Category: россия

Category was added automatically. Read all entries about "россия".

(no subject)

21 мая 2021 года – 100-летие Андрея Дмитриевича Сахарова, с которым мой муж Борис Альтшулер был знаком более 20 лет. Вот уже состоявшиеся юбилейные программы с его участием:

08.05.2021 «Эхо Москвы»:
https://echo.msk.ru/programs/diletanti/2834446-echo/

24.04.2021 «Эхо Москвы»:
https://echo.msk.ru/programs/diletanti/2826876-echo/

13.05.2021, Гайдаровский клуб, Андрей Колесников, Борис Альтшулер, Сергей Лукашевский, Виктор Ярошенко:
https://www.youtube.com/watch?v=EjInwttGc7w

Также в День Рождения А.Д. Сахарова 21 мая будут показаны сделанные заранее записи на телеканалах «Дождь», «Мир», «Культура» (последняя совместно с Натальей Солженицыной, Владимиром Лукиным и Юрием Ростом). Время передач еще не объявлено.

(no subject)

9 мая 2021
С Днем Победы!
***
Я знаю тихий небосклон.
Войны не знаю. Так откуда
Вдруг чудится – ещё секунда,
И твой отходит эшелон?!

И я на мирном полустанке,
Замолкнув, как перед концом,
Ловлю тесьму твоей ушанки,
Оборотясь к тебе лицом.
1965

***
То облава, то потрава.
Выжил только третий справа.
Фотография стара.
A на ней юнцов орава.
Довоенная пора.
Что ни имя, что ни дата –
Тень войны и каземата,
Каземата и войны.
Время тяжко виновато,
Что карало без вины,
Приговаривая к нетям.
Хорошо быть справа третьим,
Пережившим этот бред.
Но и он так смят столетьем,
Что живого места нет.
1985

------------------------------------------
Папа Миша
(Из повести «Большая Полянка»)

«Года в четыре мне очень нравилось играть с фотографией, на которой я, годовалая, сижу на руках у отца. Нравилось мять эту карточку, разглаживать, рисовать на ней цветными карандашами. Фотографию отбирали, но я снова находила ее и мучила.

Дома мне говорили: "Папа Миша пошел на фронт добровольцем. У него было слабое зрение. Он погиб, подорвавшись на мине." "Папа Миша тебя очень любил, – говорила бабушка, – Он держал тебя бережно, как хрустальную вазу. У него были длинные, тонкие, музыкальные пальцы". <…>

И вот, спустя тридцать шесть лет после смерти отца, в 1978 году, я случайно встретилась с человеком, который был с отцом на фронте и говорил с ним накануне его гибели. Это был Наум Мельман (Мельников), который до войны тоже учился в Литинституте. Он рассказал мне об отце то, чего я не знала. Он рассказал мне, что познакомился с отцом в Куйбышеве во время войны, что отец рвался на фронт, но его не брали из-за плохого зрения; что ему в конце концов в обход всех комиссий удалось попасть в армейскую газету, где работал Мельман. Отец был помощником ответственного секретаря и большую часть времени проводил в типографии. Работы было много. Когда же выпадала свободная минутка, он любил что-нибудь напевать себе под нос или читать вслух стихи. Стихов он знал великое множество и мог читать их часами. "Жил он стихами и музыкой, а точнее в стихах и музыке, и еще точнее: казалось и стихи и музыка писались для него одного", – рассказывал мне Наум Дмитриевич.

