Category: транспорт

Category was added automatically. Read all entries about "транспорт".

(no subject)

***
Банальность жить, банальность умереть,
А ежели повыше посмотреть,
Там небосвод сияет, что банально.
«Ну как живешь?», - спроси. Скажу: «Нормально.
Вот только неспокойно на душе».
Но это тоже, кажется, клише.
Пришла пора ходить по тропам талым…
Всё по твоим, о Господи, лекалам.
По тропам талым движусь под уклон.
Но это тоже, Господи, шаблон.
О жить и жить бы по твоим стандартам,
Друг друга поздравляя с новым мартом,
С нестойким мартом, с призрачной весной,
Стремительной, как поезд скоростной.
1 марта 2020 г.

(no subject)

Суббота – новые стихи.
***
Все во всех влюблены
Хоть чуть-чуть, хоть немного,
Потому что любовь -
Это то, что от Бога,
Это то, что осталось
От давнего рая.
Если всё-таки жизнь
И поныне живая,
То лишь благодаря
Чувствам тёплым, сердечным,
Что дано испытать
Нам земным и невечным.

***
День отпускать меня не хочет
И перед Господом хлопочет,
Пытаясь объяснить ему,
Зачем хлопочет, почему,
И что вообще во мне такого,
Что он спешит замолвить слово,
Замолвить слово за меня.
И вот оно - сужденье дня:
Мол, житель я душевный, чуткий
И не теряю ни минутки,
И, как умею, как могу
Минутки эти берегу.
И, вроде, день договорился,
Согласья Божьего добился,
Меня от умиранья спас,
Но только сам, увы, погас.

***
Мне есть, чем на свете на этом заняться.
Мне сны иногда интересные снятся,
Люблю в листопад за листвою следить,
С концами концы обожаю сводить,
Когда у меня вдруг рождаются строчки,
И что удивительно - сразу в сорочке.

***
"Все поезда уходят без меня" -
Я прочитала эту строчку где-то
В преддверье незапамятного лета,
В начале ослепительного дня.
И я решила, что ни одного
Не упущу. Запрыгну на подножку.
Ну а сегодня скатертью дорожку
Мне стелют без согласья моего.
И остаётся только часть пути
Неторопливо ножками пройти.

***
Болеть - это значит с собою носиться,
Капризничать, хныкать, на ручки проситься
И вместо того, чтоб родным помогать,
Хандрить и недужить, и недомогать.
Болеть хорошо, коль имеется кто-то,
Кому о тебе только в радость забота,
Кто рад приголубить тебя, приласкать,
Напомнить, что горло пора полоскать.

ИЗ ПРЕЖНИХ СТИХОВ:

* * *
Всем трудно, всем – собакам, лошадям,
Деревьям, травам. Всем без исключенья.
И нам, конечно. Жить – и приключенье
И риск большой, как бегать по путям,
Где поезда. Всё ж стоит рисковать.
Ведь только здесь и может отыскаться
Возможность приласкать и приласкаться,
И рук родных из рук не выпускать.
2014

(no subject)

Вчера 21-го января во Флориде умер Азарик Мессерер - моя первая любовь. Эта страничка посвящается его памяти.

***
                                                          А.М.

Сегодня морозно, и ветер кусается.
Как странно, что это тебя не касается.
Отсутствуешь ты со вчерашнего дня,
И нет для тебя ни родных, ни меня,
Стишка моего, что всегда тебе нравился,
Сонаты, с которой однажды не справился,
Которую ты б доучил, доиграл,
Когда бы не мучился, не умирал.
22 января 2017 г.

* * *
А был ли мальчик? Девочка была ли?
Их небеса целинные пылали?
Им под ноги ложился ли ковыль?
И что же это было – небыль? быль?
И, если быль, то что же с нею стало
Потом, когда грядущее настало?
2012

* * *
                              В 1958-м

Вот если пройду по бордюру, с него не сойдя,
То будет, всё так, как мечтаю, но чуть погодя.
И он позвонит даже, может быть, через часок,
Лишь надо стараться, чтоб пятки касался носок.
Как трудно держать равновесие и не сойти
С бордюра ни вправо, ни влево, не сбиться с пути,
С пути, на котором я счастье хочу обрести,
Не ведая, что до него мне расти и расти.
2011

***
Из повести «Север, Юг, Восток и Запад»:

         … Итак, на три с по­ло­ви­ной ме­ся­ца у ме­ня поя­вил­ся но­вый ад­рес: “Сев. Ка­зах­стан, Кокчетавская обл., Красноармейский р-н, п/о Боль­шой Изюм, Та­ин­ча, разъезд №11, эле­ва­тор”. И все это означало – бес­ко­неч­ная степь, ко­выль, по­лынь, по­сто­ян­но ме­няю­щие­ся не­бес­ные крас­ки, ко­то­рые мож­но бы­ло на­блю­дать во всех под­роб­но­стях. Что я и де­ла­ла, так как ма­ло спа­ла, но по­дол­гу бро­ди­ла но­ча­ми. К то­му же не од­на, а со сво­им од­но­курс­ни­ком, с ко­то­рым впер­вые раз­го­во­ри­лась в по­ез­де, а под­ру­жи­лась на 11-м разъ­ез­де. “Сде­лай доб­рое де­ло, по­гу­ляй со мной”, – ска­за­ла я ему в один из пер­вых ве­че­ров. На ра­бо­ту нас еще не го­ня­ли. В па­лат­ке бы­ло тоск­ли­во, чи­тать не хо­те­лось, и я чув­ст­во­ва­ла се­бя оди­но­кой и не­при­ка­ян­ной. Мы бро­ди­ли в сте­пи. Ко­выль кло­нил­ся от вет­ра, пах­ло по­лы­нью, ко­то­рую я сры­ва­ла и ню­ха­ла, по­те­рев ме­ж­ду ла­до­ней. Го­во­ри­ли без умол­ку. Ока­за­лось, что в Мо­ск­ве у нас мно­го об­щих зна­ко­мых, что в его до­ме жи­вут на­ши близ­кие дру­зья, что мы лю­бим од­ну и ту же му­зы­ку, од­ни и те же кни­ги. Од­ним сло­вом, не мог­ли не встре­тить­ся.

