Category: театр

Category was added automatically. Read all entries about "театр".

(no subject)

Суббота – новые стихи.
О спектакле «Считалка».

***
Мне с этим днём легко ужиться.
Он так мне на душу ложится
Своей звенящей тишиной
И тем, что снег идёт стеной -
Сквозной, струящейся, подвижной.
Да будет смерть скоропостижной,
Коль без неё не обойтись.
Да будет снежной даль и высь,
Когда внезапное случится.
Да будет радостью лучиться
Мир, не заметив, что меня
Не стало вдруг средь бела дня.
Но лучше, чтоб меня хватились,
Со мной обратно воротились,
И, тьме меня не уступив,
Мне говорили, обступив:
"Как хорошо, что ты вернулась,
Что ты так быстро обернулась".

***
Стихи уже есть, и тетрадка готова,
Но нету пока ни единого слова.
Стишок уже есть. Он звучит и поёт,
Всего только слов ему не достаёт.
И я на слова объявляю охоту.
О, я обожаю такую работу.
И бегаю я, как Набоков с сачком,
И падает слово на землю ничком,
И я осторожно его подбираю,
Держу и от счастья почти обмираю.
Держу его нежно, почти не дышу,
Пока до тетрадки его доношу.
Теперь предстоит непростая задача:
Увидеть, что каждое слово - удача,
Увериться в том, что словесная рать
Готова от счастья со мной обмирать,
И слову, что я на охоте добыла,
Я чудом добавила страсти и пыла.

***
Безымянному другу.
1.
Не буду я с тобой дружить.
Ведь ты прикажешь долго жить.
Возьмёшь и долго жить прикажешь,
Чем нам дурной пример покажешь.
Ведь ты гарантий не даёшь,
Что никогда не подведёшь,
Что никогда нас не покинешь,
Не бросишь, не уйдёшь, не сгинешь.
Вот если б мог ты клятву дать,
Что нас не будешь покидать,
То, поступая человечно,
Я б тоже поклялась жить вечно,
Мы подружились бы тогда
И стали не разлей вода.

2.
Зачем с тобой дружить?
Ведь ты меня покинешь.
Возьмёшь в какой-то миг
И, не прощаясь, сгинешь.
Зачем с тобой дружить?
Ведь ты же друг неверный,
Поскольку смертный ты,
А, значит, эфемерный.
Возьмёшь и подведёшь.
И сколько б дни не длились,
Однажды не придёшь
Куда договорились.
И чтобы мне самой
Не подвести кого-то,
Я летом и зимой
Лечить стараюсь что-то.

***
До понедельника дожить -
Какая трудная задача,
Какая редкая удача,
Её ведь надо заслужить:
Нырнуть во тьму и не пропасть,
Не утонуть и не разбиться,
К чему-то прочному прибиться
И в завтра светлое попасть.
И, хоть внушает вороньё,
Что жизнь - не игры, не бирюльки,
Но с крыши падают сосульки,
Минуя темечко моё.

***
А. М.

А тот, с кем я мечтала объясниться,
Сошёл на нет и перестал мне сниться.
А тот, кому хотела столько лет
Всё объяснить, увы, сошёл на нет.
А повод был, наверно, пустяковым,
И разговор бы вышел бестолковым,
А жизнь распорядилась, как могла:
Я - на свету, ЕГО накрыла мгла.
И всё, что мне покоя не давало,
Жизнь, не спросясь, куда-то подевала,
И не пойму - грустить иль ликовать,
Что смеет жизнь судьбу мою ковать
И беспардонно мной распоряжаться.
Но ведь и строки, что на лист ложатся
И по странице движутся, струясь,
Она ведь тоже дарит, не спросясь.
И, слава богу, дарит регулярно,
За что я ей безмерно благодарна.

***
Но кто-то нам голову должен морочить,
Успех обещать и удачу пророчить.
Но кто-то ведь должен нам пудрить мозги,
Иначе во тьме не увидим ни зги,
И дни наши станут сплошной безнадёгой.
Ведь кто-нибудь должен служить нам подмогой
И щедро нам на уши вешать лапшу.
Поэтому, собственно, я и пишу.
Пишу я стишки большей частью в мажоре.
Полно без меня тех, кто пишет в миноре.
Должна я признаться, что жизни самой
Стишок временами так нравится мой,
Что мне она вторит, порой подпевает,
О собственных травмах своих забывает,
И рада-радёшенька мне подыграть
И рифму удачную мне подобрать.
А в этот укутанный в снег понедельник
Она вообще мой счастливый подельник,
Сообщник, союзник, соратник во всём,
И вздор этот нежный мы вместе несём.

