хва­та­ло не­ба, степ­ных за­па­хов, вы­со­ких трав. Я при­вез­ла с со­бой ве­точ­ку су­хой по­лы­ни, спря­та­ла ее в на­во­лоч­ке и но­ча­ми дос­та­ва­ла и ню­ха­ла, тос­куя по сте­пи и небу – мол­ча­ли­вым уча­ст­ни­кам бес­ко­неч­ных про­гу­лок.
         “Ты зна­ешь, мне ка­жет­ся, я люб­лю те­бя”, – ска­зал мне мой друг. “А мне не ка­жет­ся, я прав­да люб­лю те­бя”. Он роб­ко при­кос­нул­ся гу­ба­ми к мо­им гу­бам. Я за­смея­лась: “Целина – шко­ла жиз­ни”.
………………
        
         “Ты по­хож на Ва­на Кли­бер­на”, – ска­за­ла я ему од­наж­ды. Он про­си­ял, и я по­ня­ла, что по­па­ла в точ­ку. Поз­же, уже в Мо­ск­ве, при­ни­мая уча­стие в ин­сти­тут­ских ве­че­рах, мой друг стре­ми­тель­но, как Кли­берн, вы­бе­гал на сце­ну и ис­пол­нял те же, что и он, “Гре­зы люб­ви”. Кли­берн был его ку­ми­ром.
Июнь, то­по­ли­ный пух на ули­цах Мо­ск­вы. I кон­курс Чай­ков­ско­го, кон­сер­ва­то­рия, вдох­но­вен­ная иг­ра мо­ло­до­го дол­го­вя­зо­го американца – все это так не­дав­но и так дав­но. Од­на­ж­ды из чер­ной та­рел­ки, ви­сев­шей на во­ро­тах эле­ва­то­ра, до­нес­лись зву­ки скрип­ки. Иг­рал Да­вид Ой­ст­рах. От­кры­тие се­зо­на в кон­сер­ва­то­рии. Шел хо­лод­ный осен­ний до­ж­дик, а мы стоя­ли под ху­дой кры­шей ка­ко­го-то за­бро­шен­но­го са­рая, не в си­лах ше­вель­нуть­ся. Он об­ни­мал ме­ня за пле­чи и, на­кло­нив­шись к са­мо­му мо­ему уху, ти­хонь­ко под­пе­вал скрип­ке. Не­у­же­ли есть кон­сер­ва­то­рия, мет­ро, те­ле­фон­ные звон­ки, ти­хое ве­чер­нее чте­ние воз­ле на­столь­ной лам­пы, го­ря­чий душ? Го­ря­чий душ – пре­дел меч­та­ний.
…………………
         А я в 18 лет чув­ст­во­ва­ла се­бя ве­те­ра­ном тру­да: по­те­ря­ла часть во­лос и при­об­ре­ла хро­ни­че­ский ра­ди­ку­лит. Это­му чув­ст­ву су­ро­вой бы­ва­ло­сти от­ве­чал и це­лин­ный гимн, со­чи­нен­ный на из­вест­ный мо­тив ста­рин­но­го тан­го на­шим од­но­курс­ни­ком.

Я не знаю, ко­гда в Мо­ск­ву вер­нем­ся,
Но ско­рее все­го, мы здесь за­гнем­ся.
Нас не спа­сут ни фта­ла­зо­лы, ни пур­ге­ны.
Нас схо­ро­нят в сте­пи, нас схо­ро­нят в сте­пи або­ри­ге­ны.
Мно­го на­ших кре­стов тор­чит над сте­пью,
Ог­ра­ж­дая по­ля уг­рю­мой це­пью.
И ти­хо вы­мол­вил пар­торг, идя с по­гос­та:
«К ком­му­низ­му дой­ти, к ком­му­низ­му дой­ти не так уж про­сто».