Look, Look, Look at the stars above,
Look, Look at my sweetest Love,
Oh, dear, give me a night in June, I mean it...

         Я пе­ла эту ста­рую анг­лий­скую пе­сен­ку, а он смот­рел на ме­ня сияю­щи­ми го­лу­бы­ми гла­за­ми и сме­ял­ся. “Спой еще раз. Ты так смеш­но про­из­но­сишь: «Look, Look, Look»”. Ра­злу­ча­ла нас толь­ко ра­бо­та.
………………
         К кон­цу ра­бо­че­го дня я не чув­ст­во­ва­ла ни рук, ни ног, ни спи­ны. Но стои­ло не­мно­го от­дох­нуть, и от­ку­да-то бра­лись си­лы на про­гул­ки и да­же на ки­но, до ко­то­ро­го на­до бы­ло пи­лить не­сколь­ко ки­ло­мет­ров по степи – оно на­хо­ди­лось в со­сед­ней де­рев­не. Что это бы­ло за ки­но! Од­на афи­ша че­го стоила – ошиб­ки чуть ли не в ка­ж­дом сло­ве  “ФОМ­ФА­РЫ ЛЮБ­ВИ”, “ЗО­ЛО­ТАЯ СИН­ФО­НИЯ”.  Пом­ню, что бу­к­вы на афи­ше бы­ли все круп­ные и цвет­ные. Пе­ред сеансом – тан­цы. Ме­ст­ные пар­ни в длин­ных пид­жа­ках и кеп­ках при­жи­ма­ли к се­бе под­руг и, ак­тив­но ра­бо­тая от­то­пы­рен­ным лок­тем, с серь­ез­ным, поч­ти за­стыв­шим ли­цом рез­во дви­га­лись по тес­но­му пред­бан­ни­ку, усы­пан­но­му ше­лу­хой от се­ме­чек. Се­меч­ки лу­щи­ли все: и тан­цую­щие, и стоя­щие у стен­ки. Их лу­щи­ли и во вре­мя се­ан­са. Чем ув­ле­ка­тель­нее сю­жет, тем бы­ст­рее ра­бо­та­ли че­лю­сти. А филь­мы бы­ли по­хо­жи на сон, на слад­кую гре­зу. Смут­но вспо­ми­наю ка­кой-то зим­ний гор­ный ку­рорт, бо­га­тый отель, сча­ст­ли­вую лю­бовь, юную кра­са­ви­цу на фи­гур­ных конь­ках, де­лаю­щую не­мыс­ли­мые пи­ру­эты на го­лу­бом льду. А му­зы­ка! Под ка­кую пле­ни­тель­ную му­зы­ку шла эта пле­ни­тель­ная жизнь. Ски­нув са­по­ги и рас­стег­нув те­ло­грей­ки, мы с мо­им дру­гом си­де­ли в тес­ном де­ре­вен­ском ки­но­те­ат­ре и, за­ме­рев, гля­де­ли на эк­ран. Да, имен­но та­кое ки­но нуж­но бы­ло по­ка­зы­вать на 11-м разъ­ез­де. Оно бы­ло про нас. И не важ­но, что фильм – ино­стран­ный. Все рав­но он был про нас, про ту жизнь, ко­то­рая  нач­нет­ся, как толь­ко вер­нем­ся в Мо­ск­ву. Мо­с­ков­ские ули­цы, го­лу­бые трол­лей­бу­сы, парк Со­коль­ни­ки, воз­ле ко­то­ро­го учи­лись, га­зо­вая ко­лон­ка в ком­му­нал­ке, го­ря­чий душ, ба­буш­ки­на жа­ре­ная картошка – все это та­кая же да­ле­кая меч­та и зо­ло­тая сим­фо­ния, как эк­ран­ная стра­на гор­ных ку­рор­тов, ши­кар­ных оте­лей и пи­ру­этов на льду.
         В кро­меш­ной тем­но­те воз­вра­ща­ясь из ки­но, мы не­ожи­дан­но ус­лы­ша­ли по­за­ди се­бя рев мо­то­ра и чьи-то кри­ки. Вско­ре тем­но­ту ос­ве­ти­ли фа­ры. Свет фар был шаль­ным, не­ров­ным. Ко­гда ма­ши­на при­бли­зи­лась, мы по­ня­ли, что в ку­зо­ве лю­ди, ко­то­рые кри­ча­ли и ба­ра­ба­ни­ли по ка­би­не, пы­та­ясь ос­та­но­вить пья­но­го шо­фе­ра. Обе­зу­мев­ший гру­зо­вик, ре­вя и мо­та­ясь из сто­ро­ны в сто­ро­ну, не­умо­ли­мо при­бли­жал­ся. Де­вать­ся бы­ло не­ку­да. Сле­ва и спра­ва за­бо­ры. Ме­ж­ду ни­ми уз­кая до­рож­ка. Мой друг при­жал ме­ня к за­бо­ру и за­го­ро­дил со­бой. Ма­ши­на про­еха­ла поч­ти вплот­ную. След ко­лес был воз­ле са­мых его ног. Че­рез не­ко­то­рое вре­мя раз­дал­ся гро­хот, и мо­тор за­глох. По­дой­дя бли­же, мы уви­де­ли раз­ру­шен­ный са­рай и ок­ру­жив­ших ка­би­ну пас­са­жи­ров. У ме­ня так дро­жа­ли но­ги, что я ед­ва дош­ла до до­му.
…………………………..
         За три с по­ло­ви­ной це­лин­ных ме­ся­ца я на­столь­ко ус­пе­ла при­вык­нуть к про­сто­ру и воз­ду­ху, что, вер­нув­шись в Мо­ск­ву, за­ды­ха­лась. Мне не хва­та­ло не­ба, степ­ных за­па­хов, вы­со­ких трав. Я при­вез­ла с со­бой ве­точ­ку су­хой по­лы­ни, спря­та­ла ее в на­во­лоч­ке и но­ча­ми дос­та­ва­ла и ню­ха­ла, тос­куя по сте­пи и небу – мол­ча­ли­вым уча­ст­ни­кам бес­ко­неч­ных про­гу­лок.
         “Ты зна­ешь, мне ка­жет­ся, я люб­лю те­бя”, – ска­зал мне мой друг. “А мне не ка­жет­ся, я прав­да люб­лю те­бя”. Он роб­ко при­кос­нул­ся гу­ба­ми к мо­им гу­бам. Я за­смея­лась: “Целина – шко­ла жиз­ни”.
………………
        