***
А жизнь в своём репертуаре -
Она из света и из хмари,
Она темна, она светла,
Сгорают дни её дотла,
На наших лицах пляшут блики.
У жизни есть талант великий
При шансах явно нулевых
Остаться всё-таки в живых,
А значит, ко всему готовой,
Непредсказуемой и новой.

***
Как хорошо, что есть "потом",
Что есть прекрасная на диво
Мерцающая перспектива,
И что в неведенье святом
По части слов "рубеж, черта,
Рубеж, черта, предел, граница"
Мы продолжаем жить, искриться,
Забыв, что гибельно крута
Тропа на склоне дней и лет,
И перспективы больше нет.

***
А смерть - никакое она не событие.
Событие - это догадка, наитие,
Соитие слов в небывалых стихах,
И в сад зачарованный окон открытие,
Чтоб глянул из окон и выкрикнул: "Ах!"
Вот если бы смерть означала продление
И смену всего, и всего обновление,
И новую жизнь означала б она,
Где есть и наитие, и вдохновение,
ГлубИны без меры и выси без дна,
Была бы она новой жизни зачатие,
Мы ей бы навстречу открыли объятия.

***
Почему, не пойму, я так поздно очнулась
И так поздно я в сторону счастья качнулась?
Почему в позднем возрасте вдруг обрела,
Выражаясь красиво, два гибких крыла?
Почему в годы юные так унывала,
Так тревожно спала, так печально дневала?
Было столько немереных сил на веку,
А теперь даже крылья с трудом волоку,
Не летаю на них, а тащу за собою.
Не вхожу в новый день, а беру его с бою.
Почему всё так поздно, всё так невпопад?
Вдруг влюбилась в рассвет, когда близок закат.

***
Все во всех влюблены: дерева - в облака,
В белый лист влюблена стиховая строка,
Музыкант безнадёжно влюблён в тишину,
Тишина - в музыкальную фразу одну.
Ну а я - в скоротечность текущего дня,
Даже если влюблён этот день не в меня.

-------------------------------------------
Несколько дней назад в «Боярских Палатах СТД» я посмотрела спектакль «Считалка» - и не заметила, как прошли эти крайне напряженные полтора часа. Ниже мой отклик:

"Считалка" - спектакль, поставленный молодым режиссером Женей Беркович, разыгранный молодыми актерами по повести молодой грузинской писательницы Тамты Мелашвили. После трижды повторенного эпитета "молодой", естественно было бы ожидать, что это спектакль о любви. Но он не о любви. Он о войне. А точнее, о грузино-абхазском конфликте. Хотя лучше не уточнять, потому что спектакль имеет вселенское звучание. Он о войне вообще. О патологии ее. О вещах немыслимых и невыносимых, ломающих душу, психику, то есть, жизнь. Можно даже сказать, что это действительно спектакль о любви. О любви к жизни. Все эти юные люди хотят жить. И пытаются жить несмотря и невзирая. Пытаются дружить, петь, танцевать, слушать любимую музыку. Делать то, что почти невыполнимо в условиях войны. Актеры играют с полной отдачей. И хорошо, что спектакль короткий. Именно поэтому он имеет ударную силу. Рефрен спектакля - жить, жить, жить. Эти юные души родились, чтобы жить. Не отнимайте у них эту возможность!
Лариса Миллер
См. также:
http://oteatre.info/berkovich-spektakl-o-gruzino-abhazskom-konflikte/

(no subject)

Из книги «Золотая симфония», М.: «Время», 2008

«Вот какая здесь кормёжка…» - читает автор
http://larisamiller.ru/disk2_70.mp3

ПРОЗА:

Фея времён года
Из раздела «Героини ненаписанных романов»

