Category: россия

Category was added automatically. Read all entries about "россия".

(no subject)

***
Виктору Андрониковичу Мануйлову

Глухое чёрное пальто,
Ушанка старая, калоши…
И был он слушатель хороший.
Ну кто ещё так слушал, кто
Чужие юные стихи?
Ну кто ещё так волновался,
Коль звук живой вдруг раздавался
Среди словесной чепухи?
Ну кто ещё так словом жил,
Так жил волшебной русской речью?
Как жаль, что я его не встречу
Средь ленинградских старожил.
Жалею не о временах,
Исконно неблагополучных,
А лишь о редкостных и штучных
Полузабытых именах.
Ноябрь 2019

-----------------------
Из прозы «Поговорим о странностях любви»:
«Еще целых двенадцать лет оставалось до того дня, когда старый ленинградский профессор Виктор Андроникович Мануйлов — завсегдатай Коктебеля, лермонтовед и знаток Волошина — пригласит меня почитать стихи в Доме Поэта, и строгая нелицеприятная Мария Степановна, дослушав чтение до конца, скажет: «Спасибо. Мне стало интересней жить».
Виктор Андроникович — любимец студентов и аспирантов, всегда окруженный людьми, всем необходимый, вечно занятый, с постоянной горкой писем на столе. Он неизменно излучал приветливость и радушие и по старой университетской привычке, всех, даже юных, уважительно называл по имени отчеству. Я впервые увидела Мануйлова, когда он водил по дому гостей и что-то им тихо рассказывал, боязливо поглядывая на дверь. Позже я узнала, что он, поддавшись на уговоры, пустил в дом посетителей, нарушив запрет уставшей от летних гостей Марии Степановны. И, зная ее крутой нрав, просил их ходить на цыпочках и говорить шепотом. Когда же она все-таки появилась в дверях, он начал оправдываться, смущенно и виновато улыбаясь…».
ФОТО:
Коктебель 1973 Дом Волошина Л Миллер ВА Мануйлов

(no subject)

Из «Дополнения» к сборнику "Безымянный день", Москва, Самиздат, 1977 г. (26 стихотворений, вынутых редактором из сборника по цензурным соображениям).

* * *
Шито белыми нитками наше житьё.
Посмотри же на странное это шитьё.
Белой ниткой прошиты ночные часы.
Белый иней на контурах вместо росы.
Очевидно и явно стремление жить
Не рывками, а плавно, не дёргая нить.
Шито всё на живульку. И вечно живу,
Опасаясь, что жизнь разойдётся по шву.
Пусть в дальнейшем упадок, разор и распад.
Но сегодня тишайший густой снегопад.
Белоснежные нитки прошили простор
В драгоценной попытке отсрочить разор,
Всё земное зашить, залатать и спасти,
Неземное с земным воедино свести.
1976

(no subject)

Сегодня День Рождения моего мужа Бориса Альтшулера.

***
День надо с музыкой встречать.
Сказать тебе, родимый, кто ты?
Ты - те ликующие ноты,
С которых день хочу начать.

Про то, что в мире двое нас,
Душа ликует в той октаве,
Где день в лазоревой оправе
Всегда поёт в рассветный час.


***
Когда уходишь, умоляю слёзно:
"Темнеет рано, приходи не поздно".
Иль говорю: "Такой холодный день.
Ты заболеешь, свитер пододень".
Но мысленно я знаешь что сказала,
Когда тебе я свитер навязала,
И что твержу я летом и зимой:
"Мне без тебя не жить, родимый мой".


***
А знаешь ты зачем я тут,
Зачем здесь лютики цветут,
Зачем трава меня щекочет,
Зачем кузнечик так стрекочет,
Зачем шиповник заалел,
Зачем так дождик звонко пел,
Зачем в глаза мне солнце било?
Затем, чтоб я тебя любила.


***
Погоди, я с тобой, я с тобой.
Даже если ведут на убой,
Даже если там морок и плаха.
Я не ведаю большего страха,
Чем вдруг выпустить руку твою
И остаться навеки в раю.


***
Не ведаю – к счастью ли это, к несчастью,
Но стал ты моей неотъемлемой частью.
В чём счастье? Да в том, что люблю и любима,
Несчастье же в том, что вдвойне уязвима.


* * *
Ей-богу, легче стать любимым,
Чем стать родным, незаменимым.
Любимых можно разлюбить
И потихонечку забыть.
А жить без существа родного —
Как жить без молока грудного
Младенцу, что впадет в тоску,
Коль срочно не прильнет к соску.



http://magazines.russ.ru/continent/2000/103/ml.html

DAHIN, DAHIN

Тебе, с кем я блуждаю

во времени и пространстве

Шевелил ли нам волосы ветер дальних странствий? Шевелил. Пел ли нам песню весёлый ветер? Пел. Звал ли ты меня в даль светлую? Звал. Мы только поженились, ноги были резвыми, а песни манящими: “Нам нет преград ни в море, ни на суше…”, “…и мелькают города и страны, параллели и меридианы…”. Ну страны, положим, не мелькали, но нам вполне хватало городов и весей. Набив рюкзак тушёнкой, сгущёнкой и сухарями, мы отправлялись в дорогу. Ехали в плацкартном вагоне на верхней полке. Лёжа на животе, смотрели в окно. В нос набивались пыль и копоть. В вагоне стойко пахло туалетом, в котором денно и нощно качалась вода (вода ли?). Она была на полу, в раковине и даже на полочке под зеркалом. За каждым, выходящим из туалета, долго тянулся влажный след. Но это не портило нам ни настроения, ни аппетита, который рос по мере удаления от постоянного места жительства. Куда мы ехали? Куда-нибудь туда. К примеру, на Мещёру. Почему на Мещёру? Потому что о ней необычайно ярко написал Паустовский, чем, говорят, сослужил этим краям дурную службу.