И еще он жил мамой, которую любил безумно. Эта любовь стоила ему жизни. Однажды, узнав, что с фронта в Москву идет машина, отец и один из его приятелей решили съездить в Москву, чтоб повидаться с родными. Командировки в Москву были делом обычным для редакции. А в тот момент их отлучка могла пройти незамеченной, потому что в типографию попала бомба, и газета временно не выходила. Отец, как человек "безнадежно" штатский, не видел в этой "мальчишеской" затее ничего страшного. Приехав в Москву, папа не сразу разыскал маму, которая, работая в журнале "Красноармеец", часто ездила в командировки. Отец пробыл в Москве три или четыре дня. Из Москвы в Ядрин, где жили в эвакуации его родители и сестры, полетело счастливое письмо: "Мои дорогие! Творятся чудеса – пишу вам из самой Москвы!.. А рядом со мной сидит, как вы думаете, кто? – Беллочка!!...". Это письмо я прочитала совсем недавно. Его передала мне незадолго до своей смерти сестра отца, с которой он очень дружил. У мамы же были сложные отношения с его родными, и поэтому я виделась с ними не часто.

Так постепенно отец начал возвращаться ко мне. Он возвращался через рассказы Мельмана и других людей, с которыми учился в Литинституте, работал в Литгазете или служил в армии.

"Он открыл мне Маяковского, Пастернака, вообще – поэзию в ее лучших, величайших проявлениях, – написал об отце один из его лучших друзей -сокурсников. – Перечитываю теперь книжки поэтов, которых когда-то читали вместе, и передо мною встает образ "первооткрывателя" – совсем еще юного Миши Миллера. Всегда думаю о нем с обожанием и признательностью... Живописью он увлекался самозабвенно".

"Он был влюблен в литературу, а в поэзию особенно бескорыстно, фанатично. Любимые стихи готов был читать часами наизусть. Замечу при этом, вкус к поэзии у него был безупречный. А Пастернаку он готов был поклоняться, о Пастернаке готов был говорить бесконечно", – так писал другой его приятель по институту.

А Наум Дмитриевич рассказывал мне: "В день моего рождения Миша подарил мне книгу стихов Пастернака, в серо-голубом супере. Я не хотел брать, потому что это была единственная книга, которую он взял на фронт. "Бери, – настаивал он. – Из этой книги я все помню наизусть, а ты нет".

Отец возвращался ко мне и через письма, которые дала мне моя тетя, через ее рассказы о ее любимом младшем брате Меличке. Она была смертельно больна, "настоящее" воспринимала туго, зато прошлое помнила до мельчайших деталей. И, когда она говорила об отце, казалось, что он жив и скоро вернется.

Спустя много лет я шла по его следу. Беседовала с теми, кто знал его в разные годы. Говорила и Анатолием Михайловичем Медниковым – с ним отец пережил самое страшное время в своей жизни. С трудом, с болью вспоминал Анатолий Михайлович то, что произошло зимой 1942 года.

Об их самовольной отлучке в Москву узнал политработник газеты и потребовал трибунала. Это было время, когда вышел указ Сталина об усилении дисциплины в армии. Отца и его приятеля судили и приговорили к смертной казни. "Трибунал заседал в большой избе, – вспоминал Мельман. – Я вижу Мишу со спины, его бритый затылок. Он в шинели без хлястика и ремня. Хлястик срезали, ремень отобрали. И очки тоже. Помню его последнее слово. Он сказал только, что хотел бы честно посмотреть в глаза дочери". После трибунала осужденных отвели в избу, которая служила тюрьмой, а через некоторое время отправили в Калужский Централ. Там в камере смертников они провели девяносто дней. Камера помещалась на втором этаже и была заполнена самыми разными людьми. Каждую ночь кого-то уводили на расстрел, что часто сопровождалось истерикой и криком уходящих и остающихся.

На папу и его друга в камере смотрели с удивлением. Они занималась "странным" делом: читали друг другу лекции: папа своему приятелю по литературе, музыке, кино, а тот ему – по математике и другим точным наукам. Они даже справили там день рождения папиного друга. И папа подарил ему половину своей дневной порции зерна, размоченного в воде – единственной пищи, которая им полагалась.