      В чём она была тогда на сцене?  Кажется, в чёрном трико. Гибкая, тонкая, она играла фею в спектакле “Времена Года”, поставленном студией пластической драмы (не уверена, что студия называлась именно так). В спектакле звучала музыка Вивальди, которая  нынче весьма популярна в американских супермаркетах, где, наверное, часто бывает Фея, переселившаяся в Штаты лет десять назад. Приятно ли ей  постоянно слышать столь знакомую музыку?  Вспоминает ли она конец  7О-ых, когда играла на сцене популярной тогда студии пластики?
      “Знаешь, я так устаю от всех своих нагрузок, что просто стоя сплю”, - написала она мне из Штатов. Наверное, при такой усталости и вспоминать нет сил. Да и зачем вспоминать? Йоги считают это занятие бесплодным и бесполезным. Так предадимся же ему – этому бесполезному занятию, которое одно только и способно объяснить нам, что происходит внутри и  вокруг нас. А потому я направляю луч памяти на сцену, где хрупкий принц тщетно пытается всучить красную розу очередному объекту своей любви: то сумасбродной, розовой, как поросёнок, принцессе, то похожей на фарфоровую куклу дочери китайского мандарина, то бесстрашной и бессердечной, закованной в латы  воительнице. Зима сменяется весной, весна летом, лето осенью, а  принц,  всё страдает и странствует в поисках счастья, в упор не видя преданно любящую его Фею Времён Года. Вот она, вовлекая его в свой танец, снежным вихрем носится по сцене, вот медленно вращается в веночке из полевых цветов, вот, утягивая его за собой, неистово кружится, подобно гонимым ветром  осенним листьям. А принц – он с ней и не с ней. С ней – потому что она - это снег, трава, листья. Не с ней - потому что это всего лишь снег, трава, листья, то есть некая данность, нечто само собой разумеющееся. Как она - Фея может убедить его в том, что и весенний хаос, и летнее многоцветье, и снежный вихрь -  всё это ему, ему, от которого ей нужна самая малость - чтоб он подарил ей свою красную розу?  Но этого никогда не случится, потому что он относится к ней как к погоде и, в очередной раз  влюбляясь, рассеянно грызёт протянутую ему Феей травинку.
          После спектакля моя спутница повела меня за кулисы знакомиться с Феей, которую хорошо знала. Я ожидала увидеть богемного вида примадонну, а увидела приветливую молодую женщину, которая, протянув мне руку, человечьим голосом сказала:  “Марта”. Мы похвалили спектакль и её игру. “Вам понравилось? Правда понравилось?”, - радостно переспросила она.  По коридору прошли  еще не успевшие разгримироваться аист с аистихой, в углу курили принц с китайским мандарином. Несли какие-то громоздкие коробки, приборы. Кто-то с кем-то о чём-то торопливо договаривался. “Вы, наверное, едва стоите на ногах.  Не будем Вас больше держать”.  “Нет-нет. Я очень рада, что вы пришли. Мы обязательно увидимся. Я знаю, что Вы пишете стихи и очень хотела бы их почитать”. “Конечно, я подарю Вам книжку”.
   “Это Фея. Узнаёшь?”, - спросила я сына, когда Марта впервые пришла к нам в гости. Сын смотрел на неё во все глаза. К тому времени я успела сводить на спектакль почти всех своих друзей и близких. Во мне непрерывно звучала музыка Вивальди, а теперь и сама Фея пожаловала. Она сидела в кресле и слушала мои стихи. “Хочешь  я пластически изображу какую-нибудь стихотворную строку? Мы это часто практикуем во время занятий. Скажи какую”. “Печаль моя светла. Печаль моя полна тобою”, - предложила я. Марта встала, сбросила толстый свитер и, на секунду задумавшись, закрыла лицо руками. Потом откинулась назад, наклонилась вперёд и, наконец, медленно отведя руки от лица, устремила взгляд в пространство, в котором жил её (если бы ЕЁ!) принц.