Хотя поезд нас нисколько не утомлял, выйти из него и отправиться куда глаза глядят было ох как приятно. Если бы только не рюкзаки, которые превращали нас в тупо передвигающее ноги и мечтающее о привале вьючное животное. Когда мы присели отдохнуть в какой-то деревушке, к нам подошла крохотная бабуля в ослепительно белой косынке и, примостившись рядом, угостила пучком молодой морковки. Пока мы ее грызли, бабуля смотрела на нас ласково и жалостливо. “ А я в окно глянула — вижу бредут сердешные, под мешками гнутся. И кто вас гонит с таким грузом-то? Что за Ирод проклятый?”

В самом начале 60-х Мещёра казалась местом тихим и даже патриархальным. Как-то раз, проходя мимо избы, мы услышали монотонный скрип и заунывное пение. Заглянув в окно, увидели как молодая женщина, напевая колыбельную, раскачивает висящую под потолком люльку. Видели мы и старуху, которая пряла на старинной прялке. А однажды попали на хутор, где жил молодой пасечник с женой и сопливым мальцом. Пасечник усадил нас за стол, принёс тазы с разными сортами мёда и не отпускал, пока мы всё не перепробовали. Ночевали мы в просторной комнате на полу. Постелив под себя палатку, залезли в спальные мешки и приготовились спать. Но не тут-то было. Едва наступила тишина, как вся комната наполнилась шуршанием и шорохом. Изба оказалась густо населённой. Жили в ней мыши и тараканы, которые определённо были рады свежим людям. Пугались они только тогда, когда мы направляли на них луч фонарика. Но, ненадолго исчезнув, возвращались и с новыми силами принимались за дело: сновали в головах, в ногах, ползали по палатке, норовя залезть в спальник. Когда наутро хозяин опять принёс тазы с мёдом, мы с вожделением подумали о хранящейся в рюкзаке тушёнке и сказали, что теперь угощать будем мы. Хозяин подвёл нас к сложенной во дворе печке, и мы принялись за дело. В какой-то момент, оглянувшись, обнаружили, что за нами внимательно следят два рогатых существа — бык и корова. Но если бык, пытаясь сохранить своё мужское достоинство, вёл себя так, будто ему совсем неважно, что там кипит и булькает, то бесстыжая корова, неистово мыча, лезла мордой прямо в котелок.

Однако в домах мы ночевали редко. Чаще в лесу или на реке. “ Есть речка по имени Пра,/ Там стелется дым от костра…”, — охваченная романтическим порывом, записывала я в свой блокнот. Однажды утром, выйдя из палатки, мы увидели… Но в том-то и дело, что ничего мы не увидели, кроме накрывшего реку и окрестности густого белого тумана. Всё отсырело. Даже не пытаясь развести костёр, мы снялись с места и побрели в тумане. Совсем рядом лаяли собаки, переругивались рыбаки, но всё закрывала молочная пелена. А была ли Мещёра, ночёвка у реки, болото, где мы перепрыгивали с кочки на кочку, чтоб в конце пути обнаружить, что рядом идёт нормальная просёлочная дорога, бабуля с морковкой, сельпо, в котором пахло свежим хлебом, резиной да бензином? Вот, однако, куда завёл меня туман, какие элегические ноты он извлёк из меня. И в самом деле, что остаётся в памяти от всех этих путешествий? Туман, один туман да кое-какие детали.

Следующим летом ты снова позвал меня в даль светлую. Такую светлую, что светлей не бывает. Мы отправились на Белое море. Причём в самый разгар белых ночей. (А, может, это я, прочитав северные рассказы Юрия Казакова, позвала тебя в даль светлую.) Мы доехали до Архангельска, про который местные жители шутили “треска, доска, тоска”, остановились на ночь в плавучей гостинице на причале, и тут я заболела. Войдя в крохотный гостиничный номер, почувствовала, что не стою на ногах. Только этого не хватало — в чужом городе, в самом начале пути. “Меня качает”, — сообщила я. “Меня тоже”, — признался ты. Значит, и ты болен. И тут нас обоих сильно качнуло. Мы глянули в окно и увидели за окном воду. Господи, да мы ж в плавучей гостинице, под нами плещется Северная Двина — вот нас и качает. Слава Богу, мы здоровы и завтра поплывём дальше, к самому Белому морю.

“Пароход, он белеет на просторе — пароход”. На просторе белел целый теплоход — огромный и величественный. К тому же полупустой. Пассажиров — раз, два и обчёлся. Мы облазали его сверху донизу. Впрочем, плавание на теплоходе помню смутно. Зато во всех подробностях помню спуск по трапу в карбас (так местные называли баркас), который подплыл к теплоходу, чтоб забрать пассажиров. В тот день штормило. Мы долго следили с палубы, как карбас то исчезал в волнах, то появлялся. Наконец он остановился (если считать остановкой постоянную болтанку), с теплохода спустили трап и объявили, что можно выходить. Трап мотало во все стороны. Единственно куда он не попадал, это в карбас. Его держали сверху, ловили снизу, но волны и ветер делали с ним, что хотели. Тот самый весёлый ветер, который пропел нам песню, позвав в дорогу. Что ж, спускаться, так спускаться. Только страх мог заставить меня ринуться вперёд и ступить на трап первой. Хоть в воду, хоть в лодку, но лишь бы поскорее. Ждать не было сил. Волны шумели, люди кричали, трап мотало, кто-то протягивал мне руку, за которую я уцепилась, плохо понимая, что происходит. Всё. Вроде бы я в лодке. “Садись, садись”, — кричали мне, указывая на скамейку, но я плюхнулась на дно карбаса. Чем ниже, тем лучше — не видно волн. Если я была первой, то ты шёл последним, пропустив впереди себя всех, кому не терпелось попасть в лодку. Наконец несколькими рывками завели мотор и поплыли к берегу. Теплоход проводил нас низким прощальным гудком. Однако до берега мы не доплыли — был отлив. Мужчины вынесли на берег детей и женщин. “Здесь есть опасные места, — говорили нам, — после отлива песок вязкий. Засосать может”. — “А как узнать, где вязко?” — “Да разве объяснишь? Мы-то знаем, чутьё у нас. И то, бывает, попадаемся”.