Прошло три месяца и, наконец, осужденных вызвали и повели на первый этаж. Они не знали, что их ждет. Сразу после приговора была послана апелляция на имя Калинина, но решение было неизвестно. С некоторых пор, чтобы избежать криков в общей камере, смертников стали уводить из нее заранее в специальную камеру на первом этаже. Конечно, заключенные знали, где эта камера. Знали об этом отец и его друг. Дорога казалась долгой. Сорок с лишним лет спустя Анатолий Михайлович рассказывал мне об этой бесконечной минуте срывающимся голосом: коридор, лестница, коридор. Все ближе и ближе "та" дверь. Заведут ли в нее или проведут мимо? Их провели мимо. Апелляцию удовлетворили: смертный приговор был заменен десятью годами с пребыванием на передовой.

Друзей отправили на фронт. Вернее, в лагерь под Йошкар-Олу, а оттуда с арестантской ротой на передовую. Их везли через Москву. Эшелон стоял в Москве несколько часов, и отцу снова в последний раз удалось увидеться с мамой. Это была их последняя встреча…
https://books.google.ru/books?id=nYWhAAAAQBAJ&pg=PT98&lpg=PT98&dq=%D0%BB%D0%B0%D1%80%D0%B8%D1%81%D0%B0+%D0%BC%D0%B8%D0%BB%D0%BB%D0%B5%D1%80+%D0%BF%D0%B0%D0%BF%D0%B0+%D0%BC%D0%B8%D1%88%D0%B0&source=bl&ots=Z6VRZ_XuK9&sig=ACfU3U0Mpp_v1waP-EEoUNJCCn_8Li7XOw&hl=en&sa=X&ved=2ahUKEwiSmZvQprnwAhVlw4sKHVq3AWcQ6AEwEnoECAgQAw#v=onepage&q=%D0%BB%D0%B0%D1%80%D0%B8%D1%81%D0%B0%20%D0%BC%D0%B8%D0%BB%D0%BB%D0%B5%D1%80%20%D0%BF%D0%B0%D0%BF%D0%B0%20%D0%BC%D0%B8%D1%88%D0%B0&f=false

(no subject)

***

Саше Радковскому.

Я – из прокуренных времён,
Я – из Москвы немноголюдной,
Той – Патриаршей, Чистопрудной,
Где каждый чем-то был пленён,
Кто в мой весёлый табунок
Тогда входил, где каждый, каждый,
Терзаемый духовной жаждой,
Спешил на сладостный манок,
Чтоб раствориться вдалеке
На Мытной где-то, на Каретной
В летучей дымке сигаретной,
Идя сквозь время налегке.
2014

(no subject)

***
Виктору Андрониковичу Мануйлову

Глухое чёрное пальто,
Ушанка старая, калоши…
И был он слушатель хороший.
Ну кто ещё так слушал, кто
Чужие юные стихи?
Ну кто ещё так волновался,
Коль звук живой вдруг раздавался
Среди словесной чепухи?
Ну кто ещё так словом жил,
Так жил волшебной русской речью?
Как жаль, что я его не встречу
Средь ленинградских старожил.
Жалею не о временах,
Исконно неблагополучных,
А лишь о редкостных и штучных
Полузабытых именах.
Ноябрь 2019

-----------------------
Из прозы «Поговорим о странностях любви»:
«Еще целых двенадцать лет оставалось до того дня, когда старый ленинградский профессор Виктор Андроникович Мануйлов — завсегдатай Коктебеля, лермонтовед и знаток Волошина — пригласит меня почитать стихи в Доме Поэта, и строгая нелицеприятная Мария Степановна, дослушав чтение до конца, скажет: «Спасибо. Мне стало интересней жить».
Виктор Андроникович — любимец студентов и аспирантов, всегда окруженный людьми, всем необходимый, вечно занятый, с постоянной горкой писем на столе. Он неизменно излучал приветливость и радушие и по старой университетской привычке, всех, даже юных, уважительно называл по имени отчеству. Я впервые увидела Мануйлова, когда он водил по дому гостей и что-то им тихо рассказывал, боязливо поглядывая на дверь. Позже я узнала, что он, поддавшись на уговоры, пустил в дом посетителей, нарушив запрет уставшей от летних гостей Марии Степановны. И, зная ее крутой нрав, просил их ходить на цыпочках и говорить шепотом. Когда же она все-таки появилась в дверях, он начал оправдываться, смущенно и виновато улыбаясь…».
ФОТО:
Коктебель 1973 Дом Волошина Л Миллер ВА Мануйлов

(no subject)

Книга "Колыбель висит над бездной" - на книжной ярмарке "Красная площадь" (павильон 13 напротив ГУМа, издательство "Delibri")

(no subject)

Сегодня День Рождения моего мужа Бориса Альтшулера.