    “Знаешь, - говорила она мне в одну из наших  встреч, - я жить не хотела, когда он ушёл. В крайнем случае я готова была что-нибудь с собой сделать”. Это  “в крайнем случае”  она употребляла к месту и не к месту. Родным её языком был литовский, и  до восемнадцати лет она жила в маленьком литовском городке, где русская соседка, привязавшись к  девочке, проводила в беседах с ней целые часы. Отсюда и беглый русский и почти полное отсутствие акцента. Разве что слегка редуцированные гласные и некоторые невпопад употребляемые слова. “Спасло меня только то, что я перешла в другую труппу, - говорила Марта, - если бы  осталась на прежнем месте и встречалась с ним  каждый день… До сих пор не пойму, как я выжила. Знаешь, когда мы её впервые увидели – его теперешнюю жену, она ему активно не понравилась. Он всё приставал ко мне: “Что у неё с лицом? Почему у нее такая  кожа? Она что – рябая?” И я, как дура, её защищала: “Ну что ты хочешь? Чем она виновата? В крайнем случае не хуже других”. И вдруг однажды как обухом по голове: “Знаешь, я ухожу к ней. Прости, но так получилось”. Я выбежала из дома в чём была. Где ходила, что делала, как назад вернулась – ничего не помню. Не спала, не ела. Только курила. Сейчас уже легче –  пять лет прошло. И всё же иногда сердце ноет, ноет и тоска такая”.
       Как-то раз Марта позвала меня на прогон нового спектакля, где у неё была небольшая роль. Она играла мать скульптора, которая, сама того не желая,  мешает ему жить, мучая  своей  неустанной заботой. Сын  борется с ней, пытаясь освободиться от её мелочной опеки и чрезмерной  любви, чтоб, освободившись… лепить её скульптуру. В каждом его движении одержимость и мощь. Изгнав мать, он заполняет ею свою жизнь и, встаёт на колени перед завершённой скульптурой. Что это - позднее раскаяние, прозрение? Но окажись мать рядом, он, скорей всего, снова  прогонит её. Ему необходима  свобода от тесных  уз и назойливой  реальности, чтоб превратить эту реальность в произведение искусства.
        Но какую бы роль Марта не играла, я видела в ней фею. Когда-то в одной французской книге я читала о женщине настолько гибкой и тонкой, что она походила на чёрточку. Готическая фигурка Марты в чёрном трико была такой чёрточкой, таким  лёгким, летучим штрихом.
     Однажды Марта взяла меня с собой на репетицию, которой предшествовала  разминка. Продемонстрировав   несколько движений, руководитель,  щёлкнув пальцами, предлагал актёрам  поменять позу. Щёлк – одна поза, щёлк – другая, щёлк – третья. Темп убыстряется, и движения, сменяя друг друга, сливаются в одно. Гибче, гибче, быстрее, легче, держите темп. А теперь глиссандо. И никакого залипания на одной  ноте, всё летит, всё движется. Как в жизни. Щёлк - зима, щёлк - лето, щёлк - и Марта  замужем.  Вот уже и дочка  родилась. Пройдёт несколько лет, и девочка станет такой же гибкой  и длинноногой, как её мать. К тому же она окажется исключительно музыкальной. С ней будет заниматься музыкой бабушка, а позже, - когда жизнь опять сделает “щёлк”, -  человек, про которого Марта несколько высокопарно скажет мне: “Это мужчина моей жизни”.  Но щелчки судьбы – они ведь весьма болезненны. Щёлк – и “мужчина её жизни”, измучив Марту перепадами настроения, приступами язвенной болезни, взаимоотношениями с прежними  женами, уезжает на Запад. Он пишет ей оттуда и даже присылает деньги, но Марта  одна. Нет, не одна. Теперь  у неё дочь  и щенок, который приблудился к ней во время каких-то гастролей. Он знал, что делал: ведь она – Фея времен года, то есть душа флоры и фауны.
        Но фея ли она? Разве фея может перестать быть феей? Разве актёр может покинуть театр?
       “Я больше не могу, - сказала она, - я стала истеричкой”. “Но как ты будешь жить без сцены?” “Вот так и буду. В крайнем случае  подлечу спину”. Марта стала меняться на глазах. Из гибкой лозы она превратилась в даму с красивыми формами. Она перестала испытывать постоянный голод и хроническую усталость. Она начала печь пироги и готовить цепелины - картофельные оладьи с творогом – фирменное литовское блюдо. Однажды, когда мы сидели на её уютной кухне, по радио зазвучали “Времена года”. Я в страхе посмотрела на Марту, ожидая взрыва эмоций, сама не знаю каких. Ведь это был голос прежней жизни, каторжной, безумной, но неповторимо яркой. К моему великому удивлению Марта продолжала спокойно чистить картошку. “Узнаёшь?”, - спросила я, кивнув на приёмник. “Конечно, - ответила она ровным голосом, - здесь мы скользим, взявшись за руки, помнишь?” Как  не помнить. Я смотрела этот спектакль несметное количество раз и помню всё: и бег, и скольжение, и весеннее ликование, и похороны аистихи, и… Короче говоря, помню всё.