         “Ты по­хож на Ва­на Кли­бер­на”, – ска­за­ла я ему од­наж­ды. Он про­си­ял, и я по­ня­ла, что по­па­ла в точ­ку. Поз­же, уже в Мо­ск­ве, при­ни­мая уча­стие в ин­сти­тут­ских ве­че­рах, мой друг стре­ми­тель­но, как Кли­берн, вы­бе­гал на сце­ну и ис­пол­нял те же, что и он, “Гре­зы люб­ви”. Кли­берн был его ку­ми­ром.
Июнь, то­по­ли­ный пух на ули­цах Мо­ск­вы. I кон­курс Чай­ков­ско­го, кон­сер­ва­то­рия, вдох­но­вен­ная иг­ра мо­ло­до­го дол­го­вя­зо­го американца – все это так не­дав­но и так дав­но. Од­на­ж­ды из чер­ной та­рел­ки, ви­сев­шей на во­ро­тах эле­ва­то­ра, до­нес­лись зву­ки скрип­ки. Иг­рал Да­вид Ой­ст­рах. От­кры­тие се­зо­на в кон­сер­ва­то­рии. Шел хо­лод­ный осен­ний до­ж­дик, а мы стоя­ли под ху­дой кры­шей ка­ко­го-то за­бро­шен­но­го са­рая, не в си­лах ше­вель­нуть­ся. Он об­ни­мал ме­ня за пле­чи и, на­кло­нив­шись к са­мо­му мо­ему уху, ти­хонь­ко под­пе­вал скрип­ке. Не­у­же­ли есть кон­сер­ва­то­рия, мет­ро, те­ле­фон­ные звон­ки, ти­хое ве­чер­нее чте­ние воз­ле на­столь­ной лам­пы, го­ря­чий душ? Го­ря­чий душ – пре­дел меч­та­ний.
…………………
         А я в 18 лет чув­ст­во­ва­ла се­бя ве­те­ра­ном тру­да: по­те­ря­ла часть во­лос и при­об­ре­ла хро­ни­че­ский ра­ди­ку­лит. Это­му чув­ст­ву су­ро­вой бы­ва­ло­сти от­ве­чал и це­лин­ный гимн, со­чи­нен­ный на из­вест­ный мо­тив ста­рин­но­го тан­го на­шим од­но­курс­ни­ком.

Я не знаю, ко­гда в Мо­ск­ву вер­нем­ся,
Но ско­рее все­го, мы здесь за­гнем­ся.
Нас не спа­сут ни фта­ла­зо­лы, ни пур­ге­ны.
Нас схо­ро­нят в сте­пи, нас схо­ро­нят в сте­пи або­ри­ге­ны.
Мно­го на­ших кре­стов тор­чит над сте­пью,
Ог­ра­ж­дая по­ля уг­рю­мой це­пью.
И ти­хо вы­мол­вил пар­торг, идя с по­гос­та:
«К ком­му­низ­му дой­ти, к ком­му­низ­му дой­ти не так уж про­сто».