Посёлок, в который мы прибыли, назывался Майда. В Койду мы приехали позже. Наши попутчики пригласили нас к себе на ночёвку. Угощали рыбой — варёной, жареной, солёной, в том числе и сёмгой, которую, как нам объяснили, ловить после испытаний на Новой Земле было строго запрещено. Ели все из одной миски руками. Постелили нам на печке, но не спалось. Мешали свет и духота. На следующий день нас отвели к старикам, у которых была пустая комната на втором этаже. Оттуда открывался дивный вид: мшистое поле да небо. И больше ничего. “На приполярном белом свете / Белы ночами кочки мхов. / Опять не сплю до самых третьих / Горластых самых петухов…”/ Стойкое романтическое настроение диктовало множество стихотворных строк. Завидую самой себе: как дышалось, как писалось, как не спалось! Не так, как сейчас — тяжело и безрадостно, — а совсем по-другому — легко и тревожно, в ожидании стихов и всяческой новизны. Новизна была всюду. Завтра за морошкой идём с двумя бабулями. “Ходи, девка, ходи”, — звали они нас, когда мы отставали. К мужику, старухе, ребенку — ко всем здесь обращались “девка”. “Ходи, девка, поспевай”. С кочки на кочку, с кочки на кочку и полная банка морошки — “…И перед нею на колени / В тепло и влагу мшистых кочек. / Да будет на зиму варенье, / Чтоб коротать длинноты ночи”. “КушайТЕ, — угощали нас всюду, — кушайТЕ”, — говорили с ударением на последнем слоге. И подставляли рыбу, варенец с коричневой пенкой, морошку или сваренную в печи рассыпчатую кашу. В соседней деревне Жуковка жили всего две старухи. Одной дома не было, а другая пригласила нас в избу и, приподняв кружевную покрышку, долго демонстрировала все свои перины да одеяла. И того и другого было в избытке. Вдоволь нахваставшись, она позвала нас к столу, налила чаю и, приговаривая певучее “кушайТЕ”, смотрела, как мы прихлёбываем пустой чай.

“Море смеялось”, — писал классик. У него смеялось море Чёрное, а у нас Белое. Положишь на песок свои вещи, пойдёшь плавать, оглянешься, а на берегу нет ничего. Куда всё подевалось? Да вон оно, плывёт. Вон полотенце, вон одёжки. Вода пришла. Здесь ведь приливы и отливы. Забыла разве? Беги, лови своё добро.

Когда это было — в первое наше северное путешествие или во второе, — не помню. Да и неважно. Помню, что долго шла по пустынному берегу и вдруг увидела влажное бревно с вырезанными на нём тремя буквами. Нет, не с теми, о которых вы подумали. На бревне аршинными буквами было вырезано слово “РАЙ”. Да, это был рай. Особенно для тех, кто приехал в самое светлое время года, чтоб, побродив да поглядев, в то же светлое время и уехать. Правда, уехать оказалось не так-то просто. У моря погоды, а значит, и теплохода пришлось ждать трое суток. Но что за беда? Спешить было некуда. Мы даже решили на обратном пути попробовать наняться на работу. Нам посоветовали добраться до поселка Каменка в устье реки Мезени, где есть большая лесобиржа и всегда нужны люди. Начальник долго обнюхивал наши паспорта, удивляясь тому, что у нас чудные да к тому же разные фамилии, но на работу взял. Какую работу выполнял ты — не помню. Мне велели перетаскивать и складывать штабелями ровные дивно пахнущие свежей древесиной доски. Я работала на некоторой высоте. Что подо мной было? Возможно, всё те же доски. Помню, что однажды, задумавшись и заглядевшись на реку, я чуть не рухнула вниз. “Куда, девка!” — крикнули над ухом, хватая за плечо.

В самом деле, куда? Куда опять влечет нас неведомая сила? Dahin, dahin, туда… То в Башкирию, где столько земляники, что можно собирать её, лежа на животе и лениво переползая с места на место. То на Оку, где, заночевав в лесу, мы проснулись от истошного визга электрической пилы и дикого хруста. Оказалось, совсем рядом рухнуло огромное спиленное дерево. То в Эстонию, где, набредя на брошенный хутор, мы увидели в окно висящие на вешалке старые плащи, куртки, шапки и стоящие под ними отжившие свой срок сапоги и туфли. А может, хозяева ещё собирались за ними вернуться? Во всяком случае, дом был заперт, но сарай открыт, и дверь сарая тоскливо и жалобно скрипела. Ночью над нашей палаткой с диким граем летало вороньё, шумели на ветру деревья и безостановочно скрипели ворота сарая. Прислушиваясь к этим ночным звукам, я вспомнила брошенные в пустом доме вещи и поняла, что это привидения, которые, снявшись с места, бродят где-то рядом. Недаром всё вокруг шуршит, шелестит, шепчется и вздыхает. Не в силах выдержать охвативший меня ужас, я уже готова была разбудить тебя, как вдруг ты громко и с большим воодушевлением запел “Добровольческий марш” Петра Старчика на стихи Марины Цветаевой “И марш вперёд, уже трубят поход…”. Присмотревшись, я увидела, что ты крепко спишь и будить тебя не имеет смысла. Оставалось воспитывать волю и ждать утра.

Была ещё Волга, где вечерами так приятно наблюдать с высокого берега за разноцветными огнями проплывающих мимо катеров и так неприятно беседовать с подвыпившими парнями, которые, завидев костёр, непременно подходили и принимались весьма нагло разглядывать двух москвичей и особенно молодую москвичку, не то евреечку, не то армяночку.