      Однажды она позвонила мне почти ночью: “Прости, что я так поздно. Но ты знаешь, мой бывший муж собирается уезжать в Штаты и зовёт нас с собой. Он хочет, чтоб дочка была рядом с ним и считает, что ей там  будет лучше. Как  ты думаешь, стоит ли мне всё это затевать? Он говорит, что поможет”. “Ну если поможет…”.
    Нет, она не Фея. Она – железная женщина. У неё  стальные мышцы и  сильные руки, которыми она будет драить полы и мыть лестницы в американских домах, чтоб обеспечить себя и дочку. Эти её сильные руки до сих пор помнит мой сын. Двадцать лет назад, когда мы вместе жили на даче, Марта вдруг схватила его, сунула под мышку и с диким гиканьем побежала по тропинке. Крепко зажатый и слегка придушенный   малыш  был абсолютно уверен, что его уносит Баба Яга. Эта роль ей действительно отлично удавалась. Уйдя из театра, Марта организовала в своём доме детскую танцевальную студию и каждый год устраивала новогодние спектакли, в которых играла Ведьму. Она так страшно хохотала, так вращала подведенными глазами, так натурально летала на метле, что дети визжали  от ужаса и восторга.
        Из Штатов она  прислала мне два или три письма. Писала, что много работает, но ни о чем не жалеет. “В крайнем случае дочка Яна учится в хорошей школе, вполне овладела английским, танцует и занимается музыкой”. В письмо были вложены фотографии: вот их дом  на берегу океана, вот Яна в национальном костюме на празднике литовской общины. Вот они обе – мать и дочь. Кто из них Яна, кто Марта? Обе юные  и стройные. Яна, Марта, Март, Январь – смена времён года, смена декораций, перемена участи.
     Как-то ночью в нашей квартире раздался звонок.  Звонила Марта. То ли она забыла, что  у нас ночь, то ли вообще часов не наблюдала. Сын, который подошёл к телефону, не решился меня будить, зная, что я принимаю на ночь снотворное. Мы ещё раза два обменялись письмами и замолчали.  Где она  сейчас? Как - где? В самом надёжном месте – в моей памяти, вмещающей тьму разных образов, событий и времён. Там всё ещё длится тот беспросветный  мартовский день, когда умерла моя  мама. Марта приехала ко мне и, не говоря ни слова, не пытаясь ни утешить, ни отвлечь, обняла за плечи и по-деревенски, по-бабьи завыла. А мне ничего другого и не надо было. Я хотела только одного - выплакаться, и она дала мне такую возможность.
      А вот мой день рождения, на который она пришла  с букетом каких-то полупризрачных сухих трав и собственным рисунком, сделанным тушью. “Это – фантазия на тему твоего стихотворения. Угадай какого”. Я долго всматривалась в переплетающиеся и расходящиеся абстрактные линии, но так и не угадала.  Она дарила мне множество своих рисунков, которыми одно время  сильно увлекалась. Все они напоминали её танец: удлинённые гибкие линии  переплетались,   расходились,  свивались в кольцо, снова расходились. И как она может жить без танца, без сцены? Вот так и может. Она много чего может. Может, уехав из Литвы, обосноваться в Армении, потом в Москве, потом в Штатах. “Я, наверное, начисто лишена ностальгии, - говорила она, - легко обживаюсь на новом месте. Я и в поезде могу жить. Повешу картины на стену, занавески на окна, брошу что-нибудь пёстрое на лежанку – и дома”.
     Кто же она? – Фея? Баба Яга? Железная  женщина?  И то, и другое, и третья. Зачем ей театр? Весь мир – театр, где у неё тьма ролей. Мне нравилось смотреть на Марту, когда она проводила  разминку перед началом репетиции.  Волевая, сильная, она звонко щёлкала пальцами, приказывая всем повторять за ней: щёлк – и она висит, как бельё на верёвке, щёлк – и тянется ввысь, как шпиль готического собора, щёлк – и кисти сжаты  наручниками, щёлк – и становится темно от крыльев. Вон их сколько – больших, шуршащих. Ещё секунда, и  полетим. Так её, - судьбу. Так её, так её. Пусть знает, кто здесь хозяин. Нет никаких наручников – есть крылья. Нет ностальгии – есть свобода. Нет тоски, нет отчаяния. Есть амазонка с хлыстом, которая повелевает.    