***
День надо с музыкой встречать.
Сказать тебе, родимый, кто ты?
Ты - те ликующие ноты,
С которых день хочу начать.

Про то, что в мире двое нас,
Душа ликует в той октаве,
Где день в лазоревой оправе
Всегда поёт в рассветный час.


***
Когда уходишь, умоляю слёзно:
"Темнеет рано, приходи не поздно".
Иль говорю: "Такой холодный день.
Ты заболеешь, свитер пододень".
Но мысленно я знаешь что сказала,
Когда тебе я свитер навязала,
И что твержу я летом и зимой:
"Мне без тебя не жить, родимый мой".


***
А знаешь ты зачем я тут,
Зачем здесь лютики цветут,
Зачем трава меня щекочет,
Зачем кузнечик так стрекочет,
Зачем шиповник заалел,
Зачем так дождик звонко пел,
Зачем в глаза мне солнце било?
Затем, чтоб я тебя любила.


***
Погоди, я с тобой, я с тобой.
Даже если ведут на убой,
Даже если там морок и плаха.
Я не ведаю большего страха,
Чем вдруг выпустить руку твою
И остаться навеки в раю.


***
Не ведаю – к счастью ли это, к несчастью,
Но стал ты моей неотъемлемой частью.
В чём счастье? Да в том, что люблю и любима,
Несчастье же в том, что вдвойне уязвима.


* * *
Ей-богу, легче стать любимым,
Чем стать родным, незаменимым.
Любимых можно разлюбить
И потихонечку забыть.
А жить без существа родного —
Как жить без молока грудного
Младенцу, что впадет в тоску,
Коль срочно не прильнет к соску.



http://magazines.russ.ru/continent/2000/103/ml.html

DAHIN, DAHIN

Тебе, с кем я блуждаю

во времени и пространстве

Шевелил ли нам волосы ветер дальних странствий? Шевелил. Пел ли нам песню весёлый ветер? Пел. Звал ли ты меня в даль светлую? Звал. Мы только поженились, ноги были резвыми, а песни манящими: “Нам нет преград ни в море, ни на суше…”, “…и мелькают города и страны, параллели и меридианы…”. Ну страны, положим, не мелькали, но нам вполне хватало городов и весей. Набив рюкзак тушёнкой, сгущёнкой и сухарями, мы отправлялись в дорогу. Ехали в плацкартном вагоне на верхней полке. Лёжа на животе, смотрели в окно. В нос набивались пыль и копоть. В вагоне стойко пахло туалетом, в котором денно и нощно качалась вода (вода ли?). Она была на полу, в раковине и даже на полочке под зеркалом. За каждым, выходящим из туалета, долго тянулся влажный след. Но это не портило нам ни настроения, ни аппетита, который рос по мере удаления от постоянного места жительства. Куда мы ехали? Куда-нибудь туда. К примеру, на Мещёру. Почему на Мещёру? Потому что о ней необычайно ярко написал Паустовский, чем, говорят, сослужил этим краям дурную службу.

Хотя поезд нас нисколько не утомлял, выйти из него и отправиться куда глаза глядят было ох как приятно. Если бы только не рюкзаки, которые превращали нас в тупо передвигающее ноги и мечтающее о привале вьючное животное. Когда мы присели отдохнуть в какой-то деревушке, к нам подошла крохотная бабуля в ослепительно белой косынке и, примостившись рядом, угостила пучком молодой морковки. Пока мы ее грызли, бабуля смотрела на нас ласково и жалостливо. “ А я в окно глянула — вижу бредут сердешные, под мешками гнутся. И кто вас гонит с таким грузом-то? Что за Ирод проклятый?”