         Эту пес­ню мы рас­пе­ва­ли и в наш по­след­ний це­лин­ный день, тря­сясь в гру­зо­ви­ке по до­ро­ге на стан­цию, где нас ждал не то­вар­ный со­став, а обыч­ный пас­са­жир­ский по­езд. Мы ри­ну­лись по ва­го­нам, и ко­гда я, на­ко­нец, вы­бра­ла се­бе ме­сто, то об­на­ру­жи­ла, что по­те­ря­ла рюк­зак. Гля­нув в ок­но, я уви­де­ла, что он оди­но­ко сто­ит на пер­ро­не. На­до бы­ло сроч­но за ним бе­жать, но у ме­ня не хва­та­ло ре­ши­мо­сти вый­ти из ва­го­на: а вдруг по­езд тро­нет­ся, и я ос­та­нусь. Мой друг стре­лой вы­ско­чил на пер­рон, схва­тил рюк­зак, и, ед­ва сту­пил на под­нож­ку, мы по­еха­ли.
        МЫ ЕХА­ЛИ ДО­МОЙ. В это труд­но бы­ло по­ве­рить. Все за­во­пи­ли “УРА” и бро­си­лись об­ни­мать­ся. Меч­ты на­ча­ли сбы­вать­ся сра­зу: нам вы­да­ли чис­тое бе­лье. За­сте­лив свою по­стель, я за­лез­ла на вто­рую пол­ку и ста­ла смот­реть в ок­но. На­чи­на­лась жизнь, от ко­то­рой дух за­хва­ты­ва­ло. А еще я вез­ла с со­бой день­ги. Со­всем не­боль­шие, но са­мо­лич­но за­ра­бо­тан­ные. Мне хо­те­лось при­вез­ти их це­ли­ком, чтоб по­хва­стать­ся до­ма, и по­то­му за все три дня пу­ти я не по­тра­ти­ла ни ко­пей­ки, пи­та­ясь ис­клю­чи­тель­но сгу­щен­кой и бе­лым хле­бом. Мы с мо­им дру­гом по­дол­гу стоя­ли в там­бу­ре, ри­суя кар­тин­ки бу­ду­щей жиз­ни.
         Мо­ск­ва, как ее ни жда­ли, воз­ник­ла от­ку­да ни возь­мись. На пер­ро­не тол­пы встре­чаю­щих. Цве­ты, кри­ки, сту­чат в ок­но, тя­нут ру­ки. Мельк­ну­ло ма­ми­но ли­цо. Или мне по­ка­за­лось? Гос­по­ди, ни­как не вы­бе­решь­ся из ва­го­на. На спи­не рюк­зак, в ру­ках сум­ка с ос­тав­шим­ся хле­бом и сгу­щен­кой. Вы­хо­жу из ва­го­на и сра­зу по­па­даю в объ­я­тия. “Де­воч­ка моя”, – ма­ма сме­ет­ся и пла­чет. “Ущип­ни ме­ня”, – про­шу я. “За­чем?” “Ущип­ни, чтоб я по­ня­ла, что это не сон”. Кто-то, не пом­ню кто, взял мой рюк­зак, и мы дви­ну­лись по пер­ро­ну. Ог­ля­нув­шись, я встре­ти­лась гла­за­ми со сво­им дру­гом, ко­то­ро­го тис­ка­ли и тор­мо­ши­ли близ­кие. Ох, мы да­же те­ле­фо­на­ми не об­ме­ня­лись…

Продолжение: эссе «Золотая симфония»:
http://larisamiller.ru/zolsimt.html

Азарий Мессерер:
https://ru.wikipedia.org/wiki/Мессерер,_Азарий_Эммануилович
 

Книга "Золотая симфония" ("Время", 2008) + Аудиодиск

Книга «Золотая симфония» - проза, Аудиодиск – стихи.

«Хоть бы памятку дали какую-то, что ли…» - читает автор:

http://larisamiller.ru/disk3_1.mp3

***

Хоть бы памятку дали какую-то, что ли,

Научили бы как принимать

Эту горькую жизнь и как в случае боли

Эту боль  побыстрее снимать.

Хоть бы дали инструкцию как обращаться

С этой жизнью, как справиться с ней –

Беспощадной и нежной – и как с ней прощаться

На исходе отпущенных дней.