(no subject)

Следующий пост «Стихи и проза» в субботу 19 октября. В другие дни: аудио записи.

ДАЛЕЕ: Новые стихи. Проза: О Викторе Драгунском.

***
Ну как это – не быть? Ведь быть весьма приятно,
Хоть, честно говоря, порой хочу обратно,
В уютное ничто, в пространство никакое,
Где нету ничего вообще, опричь покоя.
И всё-таки сюда недаром мы подались,
Мы с небом и землёй хотя бы повидались,
А, впрочем, я все “за” перечислять не буду,
Поскольку всё равно чего-нибудь забуду.


***
А что я знаю на пятёрку –
Так это как лететь под горку,
Как лихо под гору лететь
И как ещё при этом петь
Про то, что этот путь под гору
Весьма красив в такую пору,
Про то, что этот склон крутой
От палых листьев золотой.


***
Но даже ежели и впрямь
Всё было ни к чему,
И не подмога инь и янь
Ни сердцу, ни уму,
И ничего не объяснил
Хлопок одной руки,
То всё ж, спасибо, подсинил
Нам некто гладь реки,
То всё ж, спасибо, описал
Летящий лист дугу,
И день так дивно угасал,
Как вряд ли я смогу.


***
Я что-то повадилась здесь по утрам просыпаться
И в здешних лучах хоть коротких, хоть длинных купаться.
Про тутошний воздух с мелькающей в воздухе птичкой
Писать что-то в рифму давно уже стало привычкой.
Не знаю, кем будет моя писанина читаться,
Но с этой привычкой, мне кажется, надо считаться,
Позволив бессрочно дышать здешней горечью сладкой
В какой-нибудь точке земной примостившись с тетрадкой.

---------------------------

***
О ТОМ, О СЁМ:

ЭТО ВЕСЁЛОЕ ИМЯ - ДРАГУНСКИЙ
Алла Драгунская. О Викторе Драгунском. Жизнь, творчество, воспоминания друзей. - ТОО “Химия и жизнь”. М. 1999

И почему мы с таким суеверным страхом ждём конца века? Он давно завершился. Мы давно существуем в другой эпохе. Это особенно остро чувствуешь, читая о 50-ых, 60-ых годах. Не входя в детали, приведу лишь одно доказательство. Попробуйте сегодня без риска для жизни и репутации сказать, что ваш девиз – “Дружба! Верность! Честь!” или что вы написали повесть “о боли и тревоге за мир… о любви, о красоте и гибели и о многом другом…” Даже читать всё это как-то неловко, а уж писать… “Приезжайте к нам! - кричит человек провожающим его друзьям, стоя на подножке поезда, уходящего из Ленинграда в Москву. - У нас пьют, читают стихи и разговаривают”. Вряд ли кто-нибудь решит, что дело происходит сегодня. И не только потому что упомянут не существующий ныне Ленинград, но и потому, что перечислены занятия, из коих лишь одно никогда в нашем отечестве не устаревает, – “пьют”. Всё остальное принадлежит прошлому. Нет, сегодня тоже, конечно, разговаривают. Но человек, стоящий на подножке поезда, имел в виду нечто большее, чем застольный трёп или, выражаясь более современно, стёб. “Кто ещё умел так ценить золото человеческого общения, как Драгунский?!” – восклицает Юрий Нагибин, в своих воспоминаниях.