А может, махнуть на Алтай? Но почему на Алтай? Ведь я боюсь высоты и не люблю горы. Решено: Алтай. Когда вся наша компания вышла из поезда Москва — Барнаул, лил дождь, который не прекращался целых две недели. Это было настоящее стихийное бедствие. Обезумевшие реки с диким грохотом несли свои мутные воды. Штампы, сплошные штампы. Ну как ещё описать бешеный Чулышман, над которым мы шли по склону холма. То есть шли все, кроме меня. Я ползла на полусогнутых. Кто-то нёс мой рюкзак, кто-то крепко держал за руку. Кто-то проводил со мной на ходу психотерапевтический сеанс. Спасибо всем, не давшим мне пропасть в трудную минуту. Однако алтайское путешествие почти целиком состояло из подобных минут. Разверзлись хляби земные и небесные. Вода была всюду — сверху и снизу. Горы походили на тучи, тучи на горы. Реку мы узнавали по грохоту. Однажды, подойдя к притоку Чулышмана, через который нам надлежало переправиться, мы увидели жуткую сцену: пастухи и присланный им в помощь милиционер пытались перегнать на другой берег стадо яков. Бедных животных, не желающих лезть в ревущие, клокочущие воды, загоняли туда силой. На них орали, их били кнутом, в них швыряли камни. Они пытались убежать, но их ловили и гнали в реку. До сих пор не могу забыть огромные полные тоски и ужаса глаза беспомощных яков, которых стремительно уносила река. Только у молодых и крепких хватало сил бороться со стихией. Остальные были обречены. Милиционер объяснил нам, что начальство, учтя обстоятельства, спустило им некую процентную норму. Так что потери запланированы.

Переправившись на другой берег, мы, конечно же, снова оказались под дождём и по щиколотку в воде. Хлюпая давно промокшими сапогами, добрели до одинокой избы и попросились погреться. Лучше бы мы этого не делали. Нет ничего хуже, чем после тепла и уюта, тарелки манной каши с малиновым вареньем и двух стаканов горячего чая снова влезать в мокрые сапоги и пускаться в путь, не сулящий радости. “А не рвануть ли нам во Фрунзе? — предложил кто-то из нашей команды. — Там, говорят, жара сорок градусов”. Прекрасная идея. Пожалуй, так мы и поступим. Хорошенького помаленечку. Но нам не удалось осуществить свой дерзкий план. Выйдя утром из палатки, мы чуть не упали от неожиданности: в чистом небе светило солнце. Это было 16-го августа, в твой день рождения. Мы развели гигантский костер, сварили огромную кастрюлю киселя из брикетов и подарили тебе букет полевых цветов. Нет ничего глупее, чем дарить цветы в чистом поле. Но что поделаешь, если ничего, кроме бутылки вина, у нас для подарка не было.

Именинное настроение, возникшее по причине хорошей погоды и твоего дня рождения, не покидало нас ни на следующий день, ни через день. Оно не покинуло бы нас и дальше, если бы не случайно подслушанный на почте междугородний разговор с Москвой. Почта находилась в живописном окружённом горами посёлке, куда мы зашли, чтоб пополнить свои запасы и отправить весточки в Москву. Выглядела почта совсем по-домашнему — светёлка с чисто вымытыми полами и тюлевыми занавесками на окнах. Переступив порог, мы увидели румяную девушку, которая выполняла все функции сразу: продавала почтовые принадлежности, принимала телеграммы и служила телефонисткой. Мы попытались купить у неё открытки, но поняли, что она нас в упор не видит, прислушиваясь к хриплому мужскому голосу, доносившемуся из телефонной будки. Оглянувшись, мы увидели молодых ребят, с которыми три недели назад садились в поезд Москва — Барнаул. Тогда их было пятеро. Сейчас трое. Двое, как мы поняли из телефонного разговора, утонули, когда перевернулся плот, на котором они пытались сплавиться по бешеному Чулышману. Об этом сбивчиво, с дрожью в голосе говорил кому-то (родителям погибших? Своим близким? Друзьям?) низкорослый паренёк — тот, что тогда на платформе поразил меня своей причудливой тирольского вида шляпой с пером. Серые, осунувшиеся, заросшие густой щетиной лица ребят, их воспалённо-красные глаза и страшная новость, которую выкрикивал по телефону один из них, абсолютно не вязались с безмятежно ясным днём, тишиной посёлка и тюлевыми занавесками на окнах. Прислушиваясь к разговору, я снова вспомнила ревущую реку и полные тоски глаза гибнущих яков.