         Эту пес­ню мы рас­пе­ва­ли и в наш по­след­ний це­лин­ный день, тря­сясь в гру­зо­ви­ке по до­ро­ге на стан­цию, где нас ждал не то­вар­ный со­став, а обыч­ный пас­са­жир­ский по­езд. Мы ри­ну­лись по ва­го­нам, и ко­гда я, на­ко­нец, вы­бра­ла се­бе ме­сто, то об­на­ру­жи­ла, что по­те­ря­ла рюк­зак. Гля­нув в ок­но, я уви­де­ла, что он оди­но­ко сто­ит на пер­ро­не. На­до бы­ло сроч­но за ним бе­жать, но у ме­ня не хва­та­ло ре­ши­мо­сти вый­ти из ва­го­на: а вдруг по­езд тро­нет­ся, и я ос­та­нусь. Мой друг стре­лой вы­ско­чил на пер­рон, схва­тил рюк­зак, и, ед­ва сту­пил на под­нож­ку, мы по­еха­ли.
        МЫ ЕХА­ЛИ ДО­МОЙ. В это труд­но бы­ло по­ве­рить. Все за­во­пи­ли “УРА” и бро­си­лись об­ни­мать­ся. Меч­ты на­ча­ли сбы­вать­ся сра­зу: нам вы­да­ли чис­тое бе­лье. За­сте­лив свою по­стель, я за­лез­ла на вто­рую пол­ку и ста­ла смот­реть в ок­но. На­чи­на­лась жизнь, от ко­то­рой дух за­хва­ты­ва­ло. А еще я вез­ла с со­бой день­ги. Со­всем не­боль­шие, но са­мо­лич­но за­ра­бо­тан­ные. Мне хо­те­лось при­вез­ти их це­ли­ком, чтоб по­хва­стать­ся до­ма, и по­то­му за все три дня пу­ти я не по­тра­ти­ла ни ко­пей­ки, пи­та­ясь ис­клю­чи­тель­но сгу­щен­кой и бе­лым хле­бом. Мы с мо­им дру­гом по­дол­гу стоя­ли в там­бу­ре, ри­суя кар­тин­ки бу­ду­щей жиз­ни.
         Мо­ск­ва, как ее ни жда­ли, воз­ник­ла от­ку­да ни возь­мись. На пер­ро­не тол­пы встре­чаю­щих. Цве­ты, кри­ки, сту­чат в ок­но, тя­нут ру­ки. Мельк­ну­ло ма­ми­но ли­цо. Или мне по­ка­за­лось? Гос­по­ди, ни­как не вы­бе­решь­ся из ва­го­на. На спи­не рюк­зак, в ру­ках сум­ка с ос­тав­шим­ся хле­бом и сгу­щен­кой. Вы­хо­жу из ва­го­на и сра­зу по­па­даю в объ­я­тия. “Де­воч­ка моя”, – ма­ма сме­ет­ся и пла­чет. “Ущип­ни ме­ня”, – про­шу я. “За­чем?” “Ущип­ни, чтоб я по­ня­ла, что это не сон”. Кто-то, не пом­ню кто, взял мой рюк­зак, и мы дви­ну­лись по пер­ро­ну. Ог­ля­нув­шись, я встре­ти­лась гла­за­ми со сво­им дру­гом, ко­то­ро­го тис­ка­ли и тор­мо­ши­ли близ­кие. Ох, мы да­же те­ле­фо­на­ми не об­ме­ня­лись…

Продолжение: эссе «Золотая симфония»:
http://larisamiller.ru/zolsimt.html

Азарий Мессерер:
https://ru.wikipedia.org/wiki/Мессерер,_Азарий_Эммануилович
 

Книга "Золотая симфония" ("Время", 2008) + Аудиодиск

Книга «Золотая симфония» - проза, Аудиодиск – стихи.

«Хоть бы памятку дали какую-то, что ли…» - читает автор:

http://larisamiller.ru/disk3_1.mp3

***

Хоть бы памятку дали какую-то, что ли,

Научили бы как принимать

Эту горькую жизнь и как в случае боли

Эту боль  побыстрее снимать.

Хоть бы дали инструкцию как обращаться

С этой жизнью, как справиться с ней –

Беспощадной и нежной – и как с ней прощаться

На исходе отпущенных дней.

1999

Диск MP3 «Стихи. Проза. Музыка», скачать:

http://larisamiller.ru/audiokniga.html

ПРОЗА:

Золотая симфония

       На "целинные" деньги мы с мамой купили мне платье из парчи (на черном фоне красная искорка) и первые в моей жизни туфли на каблуках. Парча облепляла меня так, что я едва передвигала ноги, а каблуки не слушались и постоянно подворачивались. И все же после телогрейки и сапог мой наряд казался мне верхом изящества.

       Я была в нем и в ТОТ вечер. "К тебе пришли",  -  сказала мама, выразительно глядя на меня. Воюя с парчой и заваливаясь то вправо, то влево, я вышла в коридор и увидела ЕГО. "Боже правый, ты ли это?",  -  старомодно изысканно приветствовала я своего друга. "Как ты нашел меня?" Но, заметив выползающих в коридор соседей, не дожидаясь ответа, потащила его в комнату. Но и здесь мы попали под перекрестный огонь взглядов моих домашних. Посидев для приличия за столом и выпив чаю, мы с облегчением выскочили на улицу и пошли, куда глаза глядят. В те годы по Москве еще можно было гулять в свое удовольствие и беседовать, не повышая голоса. Что мы и делали, если наш сумбурный разговор можно было назвать беседой. Мы вспоминали, как проведя трое суток в тамбуре целинного поезда и болтая о чем угодно, забыли обменяться телефонами и адресами. Он рассказал, как разыскивал меня и наконец нашел через справочное бюро. Темнело, летели листья, мы кружили по окрестным переулкам, возвращались к моему подъезду, заходили внутрь, грелись у батареи, снова оказывались на улице и, наконец, расстались возле моей двери, условившись встретиться завтра.

     Началась "Золотая симфония" московской жизни, о которой мы так мечтали на целине.

     "Филумена Мортурана"  -  первый спектакль, на котором мы вместе. Один из героев поет под гитару: "Ах как мне грустно, грустно, грустно, как я страдаю, как страдаю, страдаю я, страдаю я." "Знаешь, что такое любовь?",  -  говорят на сцене,  -  "Это, когда двое совсем рядом и так близко, что дыхание смешивается." "Слышишь?",  -  шепчет мой друг, касаясь губами моего уха.

       На следующий день идем на Софроницкого. Возле консерватории  -  толпа. Говорят, что маэстро болен и концерт не состоится. Жаль, но не беда. У нас впереди  -  целый вечер и целая жизнь.