Да, речь идёт именно о нём - о замечательном детском писателе Викторе Драгунском. И о посвящённой ему книге его жены Аллы Драгунской, в которую помимо её собственных воспоминаний, вошли воспоминания друзей писателя, его рассказы и письма, отрывки из которых я цитировала в начале заметок. Это он, Виктор Драгунский, стоя на подножке поезда, приглашал своих друзей “на стихи”. Это он не боялся быть сентиментальным, растроганным, наивным и даже патетичным. “Сегодня и ежедневно идёт представление на выпуклом манеже земли и не нужно мрачных военных интермедий! Дети любят смеяться, и мы должны защищать детей! Пусть сегодня и ежедневно вертится эта удивительная кавалькада радости, труда и счастья жизни”. Процитировав эти строки из повести Драгунского, я вдруг поняла, что у меня острый авитаминоз, что сегодня и ежедневно мне недостаёт в окружающей среде необходимых для жизни веществ.
Каких? Да тех же, что и вам – доброты, веселья, радости… Но разве год 48-ой, когда Драгунский создал свой знаменитый театр пародий “Синяя птичка”, был добрым и весёлым? Разве год 50-ый, когда в разгар борьбы с космополитизмом “Птичку” придушили, был веселей? Не было у нас благоприятных для жизни годов, но были люди, делающие жизнь не только выносимой, но даже временами радостной и почти счастливой. Один из них – Виктор Драгунский, человек-оркестр, сменивший в жизни множество занятий и преуспевший в каждом.

Родился он в Нью-Йорке, куда его совсем юные родители бежали из Белоруссии от еврейских погромов. Не прижившись в Америке, они вернулись с крошечным сыном в Гомель за два месяца до Первой мировой войны. Мальчик рано лишился отца. В 22-ом году, когда его отчимом стал актёр Михал Рубин, семья начала вести кочевую жизнь, разъезжая с театром по юго-западу России. Мальчик много чему научился за два года кочевья: декламировать куплеты, бить чечётку, пародировать актёров. Он имел замечательную память, был от природы артистичен и обладал неподражаемым чувством юмора. Ничего удивительного, что, перепробовав множество профессий, побывав и токарем на заводе, и шорником на фабрике “Спорт-туризм”, Драгунский стал актёром московского театра Сатиры.

Искромётный, открытый, отзывчивый, он всегда был окружён друзьями, которые в нём души не чаяли. За свою жизнь он сменил немало адресов. В начале 50-ых его даже пытались выселить из Москвы, мстя ему за отказ “поработать” осведомителем. Но в какой бы тесноте он ни жил, на каких бы жалких метрах ни ютился, у него всегда собирались друзья – актёры, поэты, драматурги, художники. Воспоминания некоторых из них приводит в своей интереснейшей книге Алла Драгунская. Народный артист РСФСР Николай Рыкунин вспоминает как в 41-ом году Виктор Драгунский, не попавший на фронт из-за астмы, ушёл в ополчение, как, голодный, измученный и оборванный, он вернулся из ополчения прямо в театр, как позже они выезжали в воинские части, давали концерты в госпиталях, гастролировали по Сибири и Дальнему Востоку, как Виктор писал стихи и песни, которые немедленно входили в репертуар актёров.

И вдруг – неожиданный вираж: в 44-ом году Драгунский бросает театр и уходит в цирк работать на манеже рыжим клоуном. И снова выезды на передовую, работа на лафетах, выступления по ночам. “У него была удивительная пластика, кошачья пластика”, - вспоминает Наталья Дурова, которая была в то время ребёнком. – Он спасал нас, детей, от напраслины и окрика. Он умел снять напряжение и внести какое-то равновесие. Я его обожала…” О цирке, о дружбе с семейством Дуровых Драгунский написал в своей повести “Сегодня и ежедневно”: “Я терпеть не могу такие номера, где клоуна бьют молотком по голове или разбивают о его лоб сырые яйца… Люди должны не жалеть меня, а гордиться мною… Они должны любить меня так, как они любят солдата из народных сказок, смекалистого солдата, который сумел сварить суп из топорища”.

Он и был смекалистым героем страшной и прекрасной сказки под названием “Жизнь”. Он и был тем солдатом, который, не имея под руками ничего другого, сумел сварить вкуснейшую кашу из топора и накормить сразу многих. Такой полюбившейся всем “кашей”, оказался созданный Драгунским в конце 40-ых упомянутый выше уникальный театр “Синяя птичка”, в котором играли как прославленные, так и совсем молодые актёры театра и кино. Вначале тексты спектаклей писали Виктор Драгунский и его друг Людмила Давидович. Позже к ним присоединились известные сатирики Дыховичный, Слободской, Костюковский, Бахнов, Привалов и даже искусствовед Александр Каменский. “Успех был ошеломляющий, - вспоминает Давидович, – толпы осаждали Дом актёра ВТО, где “Птичка” нашла пристанище благодаря директору Дома Александру Моисеевичу Эскину. Все хотели видеть, над чем смеются и что изображают: ведь время такое, что не до смеха было! Все помнили постановление о журналах “Звезда” и “Ленинград”, когда были оплёваны и фактически уничтожены как писатели Анна Ахматова и Михаил Зощенко. И вдруг, как глоток свежего воздуха, театр литературных и театральных пародий в самом центре Москвы рядом с Пушкинской площадью. Там смеялись над тем, над чем не принято было смеяться в то суровое время, задевались имена, которых боялись касаться”. Кто только не играл в “Синей птичке”: Б.Тенин, Вс. Санаев, Л.Сухаревская, Б. Сичкин, С.Мартинсон, Евгений Весник, Зиновий Гердт, совсем молодые Ролан Быков и Юрий Яковлев и многие, многие другие.