Снова туман. Но уже не мещёрский, а соловецкий. Он настиг нас на реке на полпути к Анзерам — заповедному острову, куда диких туристов старались не пускать. В обход всех правил нам удалось договориться с местными рыбаками, чтоб они ночью перевезли нас — человек пятнадцать дикарей — на остров в своей моторке. Мужики были в сильном подпитии, но трезвых не нашлось. К тому же путь предстоял недолгий и хорошо им знакомый. Однако на середине пути случилось непредвиденное: на море спустился туман да к тому же заглох мотор. “Всё. Приехали”, — сообщил один из наших проводников в наступившей тишине. “А бензин?” — поинтересовался кто-то. “Нет бензина. Не взяли”. — “Что же делать?” — “Что делать — грести. Но теперь дольше будет”. Рыбаки налегли на вёсла. “Давай, молодёжь, запевай, а то больно тихо стало”. Кто-то из пассажиров затянул “Дубинушку”. Но набиравшая силу песня была прервана лаконичным и уже знакомым: “Всё. Приехали”. — “А теперь что?” — “Как что — туман. Суши вёсла. Всё равно ни хера не видно”. Мужики завели между собой тихую ленивую беседу: “Вот так Федора прошлый год унесло, помнишь?” — “Ага”. — “Тоже туман накрыл, и всё. Вроде близко, а ни х.. не видать”. — “А ракетница?” — спросил один. “Что — ракетница? Может, забыл, а может, отсырела”, — отозвался другой. “А мы взяли?” — “Я не брал. А ты?” — “Да на кой она мне. Я её отродясь не беру”. Мы напряжённо прислушивались к беседе. “Что теперь будет?” — робко спросил кто-то из пассажиров. “Что будет? Унесёт в открытое море и с концами”. — “Как это — с концами?” — переспросила я, вцепившись в скамейку. “Ну, может, о валуны разобьёт. Здесь же валуны кругом — не подберёшься. Есть только одно место, где подплыть можно. Да поди — найди его в тумане. Вот прошлый год Федька…”. Меня била мелкая дрожь. И куда нас, дураков, занесло? Дома сын маленький. Разве мы имеем право пропасть в открытом море или разбиться о валуны? “Есть у кого-нибудь поблизости карта?” — спросил ты. Нашли карту и компас. Ты сел за руль, кто-то взялся за весла, и лодка поплыла в неизвестность. “Господи, наставь на путь истинный, помоги нам выбраться. Я больше никогда…”, — мысленно молилась я, не зная, что пообещать. И вдруг резкий толчок. У меня упало сердце. Но, увидев просветленные лица проводников, я мгновенно поняла — остров. Вот когда до меня дошёл истинный смысл ликующего вопля мореплавателей, о которых я так любила читать в детстве: “ЗЕМЛЯ-Я-Я!”. “Земля, земля”, — твердила я, ступая на скользкие мшистые камни. Сам остров, прогулки по нему, скит, путь обратно — всё сегодня покрыто туманом. Зато я с редкой ясностью помню туман, закрывший от нас Анзеры, бессрочное пребывание в лодке с заглохшим мотором, пугающую тишину, эсхатологическую беседу пьяненьких мужичков, свой ужас, надежду, молитву и наконец внезапный толчок и береговые камни, которые хотелось целовать и поливать счастливыми слезами.

Куда теперь? Пожалуй, в Закарпатье. Ведь именно там я испытала особенно острое чувство восторга от пребывания в новых, доселе неведомых краях, казавшихся нам почти заграницей: шикарный, хоть и не очень ухоженный Львов, напоминающий старого, обнищавшего, но всё ещё гордого аристократа; тесные, средневековые, весьма живописные, игрушечные города Мукачев, Ужгород, Хуст; окруженная зелёными горами турбаза в Ясенях, где весёлый инструктор каждое утро будил постояльцев одной и той же песней: “Ой, Маричка, чичери, чичери, чичери, расчеши мя кучери, кучери, кучери…”. Но главное горы, которые, в отличие от суровых и сумрачных алтайских, ласкали взгляд зелёными склонами, ублажали слух звуками пастушьей длиннющей трубы марицы и перезвоном овечьих колокольчиков, угощали белым и нежным овечьим сыром, звали остаться, рухнуть в траву и всё забыть. Правда, не всегда они были столь уж гостеприимны. Однажды мы долго не могли выбраться из зарослей колючего, исколовшего нам ноги можжевельника, встречи с которым я тем не менее была очень рада, поскольку незадолго перед этим впервые прочла строки Заболоцкого: “Можжевеловый куст, можжевеловый куст,/ Остывающий лепет изменчивых уст,/ Лёгкий лепет, едва отдающий смолой,/ Проколовший меня смертоносной иглой!” Цитируя эту строфу, я тотчас же вспомнила строки другого поэта: “Пой о том, как ты земную / Боль, и соль, и желчь пила, / Как входила в плоть живую/ Смертоносная игла”. Почему — игла, да еще смертоносная? Потому, наверное, что поэт жаждет остроты чувств, предельного, даже запредельного их проявления. А запредельное всегда за пределами жизни. Ведь недаром говорят: “умереть от счастья, умирать со смеху, устать смертельно”. Не смертоносная игла страшит поэта, а её отсутствие. Нечувствительность, тупое безразличие — вот, где таится погибель его. “Ты ни холоден, ни горяч; о, если бы ты был холоден или горяч! Но как ты тёпл, а не горяч и не холоден, то извергну тебя из уст Моих”, — сказано в Библии.

Перемещаясь в пространстве, мы неизбежно перемещаемся во времени. И со временем теряем охоту перемещаться в пространстве, поскольку внешние перемены сулят новизну лишь до тех пор, пока её сулит странствие по ВНУТРЕННЕЙ территории, пока внутри тебя остаётся неисследованное пространство, некая целина, которую тебе ещё предстоит возделать. Едва ты теряешь это чувство, никакой ветер дальних странствий тебе не поможет и покажется, что “Всё туман. Бреду в тумане я / Скуки и непонимания”. Это уже не мещёрский туман и не соловецкий, обещающий просвет и ясность, а совсем другой — тяжкий и бессрочный. И ветер не столько поёт, сколько воет по всем тем, кого он же и унёс невесть куда. Скорее всего туда, где протекает Лета с вечно стелющимся над ней туманом.

“Мрачно, мрачно”, — как говорил один мой знакомый. Неужели всё это писалось ради столь безутешного вывода? Да нет. (Замечательный ответ, который, наверное, возможен только в русском языке; во всяком случае в английском существует либо yes, либо no). Писалось это, во-первых, по причине, сформулированной Маяковским: “Я в долгу перед бродвейской лампионией, перед вами — багдадские небеса,/ Перед Красной Армией, перед вишнями Японии,/ Перед всем, про что не успел написать”. А во-вторых, потому что, пока пишу, внутри меня звучит “надежды маленький оркестрик”, исполняющий некую еле слышную мелодию под условным названием “Ещё не вечер”. Вот так топчешься-топчешься на давно опостылевшем пятачке, в который превратилось твоё внутреннее пространство, и вдруг… резкий толчок и ликующий крик (чей? Мой, наверное, а то чей же?): “Земля”. И не просто земля, а “Supernova. Terra incognita”. Господи, прости мне эту корысть и помоги, если можешь.