В самом начале 60-х Мещёра казалась местом тихим и даже патриархальным. Как-то раз, проходя мимо избы, мы услышали монотонный скрип и заунывное пение. Заглянув в окно, увидели как молодая женщина, напевая колыбельную, раскачивает висящую под потолком люльку. Видели мы и старуху, которая пряла на старинной прялке. А однажды попали на хутор, где жил молодой пасечник с женой и сопливым мальцом. Пасечник усадил нас за стол, принёс тазы с разными сортами мёда и не отпускал, пока мы всё не перепробовали. Ночевали мы в просторной комнате на полу. Постелив под себя палатку, залезли в спальные мешки и приготовились спать. Но не тут-то было. Едва наступила тишина, как вся комната наполнилась шуршанием и шорохом. Изба оказалась густо населённой. Жили в ней мыши и тараканы, которые определённо были рады свежим людям. Пугались они только тогда, когда мы направляли на них луч фонарика. Но, ненадолго исчезнув, возвращались и с новыми силами принимались за дело: сновали в головах, в ногах, ползали по палатке, норовя залезть в спальник. Когда наутро хозяин опять принёс тазы с мёдом, мы с вожделением подумали о хранящейся в рюкзаке тушёнке и сказали, что теперь угощать будем мы. Хозяин подвёл нас к сложенной во дворе печке, и мы принялись за дело. В какой-то момент, оглянувшись, обнаружили, что за нами внимательно следят два рогатых существа — бык и корова. Но если бык, пытаясь сохранить своё мужское достоинство, вёл себя так, будто ему совсем неважно, что там кипит и булькает, то бесстыжая корова, неистово мыча, лезла мордой прямо в котелок.

Однако в домах мы ночевали редко. Чаще в лесу или на реке. “ Есть речка по имени Пра,/ Там стелется дым от костра…”, — охваченная романтическим порывом, записывала я в свой блокнот. Однажды утром, выйдя из палатки, мы увидели… Но в том-то и дело, что ничего мы не увидели, кроме накрывшего реку и окрестности густого белого тумана. Всё отсырело. Даже не пытаясь развести костёр, мы снялись с места и побрели в тумане. Совсем рядом лаяли собаки, переругивались рыбаки, но всё закрывала молочная пелена. А была ли Мещёра, ночёвка у реки, болото, где мы перепрыгивали с кочки на кочку, чтоб в конце пути обнаружить, что рядом идёт нормальная просёлочная дорога, бабуля с морковкой, сельпо, в котором пахло свежим хлебом, резиной да бензином? Вот, однако, куда завёл меня туман, какие элегические ноты он извлёк из меня. И в самом деле, что остаётся в памяти от всех этих путешествий? Туман, один туман да кое-какие детали.

Следующим летом ты снова позвал меня в даль светлую. Такую светлую, что светлей не бывает. Мы отправились на Белое море. Причём в самый разгар белых ночей. (А, может, это я, прочитав северные рассказы Юрия Казакова, позвала тебя в даль светлую.) Мы доехали до Архангельска, про который местные жители шутили “треска, доска, тоска”, остановились на ночь в плавучей гостинице на причале, и тут я заболела. Войдя в крохотный гостиничный номер, почувствовала, что не стою на ногах. Только этого не хватало — в чужом городе, в самом начале пути. “Меня качает”, — сообщила я. “Меня тоже”, — признался ты. Значит, и ты болен. И тут нас обоих сильно качнуло. Мы глянули в окно и увидели за окном воду. Господи, да мы ж в плавучей гостинице, под нами плещется Северная Двина — вот нас и качает. Слава Богу, мы здоровы и завтра поплывём дальше, к самому Белому морю.