1999

Диск MP3 «Стихи. Проза. Музыка», скачать:

http://larisamiller.ru/audiokniga.html

ПРОЗА:

Золотая симфония

       На "целинные" деньги мы с мамой купили мне платье из парчи (на черном фоне красная искорка) и первые в моей жизни туфли на каблуках. Парча облепляла меня так, что я едва передвигала ноги, а каблуки не слушались и постоянно подворачивались. И все же после телогрейки и сапог мой наряд казался мне верхом изящества.

       Я была в нем и в ТОТ вечер. "К тебе пришли",  -  сказала мама, выразительно глядя на меня. Воюя с парчой и заваливаясь то вправо, то влево, я вышла в коридор и увидела ЕГО. "Боже правый, ты ли это?",  -  старомодно изысканно приветствовала я своего друга. "Как ты нашел меня?" Но, заметив выползающих в коридор соседей, не дожидаясь ответа, потащила его в комнату. Но и здесь мы попали под перекрестный огонь взглядов моих домашних. Посидев для приличия за столом и выпив чаю, мы с облегчением выскочили на улицу и пошли, куда глаза глядят. В те годы по Москве еще можно было гулять в свое удовольствие и беседовать, не повышая голоса. Что мы и делали, если наш сумбурный разговор можно было назвать беседой. Мы вспоминали, как проведя трое суток в тамбуре целинного поезда и болтая о чем угодно, забыли обменяться телефонами и адресами. Он рассказал, как разыскивал меня и наконец нашел через справочное бюро. Темнело, летели листья, мы кружили по окрестным переулкам, возвращались к моему подъезду, заходили внутрь, грелись у батареи, снова оказывались на улице и, наконец, расстались возле моей двери, условившись встретиться завтра.

     Началась "Золотая симфония" московской жизни, о которой мы так мечтали на целине.

     "Филумена Мортурана"  -  первый спектакль, на котором мы вместе. Один из героев поет под гитару: "Ах как мне грустно, грустно, грустно, как я страдаю, как страдаю, страдаю я, страдаю я." "Знаешь, что такое любовь?",  -  говорят на сцене,  -  "Это, когда двое совсем рядом и так близко, что дыхание смешивается." "Слышишь?",  -  шепчет мой друг, касаясь губами моего уха.

       На следующий день идем на Софроницкого. Возле консерватории  -  толпа. Говорят, что маэстро болен и концерт не состоится. Жаль, но не беда. У нас впереди  -  целый вечер и целая жизнь.

       Архангельское. Покрытые осенними листьями дорожки парка. Он греет мои руки своим дыханием. "Ох, чуть не забыл. Я же взял для тебя шерстяные носки." Он достает из кармана носки, которые мама пыталась всучить мне, когда мы уходили из дома. Теперь они очень кстати. Как и термос с горячим чаем, который мы разливаем по кружкам, усевшись на поваленное дерево в укромном уголке парка. "А помнишь, какой чифирь мы пили, когда дежурили ночью возле палатки?" Надо же, и я вспомнила то же самое: обжигающий чай, бесконечное степное небо в густых и ярких звездах, которые постепенно бледнели, а потом и вовсе погасли, уступив место предрассветным краскам.

       Постцелинные каникулы идут к концу. Скоро начнутся занятия. А это значит  -  долгий путь в битком набитом вагоне метро, поездка через все Сокольники на трамвае мимо невысоких деревянных домиков, палисадников, голубятен, вдоль длиннющей ограды парка, мимо остановки с ласковым названием "Майский просек" до нашей прозаической "Институт".

      Впрочем, ничего прозаического не было в тогдашней жизни. Даже запах пережаренных пирожков означал мимолетную встречу с моим другом в буфете. А нудная полуторачасовая лекция по языкознанию  -  возможность ловить в ручное зеркальце его взгляд и улыбку. Надо только сесть в предыдущем ряду слева. Длиннющий хвост в раздевалку  -  это лишняя возможность постоять рядом в очереди, крутя номерок на пальце. А потом  -  дорога через парк Сокольники, которая будет петлять, извиваться, уходить в заросли, выбегать на поляну, снова прятаться в чащу, пока, наконец, не выйдет к воротам парка. И все листья, все золото мира  -  у наших ног.