Лето 1999

----------------------
«Правозащитник и поэт», «Новый берег», № 60, дек. 2017
http://magazines.russ.ru/bereg/2017/60/pravozashitnik-i-poet.html
Сокр. Вариант: 18.12.2017, «Новая газета»:
https://www.novayagazeta.ru/articles/2017/12/18/74957-boris-altshuler-hotite-kogo-to-zaschitit-obraschaytes-v-kosmos

(no subject)

Суббота: новые стихи. Новая книга стихов (1965-2017).
90-летие Владимира Соколова. Фото в Ницце.

***
Какой нарядный нынче день!
А мне о тряпках думать лень,
Не наряжаюсь.
Надела нечто набекрень
И отражаюсь
В весёлых лужах и ручьях,
И дух не только не зачах, -
Он воскресает,
И свет в лазоревых очах
Не угасает,
И дней весенних вязкий мёд,
Сердец растапливая лёд,
На землю льётся…
Не говори, что всё пройдёт
И не вернётся.

***
А я уже который год
К ночам и дням ищу подход.
Ищу подход к зиме и лету,
К теням и солнечному свету.
Хочу в их душу заглянуть,
Понять и смысл их, и суть.
И с каждым садом, с каждой рощей
Хочу язык найти я общий,
Чтоб стать своей, своей, своей,
Как стал для лета соловей,
А для весны - ручей в овраге,
А для стихов - листок бумаги.

***
Ну что, рассвет? Какие планы?
Ты нынче чьи залечишь раны?
Избавишь от каких угроз?
Какой ты высветишь вопрос?
Меня ты тем интересуешь,
Что перед мраком не пасуешь,
Всегда приходишь точно в срок
И, выгнав темень за порог,
Берёшься сразу же за дело.
И я бы тоже так хотела:
С тобой на пару выгнав ночь,
Тебе с сиянием помочь,
Следя, чтоб света всем хватило,
Чтоб всем хоть что-нибудь светило.

***
Весна. И я иду топиться,
Иду топиться в море света.
Я знаю - надо торопиться,
Ведь пропадёт возможность эта.
Коль сокращает некто мрачный
Земное наше пребыванье,
То нету времени удачней
Для целованья, расставанья,
То нету времени чудесней,
Чем это сказочное время,
Когда исчезнуть можно с песней,
Что распевает птичье племя.

***
Не горевать бы и не бедствовать,
А постараться соответствовать
Сиянью солнечного дня,
Его небесного огня,
И синеве его, и млечности,
И удивительной сердечности,
С которой день встречает нас
В свой золотой рассветный час.

***
Буду выход искать, как могу,
Древним методом тыка.
Вдруг он где-то на талом снегу
Возле светлого блика.
Вдруг он где-то в ажурной тени,
Светоносной, скользящей.
Вдруг он - руку скорей протяни -
В вешней ткани сквозящей,
В вешней ткани воздушной, сквозной,
Бирюзовой, небесной -
Этот выход из яви земной,
Из реальности тесной.

***
Как будто кто жужжит над ухом:
«Держись, держись, не падай духом.
Хандрить не время, не пора.
Живи. Ни пуха ни пера.
Живи. Всех благ тебе. Удачи.
Живи и радуйся. Иначе
Упустишь ты волшебный шанс
Творить миры, впадая в транс,
Как стая птиц, когда в апреле
Она выщёлкивает трели.»

***
Так и живём, хоть и жить в этом мире нельзя.
Так и живём, хоть и жить в этом мире не в силах.
Так и живём средь подробностей невыносимых,
Так и живём, по пологому склону скользя.
Так и живём и сегодня, и завтра, и впредь.
Так и живём. Ну а что нам ещё остаётся?
Всё ж иногда столь счастливый денёк выдаётся,
Ради которого стоит ещё потерпеть.

***
А сегодня меня поучаствовать вновь пригласили,
А сегодня меня в этот мир пригласили опять,
И сыграть свою роль в представленьи земном попросили,
Чтоб, где надо - поплакать, где надо - светло просиять.
Ах, спасибо за то, что меня не лишаете роли.
Будь на то моя воля, со сцены б вовек не сошла,
Хоть и страшно устала от всех треволнений и болей,
И от счастья, от счастья, которое тоже нашла.

***
Мерцает блик, летает птица...
Спешу всем этим поделиться.
Я обязательно делюсь
Всем тем, на что сама молюсь:
Делюсь тропой весенней, топкой,
Небесной бирюзовой штопкой
И птичьей песней, что меня
Встречает у истоков дня.
Но то, как я душой скитаюсь,
Я при себе держать пытаюсь.
То, как терзаюсь, как мечусь,
Я при себе держать учусь.

--------------------------------------

***
Новая книга «А между тем. Стихи: избранное 1965-2017 гг.» (Агентство ФТМ, Москва, 2018). Особая благодарность выпускающему редактору Алевтине Кобылянской за огромную работу по подготовке этого издания. Книга продается в магазине «Фаланстер» в Москве, а в ближайшее время поступит в интернет-магазины. На первой странице обложки картина Галины Эдельман «Улетающая» - см. фото.

***
18 апреля - 90-летие Владимира Соколова
«Если не можешь забыть…».
Портал «Культурная Эволюция» (Ярославль)
http://yarcenter.ru/articles/culture/literature/esli-ne-mozhesh-zabyt-/

***
ФОТО: Лариса Миллер и Ренэ Герра в доме Ренэ и Иры Герра в Ницце, 3 апреля 2018 г.


(no subject)

Суббота: новые стихи и Челябинское ТВ – 1994 год

НОВЫЕ СТИХИ:

***
Что надо при себе иметь,
Чтоб часом вдруг не умереть?
Аптечку? Пищу? Кров? Одежду?
Ну да. Но главное надежду
И вдохновенье, и кураж.
Ну а ещё - любить мираж,
Фантом, игру воображенья,
Мечту и жаждать продолженья.