       Архангельское. Покрытые осенними листьями дорожки парка. Он греет мои руки своим дыханием. "Ох, чуть не забыл. Я же взял для тебя шерстяные носки." Он достает из кармана носки, которые мама пыталась всучить мне, когда мы уходили из дома. Теперь они очень кстати. Как и термос с горячим чаем, который мы разливаем по кружкам, усевшись на поваленное дерево в укромном уголке парка. "А помнишь, какой чифирь мы пили, когда дежурили ночью возле палатки?" Надо же, и я вспомнила то же самое: обжигающий чай, бесконечное степное небо в густых и ярких звездах, которые постепенно бледнели, а потом и вовсе погасли, уступив место предрассветным краскам.

       Постцелинные каникулы идут к концу. Скоро начнутся занятия. А это значит  -  долгий путь в битком набитом вагоне метро, поездка через все Сокольники на трамвае мимо невысоких деревянных домиков, палисадников, голубятен, вдоль длиннющей ограды парка, мимо остановки с ласковым названием "Майский просек" до нашей прозаической "Институт".

      Впрочем, ничего прозаического не было в тогдашней жизни. Даже запах пережаренных пирожков означал мимолетную встречу с моим другом в буфете. А нудная полуторачасовая лекция по языкознанию  -  возможность ловить в ручное зеркальце его взгляд и улыбку. Надо только сесть в предыдущем ряду слева. Длиннющий хвост в раздевалку  -  это лишняя возможность постоять рядом в очереди, крутя номерок на пальце. А потом  -  дорога через парк Сокольники, которая будет петлять, извиваться, уходить в заросли, выбегать на поляну, снова прятаться в чащу, пока, наконец, не выйдет к воротам парка. И все листья, все золото мира  -  у наших ног.

      Но и разойтись по домам вовсе не означает расстаться. Едва переступаю порог дома  -  звонок: "Поела? Слушай, я сделал потрясающее открытие: на "Посвящение" Листа прекрасно ложится твое имя." Он опускает трубку на крышку рояля и, наигрывая, поет мое имя.

        Шла жизнь, в которой, что ни случись,  -  все к лучшему. И болеть  -  тоже, потому что тогда он придет меня навещать и будет читать мне по-английски Эдгара По, копируя интонации актера с магнитофонной пленки из нашего лингафонного кабинета. А через несколько дней мы пойдем вместе в мою поликлинику и, сидя в длинной очереди к врачу, устроим конкурс на лучший перевод английского стихотворения. Не помню ни автора, ни текста, а лишь первые строчки в собственном неловком переводе: "Мы вместе, и пусть наш нелегок путь, изменчив и неизвестен..." Услышав мой вариант, он разорвал свой, сказав, что я победила.

       "Золотая симфония" продолжалась, и в ней постоянно участвовали листья, которые шелестели, шуршали, бились на ветру, летели навстречу, кружились в воздухе, ложились под ноги. "Ты чудная. Ты даже не понимаешь, какая ты чудная. Только не грусти глазами." А я и не грущу. Что мне грустить, когда все так прекрасно. Вечером идем в Большой на "Лебединое". Танцует великая балерина  -  двоюродная сестра моего друга. У нас контрамарки без мест. Театр переполнен. Тесно прижавшись, стоим в одной из верхних лож. Он знает балет наизусть и время от времени тихонько объясняет мне, неискушенному зрителю, тонкости балетной техники.

       После спектакля в густой толпе движемся к метро. Болтая, спускаемся по ступенькам, но я чувствую, что мой друг чем-то озабочен. "Знаешь,  -  говорит он, замедляя шаги.  -  Что, если мне вернуться? Майка живет возле театра. Мне бы хотелось зайти к ней. Там будут все наши. Ты не обидишься?" Он виновато смотрит на меня. "Если обидишься, я не пойду, правда." "Конечно, иди",  -  как можно беспечнее отвечаю я. Он радостно чмокает меня в щеку и исчезает.

       Именно в тот вечер первой  -  не то обиды, не то досады  -  я сочинила стишок, который так никогда ему и не показала:

                        Мальчишка милый, как люблю я

                        Твой голубой лучистый взгляд,

                        Твою улыбку озорную,

                        Когда ты в чем-то виноват.

                        Мне хочется бродить часами

                        С тобою рядом по Москве,

                        И губы почему-то сами

                        Все улыбаются тебе...

     Воскресное утро. Звонок: "Слушай, ты срочно должна мне помочь. У Майки день рождения, а я не знаю, что дарить. Придумай, пожалуйста." Через минуту звонок: "Придумала? Нет, это не пойдет",  -  говорит он, отвергая мои банальности. "Думай дальше." Звонок: "Слушай, я в панике. Скоро идти, а подарка нет. Что же делать?" Беспомощно молчу, чувствуя себя виноватой и бездарной. Поздно вечером звонок: "Слушай, я сделал феноменальный подарок. Только ты не огорчайся. Я подарил ей нашего Микки-Мауси. Пожалуйста, не расстраивайся. Она так обрадовалась, что даже решила взять его с собой на гастроли. Представляешь, он летит в Америку." Я не верила своим ушам. Он отдал НАШЕГО Микки-Мауси, мышонка в красной шляпе и оранжевых штанах, Ваньку-встаньку со свинцовым грузиком в животе, амулет, с которым я была неразлучна все долгие три с половиной целинных месяца, таская его в кармане телогрейки на работу, на прогулку, в кино, в столовую. В поезде Кокчетав-Москва я подарила его своему другу, сказав, что он станет нашим общим амулетом и будет кочевать от него ко мне и обратно. "Скажи, что ты не обиделась, ну пожалуйста." Я молча повесила трубку.