      Но и разойтись по домам вовсе не означает расстаться. Едва переступаю порог дома  -  звонок: "Поела? Слушай, я сделал потрясающее открытие: на "Посвящение" Листа прекрасно ложится твое имя." Он опускает трубку на крышку рояля и, наигрывая, поет мое имя.

        Шла жизнь, в которой, что ни случись,  -  все к лучшему. И болеть  -  тоже, потому что тогда он придет меня навещать и будет читать мне по-английски Эдгара По, копируя интонации актера с магнитофонной пленки из нашего лингафонного кабинета. А через несколько дней мы пойдем вместе в мою поликлинику и, сидя в длинной очереди к врачу, устроим конкурс на лучший перевод английского стихотворения. Не помню ни автора, ни текста, а лишь первые строчки в собственном неловком переводе: "Мы вместе, и пусть наш нелегок путь, изменчив и неизвестен..." Услышав мой вариант, он разорвал свой, сказав, что я победила.

       "Золотая симфония" продолжалась, и в ней постоянно участвовали листья, которые шелестели, шуршали, бились на ветру, летели навстречу, кружились в воздухе, ложились под ноги. "Ты чудная. Ты даже не понимаешь, какая ты чудная. Только не грусти глазами." А я и не грущу. Что мне грустить, когда все так прекрасно. Вечером идем в Большой на "Лебединое". Танцует великая балерина  -  двоюродная сестра моего друга. У нас контрамарки без мест. Театр переполнен. Тесно прижавшись, стоим в одной из верхних лож. Он знает балет наизусть и время от времени тихонько объясняет мне, неискушенному зрителю, тонкости балетной техники.

       После спектакля в густой толпе движемся к метро. Болтая, спускаемся по ступенькам, но я чувствую, что мой друг чем-то озабочен. "Знаешь,  -  говорит он, замедляя шаги.  -  Что, если мне вернуться? Майка живет возле театра. Мне бы хотелось зайти к ней. Там будут все наши. Ты не обидишься?" Он виновато смотрит на меня. "Если обидишься, я не пойду, правда." "Конечно, иди",  -  как можно беспечнее отвечаю я. Он радостно чмокает меня в щеку и исчезает.

       Именно в тот вечер первой  -  не то обиды, не то досады  -  я сочинила стишок, который так никогда ему и не показала:

                        Мальчишка милый, как люблю я

                        Твой голубой лучистый взгляд,

                        Твою улыбку озорную,

                        Когда ты в чем-то виноват.

                        Мне хочется бродить часами

                        С тобою рядом по Москве,

                        И губы почему-то сами

                        Все улыбаются тебе...

     Воскресное утро. Звонок: "Слушай, ты срочно должна мне помочь. У Майки день рождения, а я не знаю, что дарить. Придумай, пожалуйста." Через минуту звонок: "Придумала? Нет, это не пойдет",  -  говорит он, отвергая мои банальности. "Думай дальше." Звонок: "Слушай, я в панике. Скоро идти, а подарка нет. Что же делать?" Беспомощно молчу, чувствуя себя виноватой и бездарной. Поздно вечером звонок: "Слушай, я сделал феноменальный подарок. Только ты не огорчайся. Я подарил ей нашего Микки-Мауси. Пожалуйста, не расстраивайся. Она так обрадовалась, что даже решила взять его с собой на гастроли. Представляешь, он летит в Америку." Я не верила своим ушам. Он отдал НАШЕГО Микки-Мауси, мышонка в красной шляпе и оранжевых штанах, Ваньку-встаньку со свинцовым грузиком в животе, амулет, с которым я была неразлучна все долгие три с половиной целинных месяца, таская его в кармане телогрейки на работу, на прогулку, в кино, в столовую. В поезде Кокчетав-Москва я подарила его своему другу, сказав, что он станет нашим общим амулетом и будет кочевать от него ко мне и обратно. "Скажи, что ты не обиделась, ну пожалуйста." Я молча повесила трубку.