“Как же так?, - спросите вы, - вначале сообщили, что Драгунский известный писатель, а потом принялись рассказывать о его работе в театре и в цирке”. Но в том-то и феномен Драгунского как писателя, что писательству он посвятил всего лишь двенадцать лет своей и без того короткой (1913 – 1972) жизни. Как я уже говорила, Виктор Драгунский был человеком абсолютно внутренне свободным и непредсказуемым. Он не терпел инерции и застоя. “Это было где-то в конце 50-ых годов, - вспоминает драматург Леонид Зорин. – Ему казалось, что жизнь надо кардинальным образом менять, должен был совершиться какой-то важный поворот. Он сидел на довольно холодной подмосковной даче зимой и в этом довольно мрачном состоянии написал тринадцать детских рассказов… Эти первые тринадцать “Денискиных рассказов” обеспечили ему триумфальное вхождение в литературу. Оно у него состоялось”.

У этого талантливого, весёлого и грустного человека всё состоялось. Он состоялся как актёр, как создатель уникального театра, как любимый детский писатель, как любимый и любящий муж, как замечательный отец сына Дениса и дочери Ксюши. У него состоялась счастливая жизнь, которая, к великому сожалению, оказалась недолгой. Последние его годы были мучительными. Болезнь не отпускала. Когда она ненадолго отступала, к нему возвращались его прежняя энергия и жизнелюбие. Он снова пытался писать или хотя бы диктовать отдельные главы давно задуманной автобиографической повести. “Дай Бог, прожить ещё минут двадцать и написать несколько книжек, а там – до свидания, друзья, не поминайте лихом, а впрочем, поминайте, кто-нибудь обязательно помянет добром…”, - писал он в одном из писем. Добром поминали многие. Наверное, все, кто его знал. Он жил окружённый любовью друзей, близких, своих маленьких читателей. “Он был подарком, праздником”, - говорили о нём. “Жду от Вас новой своей радости”, - писала ему ученица 3-его класса “девочка из своего города” Лариса Цаплина.

“Я люблю посмеяться… Иногда мне нисколько не хочется смеяться, но я себя заставляю, выдавливаю из себя смех, смотришь, через пять минут и вправду становится смешно, и я прямо кисну от смеха”, - признаётся Дениска в рассказе “Что я люблю…” Судьба распорядилась так, что в конце жизни у весёлого человека Виктора Драгунского почти не осталось причин для смеха. И тем не менее даже в одном из последних писем, в котором, как будто бы, нет ничего, кроме тоски и отчаяния, проскальзывает, пусть грустная, но усмешка: “Так сходят с ума лучшие люди”. Это уже почти улыбка ОТТУДА. Виктор Драгунский был настолько жизнелюбив, что, смерть его, несмотря на давность случившегося, кажется нелепой ошибкой. А, может, раз он ТАМ, то ТАМ сегодня веселее, чем здесь. Вот он вернётся, и мы зададим ему вопрос, который друзья и близкие задали Дениске в конце рассказа “Двадцать лет под кроватью”: “Где ты был, что с тобой приключилось? Рассказывай!”

1999

------------------------------
***
Обновленная информация «Об авторе» на сайте Ларисы Миллер:
Русск.:
http://www.larisamiller.ru/biogrspr.html
Англ.:
http://www.larisamiller.ru/biogrspr_e.html

***
Вспомогательная информация к блогу «Стихи гуськом»: полное собрание, статистика посещений, электронные книги, видеозаписи, аудиозаписи, публикации, рецензии, некоторые отклики в блогах:
http://www.larisamiller.ru/vsp_inf.html#6