      "Золотая симфония" стала немного менять тона и краски. Наступила глубокая осень. Шли дожди, прибивая к земле пожухлые листья. Заметно похолодало. Мы стали меньше гулять и больше бегать по кино и концертам.

       В тот вечер мы ходили в кинотеатр, которого уже нет на свете. Было такое уютное заведение в центре Москвы, где показывали хронику и научно-документальное кино. Мы смотрели фильм о I-ом конкурсе Чайковского. На сцену консерватории снова стремительно выбегал высокий, тонкий, романтичный Ван Клиберн. Его длинные нервные пальцы снова касались клавиатуры, утопали в ней, извлекая из нее слышанные-переслышанные и все же неповторимые звуки. А вот и та музыкальная фраза, на которую так удачно ложится мое имя.

       "Ты знаешь, мама наконец хочет с тобой познакомиться,  -  сказал мой друг, едва мы вышли на улицу.  -  Давай зайдем. Отсюда рукой подать." Я этого ждала и боялась. Я знала, что он живет в новом роскошном композиторском доме. Том самом, куда не так давно переехали наши с мамой давние друзья. Я бывала в их помпезной, богато обставленной квартире, которая, как небо от земли, отличалась от прежней  -  тесной в двухэтажной деревянной развалюхе на окраине города. Поселившись в новом доме, наши друзья изменились не меньше, чем их жилплощадь, и общаться с ними стало так же трудно, как ступать на их зеркальный паркет или сидеть за массивным столом с крахмальной скатертью. Я боялась этого дома и не доверяла ему.

       "Не надо отказываться,  -  горячился мой друг.  -  Мама обидится. Зачем тебе с самого начала портить с ней отношения?" "Потом, потом",  -  малодушно повторяла я. Придя ко мне, он позвонил маме, сказав, что у меня страшно разболелась голова. В трубке раздался певучий громкий голос: "Пусть примет тройчатку. А ты езжай домой. Что тебе там делать, если у нее голова болит?"

      Встреча состоялась через неделю. Я шла, как на казнь. Знакомый переулок, знакомый дом, необъятный подъезд с важным лифтером, просторный лифт. А вот и квартира. Господи, убежать бы, куда глаза глядят. Дверь открыла невысокая ухоженная женщина с яркой помадой на губах и пучком темных волос на затылке. Следом за ней вышел пожилой солидный мужчина в белой сорочке  -  отчим моего друга. Приветствия, улыбки, и я  -  в гостиной, точно за таким столом, какого боялась  -  массивным с крахмальной скатертью. За чаем с пирожными идет беседа, в которой мне надо, ох, как надо принять участие. Я чувствую это по умоляющим и тревожным взглядам моего друга. Наконец выдавливаю из себя фразу, которая повисает в воздухе. Нет, лучше молчать. Пусть говорят другие. Мать моего друга  -  профессиональный лектор. Речь ее льется легко и плавно. Разговаривая, она то смотрится в стекло стоящего напротив серванта, то улыбается мужу, который бросает на нее восхищенные взгляды. Они молодожены, и это видно.

       "Пойдем в другую комнату. Я хочу тебе что-то показать,"  -  предложил мой друг, и я с радостью за ним последовала, спиной чувствуя взгляды. Усадив меня на диван, мой друг достал из шкафа груду альбомов с фотографиями, связки писем, папки и все это свалил мне на колени.

        Наступил долгожданный момент. Наконец он может показать мне то, о чем столько рассказывал. "Смотри, узнаёшь?" С многочисленных газетных вырезок на меня глядело ангелоподобное дитя в светлых кудряшках. Это кадры из фильма "Пятнадцатилетний капитан", в котором он снимался ребенком в эпизодической роли. "Помнишь сценку, где я бросаю Джеку яблоко, и он слету насаживает его на нож? На самом деле, на нож он насаживал запасное яблоко, а мое даже не пытался поймать. Я был потрясен, когда увидел как это делается, и всем говорил, что кино  -  сплошное надувательство". Он развязал сверток, и на колени посыпались бумажки, испещренные детскими каракулями  -  письма благодарных и восхищенных юных зрителей. А вот семейные альбомы, где тот же ангелочек на коленях у собственной мамы, фотографии родственников  -  именитых и не очень. Мы сидим, склонившись над драгоценным архивом, а рядом стоит нарядный блестящий рояль  -  неизменный свидетель и участник наших бесконечных телефонных разговоров.

        В комнату вошла мать. "Мы собираемся в гости,  -  растягивая слова, громко сообщила она.  -  Каковы ваши планы?" Я подняла голову и увидела, что она расстегивает блузку. Оставшись в нарядной кружевной комбинации и распустив волосы, она неторопливо ходила по комнате, примеряя серьги, бусы, пудрясь, причесываясь. "Пойдем погуляем,"  -  предложил мой друг.

       Боже, как хорошо на улице, как легко дышится. Ко мне опять вернулся дар речи. Мы смеялись, болтали, дурачились. Расстались поздно. Он поцеловал меня на прощанье и ушел своей летящей ванклиберновской походкой.

        На следующий день встретились, как обычно, после занятий. Из-за дождя не пошли пешком, а поехали на трамвае. Сев на свободное место и положив себе на колени его папку, я принялась рассказывать что-то смешное о собрании нашей группы, но вдруг осеклась. На меня смотрели потухшие чужие глаза. "Что случилось?",  -  испуганно спросила я. "Ничего, просто не выспался." В метро на переходе мы расстались. Он сказал, что мама просила притти пораньше. Дальше я поехала одна. Стоя в вагоне, смотрела в черные окна поезда, а когда очнулась, поняла, что проехала свою станцию.