      "Золотая симфония" стала немного менять тона и краски. Наступила глубокая осень. Шли дожди, прибивая к земле пожухлые листья. Заметно похолодало. Мы стали меньше гулять и больше бегать по кино и концертам.

       В тот вечер мы ходили в кинотеатр, которого уже нет на свете. Было такое уютное заведение в центре Москвы, где показывали хронику и научно-документальное кино. Мы смотрели фильм о I-ом конкурсе Чайковского. На сцену консерватории снова стремительно выбегал высокий, тонкий, романтичный Ван Клиберн. Его длинные нервные пальцы снова касались клавиатуры, утопали в ней, извлекая из нее слышанные-переслышанные и все же неповторимые звуки. А вот и та музыкальная фраза, на которую так удачно ложится мое имя.

       "Ты знаешь, мама наконец хочет с тобой познакомиться,  -  сказал мой друг, едва мы вышли на улицу.  -  Давай зайдем. Отсюда рукой подать." Я этого ждала и боялась. Я знала, что он живет в новом роскошном композиторском доме. Том самом, куда не так давно переехали наши с мамой давние друзья. Я бывала в их помпезной, богато обставленной квартире, которая, как небо от земли, отличалась от прежней  -  тесной в двухэтажной деревянной развалюхе на окраине города. Поселившись в новом доме, наши друзья изменились не меньше, чем их жилплощадь, и общаться с ними стало так же трудно, как ступать на их зеркальный паркет или сидеть за массивным столом с крахмальной скатертью. Я боялась этого дома и не доверяла ему.

       "Не надо отказываться,  -  горячился мой друг.  -  Мама обидится. Зачем тебе с самого начала портить с ней отношения?" "Потом, потом",  -  малодушно повторяла я. Придя ко мне, он позвонил маме, сказав, что у меня страшно разболелась голова. В трубке раздался певучий громкий голос: "Пусть примет тройчатку. А ты езжай домой. Что тебе там делать, если у нее голова болит?"

      Встреча состоялась через неделю. Я шла, как на казнь. Знакомый переулок, знакомый дом, необъятный подъезд с важным лифтером, просторный лифт. А вот и квартира. Господи, убежать бы, куда глаза глядят. Дверь открыла невысокая ухоженная женщина с яркой помадой на губах и пучком темных волос на затылке. Следом за ней вышел пожилой солидный мужчина в белой сорочке  -  отчим моего друга. Приветствия, улыбки, и я  -  в гостиной, точно за таким столом, какого боялась  -  массивным с крахмальной скатертью. За чаем с пирожными идет беседа, в которой мне надо, ох, как надо принять участие. Я чувствую это по умоляющим и тревожным взглядам моего друга. Наконец выдавливаю из себя фразу, которая повисает в воздухе. Нет, лучше молчать. Пусть говорят другие. Мать моего друга  -  профессиональный лектор. Речь ее льется легко и плавно. Разговаривая, она то смотрится в стекло стоящего напротив серванта, то улыбается мужу, который бросает на нее восхищенные взгляды. Они молодожены, и это видно.

       "Пойдем в другую комнату. Я хочу тебе что-то показать,"  -  предложил мой друг, и я с радостью за ним последовала, спиной чувствуя взгляды. Усадив меня на диван, мой друг достал из шкафа груду альбомов с фотографиями, связки писем, папки и все это свалил мне на колени.

        Наступил долгожданный момент. Наконец он может показать мне то, о чем столько рассказывал. "Смотри, узнаёшь?" С многочисленных газетных вырезок на меня глядело ангелоподобное дитя в светлых кудряшках. Это кадры из фильма "Пятнадцатилетний капитан", в котором он снимался ребенком в эпизодической роли. "Помнишь сценку, где я бросаю Джеку яблоко, и он слету насаживает его на нож? На самом деле, на нож он насаживал запасное яблоко, а мое даже не пытался поймать. Я был потрясен, когда увидел как это делается, и всем говорил, что кино  -  сплошное надувательство". Он развязал сверток, и на колени посыпались бумажки, испещренные детскими каракулями  -  письма благодарных и восхищенных юных зрителей. А вот семейные альбомы, где тот же ангелочек на коленях у собственной мамы, фотографии родственников  -  именитых и не очень. Мы сидим, склонившись над драгоценным архивом, а рядом стоит нарядный блестящий рояль  -  неизменный свидетель и участник наших бесконечных телефонных разговоров.