***
Я о страшном и знать не хочу.
Сил не стало, - уж вы извините, -
На подробности с места событий.
Я ведь тоже тем рейсом лечу
В самолёте, что должен упасть
И пропасть где-то в тёмных глубинах.
Я ведь тоже боюсь, что в любимых
Может некий безумец попасть.
Я ведь тоже ночами бегу
От какой-то ковровой бомбёжки
И младенцу в кровавой одёжке
Почему-то помочь не могу.

***
Идёшь с трудом? Идти далече?
Ну что ж. Взвали себе на плечи
Того, кому идти не в мочь,
Как и тебе. Кто день и ночь
Идёт-бредёт, дойти не чает.
Неси его и полегчает.

***
Нас всё же, видно, ангел охраняет.
Кто, как не ангел, пёрышки роняет
На нашу землю в тихий снегопад?
И это означает - он нам рад
И к нам расположенья не меняет.
Пытаюсь отплатить ему добром
За снег, что отливает серебром,
За ангельское сердце золотое
И за его терпение святое,
За пёрышко его - своим пером.

***
Всё оттуда - свыше, свыше,
С голубой весенней крыши,
Всё оттуда - луч, капель,
Этой жизни глубь и мель.
Шторку лёгкую колыша,
Залетел к нам ветерок,
Прошуршал - и за порог.
Вот и мы - сюда, отсюда.
Повторить бы это чудо,
Да нельзя - отмерен срок.

--------------------------------------

В 1994 году ко мне в Москву приезжал вместе с оператором сотрудник Челябинского ТВ Василий Васильевич Павлов, который сделал со мной две передачи из цикла «Собеседник» и потом подарил мне видеокассеты. Позже Василий Васильевич трагически погиб, и я посвящаю этот пост его памяти. Я благодарна руководству ГТРК «Южный Урал» за разрешение разместить эти передачи в открытом доступе и Андрею Крамаренко, по чьей инициативе всё это произошло.
Лариса Миллер

Часть 1. Разговор с Ларисой Миллер, Челябинское ТВ, программа "Собеседник", ведущий В.В.Павлов, 1994 г.
https://www.youtube.com/watch?v=u-ikNyLVO1M

Часть 2. Беседа о поэзии Ларисы Миллер с психологом С.И.Быковым, Челябинское ТВ, программа "Собеседник", ведущий В.В.Павлов, 1994 г.
https://www.youtube.com/watch?v=kRhWQUgE4Bg&t=249s

(no subject)

Воскресенье: стихи новые и старые.

Заметки на полях.

***

Ты, время, главный наш обидчик.

Ты не даёшь послушать птичек,

В тенёчке летом побалдеть.

Тебя куда-то надо деть,

С тобой бы надо разобраться.

Пора всем миром нам собраться

И всяких прав тебя лишить,

А лучше вовсе порешить,

Чтоб перестало громко тикать

И в циферблат нас носом тыкать.

***

Живу, текущий день любя,

А он уходит. Его впустила бы в себя

Да не выходит.

Впустила уйму строчек тех,

Что есть на свете,

Но позабыла, как на грех,

Все строки эти.

Впустила музыку, чтоб та

Во мне звучала,

Но позабыла, вот беда,

Её начало.

Что делать? Память - решето,

Душа, как сито,

И что ни вспомню, всё не то,

А то - забыто.

***

Ну как же нас не пожалеть?

Ведь мы умеем так болеть,

Ведь мы умеем так страдать.

Ну как надежду нам не дать?

Как нашу боль не утолить?

Но жизнь без боли посулить

Дано одним лишь небесам,

А житель их - страдалец сам.

***

А я всё время норовлю

Забыть, что очень жизнь люблю.

Она вдруг глянет чёрной тучей

И скажет: "Я - несчастный случай".

И впору беспросветных дней

Поверить я готова ей,

Забыв, что ей не надо верить,

А надо взгляд в пространство вперить

И отыскать средь чёрных туч

Едва проклюнувшийся луч.

***

Ну как не дорожить уютом,

Бытуя в этом мире лютом?

Вот просыпаюсь и лежу,

Теплом домашним дорожу,

Узором стёршимся настенным,

Твоим дыханье драгоценным,

Снежком, что небо нам крошит,

Как будто убедить спешит,

Что не готовят нам подвоха

Ни мир, ни время, ни эпоха.

***

Я ребёнком жила на счастливой планете,

И вокруг меня жили счастливые дети,

К нам во двор прилетали в апреле скворцы,

У подружек моих даже были отцы,

Что войну пережили, в ГУЛАГ не попали.

И с подружками мы керосин покупали

В керосиновой лавке напротив Кремля.

И была лепестками покрыта земля,

И блестели помытые в лужах калоши.

Тяжелей керосина не знала я ноши.

Он плескался в бидоне и запах его -

Это запах счастливого сна моего.

------------------------------

Из сборника «Потаённого смысла поимка»

М.: «Время», 2010

* * *

                    Дорогому другу Элле Брагинской

Господи, жизнь – это гиблое дело,

Вот небеса - не имеют предела.

А постоялец несчастной земли

Слышит однажды: «Ну хватит. Умри».

Не надышался, не нагляделся,

Не долюбил. Так куда же он делся?

И не преступно ли гнать его прочь

С этой земли в соловьиную ночь?