        В тот день телефон молчал. Мой друг позвонил только поздно вечером и сказал, что был страшно занят  -  бегал по маминым делам: забирал в библиотеке книжки, носил машинистке статью. Наступила пауза. "Все-таки что случилось?",  -  сдавленным голосом спросила я. Он помолчал, как бы собираясь с силами. "Вчера, когда я вернулся, мама устроила скандал, сказала, что пора все это кончать и надо заниматься. Я же говорил тебе, что не стоит с самого начала портить с ней отношения. Помнишь тот вечер, когда ты отказалась к нам пойти?" Я молчала. "Не расстраивайся, все будет как прежде",  -  дрогнувшим голосом сказал он.

        Но "как прежде" не получалось. Все было так, да не так. Как в той игре, где просят найти десять отличий на двух почти идентичных картинках. На обеих  -  Большой зал консерватории, привычные места в бельэтаже слева, двое сидят рядом. Но на первой он смотрит на нее, а на второй  -  на сцену. На первой он перебирает ее пальцы, на второй  -  теребит программку. На первой, едва она открывает рот, он ловит каждое ее слово, на второй  -  не поворачивает головы.

        Наступили зимние каникулы. Он пригласил меня на спектакль, в котором играла его тетя. Когда я сняла пальто, он ахнул: "Господи, что это на тебе? Что за дикий цвет?" На мне было новое платье, сшитое из бабушкиных запасов  -  из шерстяного отреза оранжевого цвета. Я мечтала его поразить и поразила. Во время антракта он умолял меня не выходить в фойе: "В этом платье нельзя появляться на людях, понимаешь? Я скоро вернусь." Он появился, когда уже погас свет. "Смотри, что я принес",  -  шепнул он и высыпал мне на колени горсть конфет. В награду за послушание.

        А потом наступило лето. Мы с мамой уехали в Кисловодск. Отдых наш был активным: прогулка в горы, библиотека, концерты. Но я ждала только одного  -  похода на почту за письмами. Он прислал два письма. В первом советовал сходить на место дуэли Печорина и подробно рассказывал, как его найти. А во втором и последнем сообщал, что случилось несчастье: скоропостижно скончался отчим. "Мы теперь будем с мамой большими друзьями",  -  писал он. А кончал так: "Помнишь песенку, которую ты пела на целине: Que sera, sera, whatever will be, will be... Я нашел хороший вольный перевод: Как-то должно быть. Ведь не может быть, чтоб никак не было."

        И снова осень. Метро Сокольники. 10-й трамвай. Майский просек. Институт. Лекция. Он сидит на своем обычном месте на один ряд выше, и я могу поймать в зеркальце его лицо. После занятий идем через парк. Знакомый пруд, знакомые дорожки. Он рассказывает, как жил все это время. Задает вопросы. Разговор не клеится. "Что ж ты так редко писал?" Мы сели на скамейку. "Знаешь, этот год был для меня очень трудным. Я не хотел тебе говорить всего, но мама каждый день выливала на тебя ушаты грязи." "Какой грязи? Ведь она меня совсем не знает." "Не важно. Она говорила чепуху: что-то про походку, криво зашитый чулок и стоптанные туфли. Но ведь это действует, когда каждый день одно и тоже. В общем, ты прости, но все изменилось". Я запрокинула голову, чтоб сдержать слезы. Не было сил подняться. Время шло. "Пойдем",  -  тихо сказал он и протянул мне руку. Мы медленно побрели к метро.

       Переступив порог дома, я поняла, что отныне телефон будет молчать вечно. Кто бы ни позвонил. И вообще, больше ничего не будет. Никогда. Nevermore, как у Эдгара По, которого он мне читал.

       Вечером пришла мама. Взглянув на меня, испуганно спросила: "Что случилось?" Я молчала. "Ну поди ко мне скорей. Что случилось?" Она посадила меня на колени и стала качать, как маленькую. "Ну скажи скорей, ну скажи." И тут меня прорвало. Я затряслась, забилась, слезы хлынули градом. "Что с тобой, девочка? Неужели ты из-за него? Неужели? Ну разве так можно? Ты же маленькая. У тебя все впереди. Ну постой, постой. Объясни, что случилось. Что у вас было? Ну скажи, что у вас было? Так убиваться можно только, если у вас что-то было. Ну скажи, что у вас было?" "Ни-че-го не бы-ло,  -  выдавила я.  -  Ничего не было". И сползши с маминых колен уткнулась лицом в подушку.

       Потекли черные дни и черные годы. Но и черные, они были в светлую искорку, как мое парчовое платье, которое я давно перестала носить. Такой искоркой был его мелькнувший на лестнице голубой костюм, случайно перехваченный на лекции сияющий взгляд, сверкнувшая в коридоре улыбка. Мы редко говорили. Он не знал, как ко мне обращаться: полным именем звать не привык, а ласковым, домашним не решался.

      В ту осень, когда мы расстались, я однажды вышла из института с подружкой. Шел дождь. Было слякотно и промозгло. Мы стояли на остановке. Наконец, показался трамвай. "А что, если я под него брошусь?"  -  усмехнулась я.  -  "Ну что ж. Все скажут: она бросилась под трамвай, потому, что ОН ее бросил." "Нет, только не это",  -  с ужасом подумала я.

      Несколько лет спустя я прочла замечательный рассказ о погибшей любви (к стыду своему, не помню ни автора, ни названия.) В нем была такая строчка (цитирую по памяти): "Кораблик по имени Катя стремительно от него уплывал." Прочтя эту фразу, я вспомнила Сокольники, конец занятий, толпу студентов у выхода и то, как мимо меня стремительно пронесся мой уже бывший друг и вскочил в уходящий трамвай. Я еще несколько секунд видела его светлые волосы и голубой костюм.