        В комнату вошла мать. "Мы собираемся в гости,  -  растягивая слова, громко сообщила она.  -  Каковы ваши планы?" Я подняла голову и увидела, что она расстегивает блузку. Оставшись в нарядной кружевной комбинации и распустив волосы, она неторопливо ходила по комнате, примеряя серьги, бусы, пудрясь, причесываясь. "Пойдем погуляем,"  -  предложил мой друг.

       Боже, как хорошо на улице, как легко дышится. Ко мне опять вернулся дар речи. Мы смеялись, болтали, дурачились. Расстались поздно. Он поцеловал меня на прощанье и ушел своей летящей ванклиберновской походкой.

        На следующий день встретились, как обычно, после занятий. Из-за дождя не пошли пешком, а поехали на трамвае. Сев на свободное место и положив себе на колени его папку, я принялась рассказывать что-то смешное о собрании нашей группы, но вдруг осеклась. На меня смотрели потухшие чужие глаза. "Что случилось?",  -  испуганно спросила я. "Ничего, просто не выспался." В метро на переходе мы расстались. Он сказал, что мама просила притти пораньше. Дальше я поехала одна. Стоя в вагоне, смотрела в черные окна поезда, а когда очнулась, поняла, что проехала свою станцию.

        В тот день телефон молчал. Мой друг позвонил только поздно вечером и сказал, что был страшно занят  -  бегал по маминым делам: забирал в библиотеке книжки, носил машинистке статью. Наступила пауза. "Все-таки что случилось?",  -  сдавленным голосом спросила я. Он помолчал, как бы собираясь с силами. "Вчера, когда я вернулся, мама устроила скандал, сказала, что пора все это кончать и надо заниматься. Я же говорил тебе, что не стоит с самого начала портить с ней отношения. Помнишь тот вечер, когда ты отказалась к нам пойти?" Я молчала. "Не расстраивайся, все будет как прежде",  -  дрогнувшим голосом сказал он.

        Но "как прежде" не получалось. Все было так, да не так. Как в той игре, где просят найти десять отличий на двух почти идентичных картинках. На обеих  -  Большой зал консерватории, привычные места в бельэтаже слева, двое сидят рядом. Но на первой он смотрит на нее, а на второй  -  на сцену. На первой он перебирает ее пальцы, на второй  -  теребит программку. На первой, едва она открывает рот, он ловит каждое ее слово, на второй  -  не поворачивает головы.

        Наступили зимние каникулы. Он пригласил меня на спектакль, в котором играла его тетя. Когда я сняла пальто, он ахнул: "Господи, что это на тебе? Что за дикий цвет?" На мне было новое платье, сшитое из бабушкиных запасов  -  из шерстяного отреза оранжевого цвета. Я мечтала его поразить и поразила. Во время антракта он умолял меня не выходить в фойе: "В этом платье нельзя появляться на людях, понимаешь? Я скоро вернусь." Он появился, когда уже погас свет. "Смотри, что я принес",  -  шепнул он и высыпал мне на колени горсть конфет. В награду за послушание.

        А потом наступило лето. Мы с мамой уехали в Кисловодск. Отдых наш был активным: прогулка в горы, библиотека, концерты. Но я ждала только одного  -  похода на почту за письмами. Он прислал два письма. В первом советовал сходить на место дуэли Печорина и подробно рассказывал, как его найти. А во втором и последнем сообщал, что случилось несчастье: скоропостижно скончался отчим. "Мы теперь будем с мамой большими друзьями",  -  писал он. А кончал так: "Помнишь песенку, которую ты пела на целине: Que sera, sera, whatever will be, will be... Я нашел хороший вольный перевод: Как-то должно быть. Ведь не может быть, чтоб никак не было."