2009

ЗАМЕТКИ НА ПОЛЯХ:

***

Лариса Миллер: новые этюды (студия Алексеевской гимнастики) -

https://www.youtube.com/watch?v=xZHdgFexe7Y

Несколько новых упражнений Ларисы Миллер (студия Алексеевской гимнастики). Ноябрь 2016.

Исполняют: Лариса Миллер, Майрам Ильяшенко, Наталья Шматко, Надежда Короткова, Наталья Мартынова, Инна Колесникова, Нина Киселёва, Наталья Смирнова.

(эта публикация не открывается на мобильных устройствах)

***

03.11.2016, «НГ-Exlibris». «Я должна рассказать… Зиновий Гердт, Москва, Сибирь и водка к царскому двору».

Отклик на книгу Татьяны Правдиной-Гердт «Разговор со своими» (Нижний Новгород: Деком, 2016)

http://www.ng.ru/non-fiction/2016-11-03/7_miller_863.html

(no subject)

Суббота: стихи новые и старые.

Заметки на полях.

***

Мы в этом мире не одни -

К нам регулярно ходят дни,

К нам постоянно ходят ночи,

Лучи заглядывают в очи.

А нынче вздумал первый снег

Помочь нам коротать наш век,

Но он слегка поторопился

И в мелкий дождик превратился,

Который вот уж целый час

Везде сопровождает нас,

Нас на дороге не бросает,

От одиночества спасает.

***

Сказать, каков мой род занятий?

Раскинув руки для объятий,

Встречать грядущую зарю,

Которую благодарю

За то, что так приходит кстати,

За то, что так себе верна,

И в мир, в котором ночь черна,

Она такую вносит ясность,

Что понимаешь: мрак лишь частность,

И дивно явь озарена.

***

О, сколько у живых прекрасных льгот!

Какая тьма бесценных привилегий!

Живые могут каждый божий год

На снежный город совершать набеги,

И оставлять летучие следы,

Ведущие не то к заветной цели,

Не то на те замёрзшие пруды,

С которых утки утром улетели.

***

               Внуку Данечке.

Ну как, малыш, тебе всё это -

Рассвет, закат, зима и лето,

Все эти мчащиеся дни -

Скажи, ну как тебе они?

Ты не обижен, не расстроен?

Доволен тем, как мир устроен?

Но ты, не слыша мой вопрос,

Рисуешь множество полос,

Цветных штрихов, весёлых точек,

Слегка похожих на цветочек,

Творить веля карандашам

Мир, что по вкусу малышам.

***

Я родилась на свет когда-то.

Не помню год, свежа лишь дата.

Но мне вообще-то всё равно -

Я здесь недавно иль давно.

Тем паче, что устройство это,

В котором есть зима и лето,

И дождь, и снег, и облака -

Не надоело мне пока.

Да нет, какой там "надоело".

Точней сказать - во мне всё пело,

Когда, проснувшись, поняла,

Что в новый день я забрела.

То бишь, попала на планету,

Где и следов покуда нету,

И я их проложить могу

На свежевыпавшем снегу.

------------------------------

Из сборника «Потаённого смысла поимка»

М.: «Время», 2010

***

Пой, соловей, хоть твой коран

Не вылечит душевных ран.

Когда поёшь, ещё больнее

При мысли, что расстаться с нею,

С волшебной жизнью предстоит.

Погода дивная стоит.

Пой, незаметный самородок.

Позволь, задравши подбородок,

Смещая взгляд левей, правей,

Тебя искать среди ветвей.

2009

ЗАМЕТКИ НА ПОЛЯХ:

***

03.11.2016, «НГ-Exlibris». «Я должна рассказать… Зиновий Гердт, Москва, Сибирь и водка к царскому двору».

Отклик на книгу Татьяны Правдиной-Гердт «Разговор со своими» (Нижний Новгород: Деком, 2016)

http://www.ng.ru/non-fiction/2016-11-03/7_miller_863.html

***

Лариса Миллер: новые этюды (студия Алексеевской гимнастики) -

https://www.youtube.com/watch?v=xZHdgFexe7Y

Несколько новых упражнений Ларисы Миллер (студия Алексеевской гимнастики). Ноябрь 2016.

Исполняют: Лариса Миллер, Майрам Ильяшенко, Наталья Шматко, Надежда Короткова, Наталья Мартынова, Инна Колесникова, Нина Киселёва, Наталья Смирнова.

(эта публикация не открывается на мобильных устройствах)

(no subject)

    Друзья, издатели моей автобиографической кнгиги «А у нас во дворе» (АСТ: CORPUS, Москва, 2014) сообщили, что есть ещё остаток тиража:
     «Нужно искать в магазинах. Вот, например, можно заказать на озоне -http://www.ozon.ru/context/detail/id/26100008/ или на сайте лабиритнта - http://www.labirint.ru/books/428519/
В книжном магазине "Москва" - http://www.moscowbooks.ru/book.asp?id=727843
      Ваша книга продается практически во всех центральных магазинах.»
Лариса Миллер

(no subject)

Дорогие друзья, только что вышел в Издательстве «Время»
(и поступил  в продажу в книжный магазин «Москва»
и в интернет-магазины «Озон», «Лабиринт»)
мой новый сборник «Намёк на благодать»:
http://books.vremya.ru/books/4105-larisa-millernamek-na-blagodat.html
Л.М.

Из новой книги:

***
Давай с тобою на паях
Писать заметки на полях,
Давай с тобою, Добрый Гений,
Писать без прений и без трений
Про дни и ночи в сих краях.
Давай писать о том, о сём.
Нет, не о том как крест несём,
А как без всякого усилья
Несём невидимые крылья…
Хоть мир мы этим не спасём,
Но принесём Благую весть,
О том, что всё же что-то есть
В земных делах, и, между прочим,
С тобой такое напророчим,
Что за прозренье можно счесть.
Давай же оставлять поля
Для разных разностей и для
Непредсказуемых открытий,
Что делают шутя, шаля.