       "Ах, как мне грустно, грустно, грустно, как я страдаю, как страдаю, страдаю я, страдаю я." Песенка, которая звучала в начале нашей Золотой симфонии, оказалась пророческой. Хотя, какое уж там пророчество. Наверное, только так и должна кончаться первая любовь. Обычная и неповторимая.

                                                * * *

                                  У всех свои Сокольники

                                  И свой осенний лес.

                                  Тропинки в нем окольные,

                                  Верхушки до небес.

                                  С любовью угловатой,

                                  С ее вихрами-косами

                                  Бродили мы когда-то

                                  В дождях и листьях осени.

                                  Сокольники осенние,

                                  Тропинки наугад,

                                  Стал чьим-то откровением

                                  И этот листопад.

--------------------                                                                                  

Из книги «Золотая симфония»

М.: «Время», 2008

http://larisamiller.ru/zolsimkniga.html

(no subject)

* * *
Не умираем никогда.
Несутся мимо электрички,
Шуршит трава, щебечут птички,
Поют электропровода.

Шумят эдемские сады,
Струится облачное млеко.
Июньский день. Начало века.
На тропах влажные следы.
2005
Стихи 2002-2005 гг. из сборника
«Сто оттенков травы и воды…»
(М.: «Время», 2006):
http://larisamiller.ru/100ott.html

(no subject)

Лариса Миллер, «Не умираем никогда…», читает Автор:
https://www.dropbox.com/s/e9wo1o1gveiela0/44_Ne_umiraem_nikogda.mp3

* * *
Не умираем никогда.
Несутся мимо электрички,
Шуршит трава, щебечут птички,
Поют электропровода.

Шумят эдемские сады,
Струится облачное млеко.
Июньский день. Начало века.
На тропах влажные следы.


* * *
Облака, что живут в небесах, там же и умирают.
Умирают легко и шутя и как будто играют.
То плывут, то летают, то вдруг на закате алеют,
А потом исчезают, не мучаются, не болеют.

(no subject)

***
Что дальше? А дальше в щебечущем мае
Поедем куда-нибудь в звонком трамвае.
Продаст нам кондуктор счастливый билет.
Ты знаешь, куда мы поедем? Я – нет.
Но будет маршрут непременно удачным,
И солнечный зайчик в трамвае прозрачном,
Сменив много окон и множество мест,
Проедет весь путь, не платя за проезд.
2012

* * *
Дни весенние горчат.
Души с жадностью галчат
Ждут от жизни сладкой крошки.
И прозрачен свет в окошке,
И чего-то жаль до слез —
Это авитаминоз.
Это мартовская вялость.
И нужна всего лишь малость —
Витамины БЭ да ЦЭ
И не думать о конце,
Уповать на перемены,
Покупая цикламены.
Жизнь берет на поводок
И выводит на ледок.
На ледок ведет непрочный,
А под ним ручей проточный.
У весны уста в меду.
У нее на поводу
Всякий, кто на сладость падок.
А весенний голос сладок.
Шепчет: “Свет моих очей”,
В ледяной швырнув ручей.
1980
-----------------------
- Вспомогательная информация к блогу «Стихи гуськом»: полное собрание, статистика посещений, электронные книги, видеозаписи, аудиозаписи, публикации, рецензии, некоторые отклики в блогах:
http://www.larisamiller.ru/vsp_inf.html#6

(no subject)

* * *

Но в хаосе надо за что-то держаться,

А пальцы устали и могут разжаться.

Держаться бы надо за вехи земные,

Которых не смыли дожди проливные,

За ежесекундный простой распорядок

С настольною лампой над кипой тетрадок,

С часами на стенке, поющими звонко,

За старое фото и руку ребенка.

                                                1989               


Немного прозы:

ОСТРОВОК БЕЗОПАСНОСТИ

(Из книги "Заметки, записи, штрихи")

 

В вагоне было полно народу. На Курской стало еще больше: вошли люди с тюками, чемоданами. Мне повезло: я сидела. А напротив меня сидели мать с дочерью. Они тихо беседовали. Не знаю почему, но мне все время хотелось наблюдать за ними, и я была рада, когда толпа поредела.

Мать казалась немолодой и усталой, а девочка-подросток как-то странно произносила слова и слегка дергала головой. Я не слышала, что она говорила, но видела, как неестественно двигались ее губы и плыл взгляд. Если бы не это, девочку можно было бы назвать хорошенькой. Но вовсе не особенности ее внешности привлекли мое внимание, а то, как мать и дочь общались. Им было хорошо вдвоем. Они держались за руки и разговаривали, наклонившись друг к другу. В какой-то момент женщина достала из сумки книгу и что-то показала девочке. Обе засмеялись. И казалось, что все это происходит не в душном переполненном вагоне в час пик, а в тихой комнате при уютном свете настольной лампы. Повеяло чем-то давно забытым, далеким послевоенным детством, когда долгими зимними вечерами мама читала мне вслух, бабушка штопала, а дедушка дремал, прикрыв лицо газетой.

Не странно ли, что в те, отнюдь не идиллические, времена могло быть хорошо и покойно? Но идиллических времен не бывает. Тем более в России. И наверное, что бы ни происходило вокруг, главное - микрокосмос. Никакого открытия тут нет, но до чего же это трудно - создать и сохранить островок безопасности, если не безопасности, то тепла и доверия, среди огромного, бурлящего, чреватого катаклизмами мира. Выходя из вагона, я в последний раз оглянулась на такой островок, образованный двумя не самыми счастливыми людьми. Унося с собой частицу их ауры, я шла и улыбалась, почти не замечая ни толчеи, ни шума.
 
1995