        И снова осень. Метро Сокольники. 10-й трамвай. Майский просек. Институт. Лекция. Он сидит на своем обычном месте на один ряд выше, и я могу поймать в зеркальце его лицо. После занятий идем через парк. Знакомый пруд, знакомые дорожки. Он рассказывает, как жил все это время. Задает вопросы. Разговор не клеится. "Что ж ты так редко писал?" Мы сели на скамейку. "Знаешь, этот год был для меня очень трудным. Я не хотел тебе говорить всего, но мама каждый день выливала на тебя ушаты грязи." "Какой грязи? Ведь она меня совсем не знает." "Не важно. Она говорила чепуху: что-то про походку, криво зашитый чулок и стоптанные туфли. Но ведь это действует, когда каждый день одно и тоже. В общем, ты прости, но все изменилось". Я запрокинула голову, чтоб сдержать слезы. Не было сил подняться. Время шло. "Пойдем",  -  тихо сказал он и протянул мне руку. Мы медленно побрели к метро.

       Переступив порог дома, я поняла, что отныне телефон будет молчать вечно. Кто бы ни позвонил. И вообще, больше ничего не будет. Никогда. Nevermore, как у Эдгара По, которого он мне читал.

       Вечером пришла мама. Взглянув на меня, испуганно спросила: "Что случилось?" Я молчала. "Ну поди ко мне скорей. Что случилось?" Она посадила меня на колени и стала качать, как маленькую. "Ну скажи скорей, ну скажи." И тут меня прорвало. Я затряслась, забилась, слезы хлынули градом. "Что с тобой, девочка? Неужели ты из-за него? Неужели? Ну разве так можно? Ты же маленькая. У тебя все впереди. Ну постой, постой. Объясни, что случилось. Что у вас было? Ну скажи, что у вас было? Так убиваться можно только, если у вас что-то было. Ну скажи, что у вас было?" "Ни-че-го не бы-ло,  -  выдавила я.  -  Ничего не было". И сползши с маминых колен уткнулась лицом в подушку.

       Потекли черные дни и черные годы. Но и черные, они были в светлую искорку, как мое парчовое платье, которое я давно перестала носить. Такой искоркой был его мелькнувший на лестнице голубой костюм, случайно перехваченный на лекции сияющий взгляд, сверкнувшая в коридоре улыбка. Мы редко говорили. Он не знал, как ко мне обращаться: полным именем звать не привык, а ласковым, домашним не решался.

      В ту осень, когда мы расстались, я однажды вышла из института с подружкой. Шел дождь. Было слякотно и промозгло. Мы стояли на остановке. Наконец, показался трамвай. "А что, если я под него брошусь?"  -  усмехнулась я.  -  "Ну что ж. Все скажут: она бросилась под трамвай, потому, что ОН ее бросил." "Нет, только не это",  -  с ужасом подумала я.

      Несколько лет спустя я прочла замечательный рассказ о погибшей любви (к стыду своему, не помню ни автора, ни названия.) В нем была такая строчка (цитирую по памяти): "Кораблик по имени Катя стремительно от него уплывал." Прочтя эту фразу, я вспомнила Сокольники, конец занятий, толпу студентов у выхода и то, как мимо меня стремительно пронесся мой уже бывший друг и вскочил в уходящий трамвай. Я еще несколько секунд видела его светлые волосы и голубой костюм.

       "Ах, как мне грустно, грустно, грустно, как я страдаю, как страдаю, страдаю я, страдаю я." Песенка, которая звучала в начале нашей Золотой симфонии, оказалась пророческой. Хотя, какое уж там пророчество. Наверное, только так и должна кончаться первая любовь. Обычная и неповторимая.

                                                * * *

                                  У всех свои Сокольники

                                  И свой осенний лес.

                                  Тропинки в нем окольные,

                                  Верхушки до небес.

                                  С любовью угловатой,

                                  С ее вихрами-косами

                                  Бродили мы когда-то

                                  В дождях и листьях осени.

                                  Сокольники осенние,

                                  Тропинки наугад,

                                  Стал чьим-то откровением

                                  И этот листопад.

--------------------                                                                                  

Из книги «Золотая симфония»

М.: «Время», 2008

http://larisamiller.ru/zolsimkniga.html

(no subject)

* * *
Не умираем никогда.
Несутся мимо электрички,
Шуршит трава, щебечут птички,
Поют электропровода.

Шумят эдемские сады,
Струится облачное млеко.
Июньский день. Начало века.
На тропах влажные следы.
2005
Стихи 2002-2005 гг. из сборника
«Сто оттенков травы и воды…»
(М.: «Время», 2006):
http://larisamiller.ru/100ott.html

(no subject)

Лариса Миллер, «Не умираем никогда…», читает Автор:
https://www.dropbox.com/s/e9wo1o1gveiela0/44_Ne_umiraem_nikogda.mp3

* * *
Не умираем никогда.
Несутся мимо электрички,
Шуршит трава, щебечут птички,
Поют электропровода.

Шумят эдемские сады,
Струится облачное млеко.
Июньский день. Начало века.
На тропах влажные следы.


* * *
Облака, что живут в небесах, там же и умирают.
Умирают легко и шутя и как будто играют.
То плывут, то летают, то вдруг на закате алеют,
А потом исчезают, не мучаются, не болеют.

(no subject)

***
Что дальше? А дальше в щебечущем мае
Поедем куда-нибудь в звонком трамвае.
Продаст нам кондуктор счастливый билет.
Ты знаешь, куда мы поедем? Я – нет.
Но будет маршрут непременно удачным,
И солнечный зайчик в трамвае прозрачном,
Сменив много окон и множество мест,
Проедет весь путь, не платя за проезд.
2012

* * *
Дни весенние горчат.
Души с жадностью галчат
Ждут от жизни сладкой крошки.
И прозрачен свет в окошке,
И чего-то жаль до слез —
Это авитаминоз.
Это мартовская вялость.
И нужна всего лишь малость —
Витамины БЭ да ЦЭ
И не думать о конце,
Уповать на перемены,
Покупая цикламены.
Жизнь берет на поводок
И выводит на ледок.
На ледок ведет непрочный,
А под ним ручей проточный.
У весны уста в меду.
У нее на поводу
Всякий, кто на сладость падок.
А весенний голос сладок.
Шепчет: “Свет моих очей”,
В ледяной швырнув ручей.
1980
-----------------------
- Вспомогательная информация к блогу «Стихи гуськом»: полное собрание, статистика посещений, электронные книги, видеозаписи, аудиозаписи, публикации, рецензии, некоторые отклики в блогах:
http://www.larisamiller.ru/vsp_inf.html#6

(no subject)

* * *

Сколько б лет тебе ни было, ты умираешь ребёнком,

Простодушным и мало что смыслящим глупым телёнком,

У которого ножки совсем не стоят, разъезжаются, гнутся

И которому в бок материнский горячий так хочется ткнуться,

И который ещё не набегался, не наигрался,

И который пожить здесь в своё удовольствие только собрался.

                                                                                            2011

 

* * *

Не умираем никогда.

Несутся мимо электрички,

Шуршит трава, щебечут птички,

Поют электропровода.

 

Шумят эдемские сады,

Струится облачное млеко.

Июньский день. Начало века.

На тропах влажные следы.

                                   2005



(no subject)

* * *

А круг, на котором я плавала, быстро спустил.

Мне лет было мало. Я плавать совсем не умела,

А мама не видела, мама на солнышке млела,

А я всё барахталась и выбивалась из сил,

Пока не нащупала пальчиком правой ноги

Спасительный камень в одёжке из скользкого ила.

…Никак не пойму я, что в жизни случайностью было,

Что Божьим ответом на сдавленный крик: «Помоги!»

                                                                               2011

 

* * *

Если память жива, если память жива,

То на мамином платье светлы кружева,

И магнолия в рыжих её волосах,

И минувшее время на хрупких часах.

Меж холмами и морем летят поезда,

В южном небе вечернем пылает звезда,

Возле пенистой кромки под самой звездой

Я стою рядом с мамой моей молодой.

                                                         1994