“Пароход, он белеет на просторе — пароход”. На просторе белел целый теплоход — огромный и величественный. К тому же полупустой. Пассажиров — раз, два и обчёлся. Мы облазали его сверху донизу. Впрочем, плавание на теплоходе помню смутно. Зато во всех подробностях помню спуск по трапу в карбас (так местные называли баркас), который подплыл к теплоходу, чтоб забрать пассажиров. В тот день штормило. Мы долго следили с палубы, как карбас то исчезал в волнах, то появлялся. Наконец он остановился (если считать остановкой постоянную болтанку), с теплохода спустили трап и объявили, что можно выходить. Трап мотало во все стороны. Единственно куда он не попадал, это в карбас. Его держали сверху, ловили снизу, но волны и ветер делали с ним, что хотели. Тот самый весёлый ветер, который пропел нам песню, позвав в дорогу. Что ж, спускаться, так спускаться. Только страх мог заставить меня ринуться вперёд и ступить на трап первой. Хоть в воду, хоть в лодку, но лишь бы поскорее. Ждать не было сил. Волны шумели, люди кричали, трап мотало, кто-то протягивал мне руку, за которую я уцепилась, плохо понимая, что происходит. Всё. Вроде бы я в лодке. “Садись, садись”, — кричали мне, указывая на скамейку, но я плюхнулась на дно карбаса. Чем ниже, тем лучше — не видно волн. Если я была первой, то ты шёл последним, пропустив впереди себя всех, кому не терпелось попасть в лодку. Наконец несколькими рывками завели мотор и поплыли к берегу. Теплоход проводил нас низким прощальным гудком. Однако до берега мы не доплыли — был отлив. Мужчины вынесли на берег детей и женщин. “Здесь есть опасные места, — говорили нам, — после отлива песок вязкий. Засосать может”. — “А как узнать, где вязко?” — “Да разве объяснишь? Мы-то знаем, чутьё у нас. И то, бывает, попадаемся”.

Посёлок, в который мы прибыли, назывался Майда. В Койду мы приехали позже. Наши попутчики пригласили нас к себе на ночёвку. Угощали рыбой — варёной, жареной, солёной, в том числе и сёмгой, которую, как нам объяснили, ловить после испытаний на Новой Земле было строго запрещено. Ели все из одной миски руками. Постелили нам на печке, но не спалось. Мешали свет и духота. На следующий день нас отвели к старикам, у которых была пустая комната на втором этаже. Оттуда открывался дивный вид: мшистое поле да небо. И больше ничего. “На приполярном белом свете / Белы ночами кочки мхов. / Опять не сплю до самых третьих / Горластых самых петухов…”/ Стойкое романтическое настроение диктовало множество стихотворных строк. Завидую самой себе: как дышалось, как писалось, как не спалось! Не так, как сейчас — тяжело и безрадостно, — а совсем по-другому — легко и тревожно, в ожидании стихов и всяческой новизны. Новизна была всюду. Завтра за морошкой идём с двумя бабулями. “Ходи, девка, ходи”, — звали они нас, когда мы отставали. К мужику, старухе, ребенку — ко всем здесь обращались “девка”. “Ходи, девка, поспевай”. С кочки на кочку, с кочки на кочку и полная банка морошки — “…И перед нею на колени / В тепло и влагу мшистых кочек. / Да будет на зиму варенье, / Чтоб коротать длинноты ночи”. “КушайТЕ, — угощали нас всюду, — кушайТЕ”, — говорили с ударением на последнем слоге. И подставляли рыбу, варенец с коричневой пенкой, морошку или сваренную в печи рассыпчатую кашу. В соседней деревне Жуковка жили всего две старухи. Одной дома не было, а другая пригласила нас в избу и, приподняв кружевную покрышку, долго демонстрировала все свои перины да одеяла. И того и другого было в избытке. Вдоволь нахваставшись, она позвала нас к столу, налила чаю и, приговаривая певучее “кушайТЕ”, смотрела, как мы прихлёбываем пустой чай.

“Море смеялось”, — писал классик. У него смеялось море Чёрное, а у нас Белое. Положишь на песок свои вещи, пойдёшь плавать, оглянешься, а на берегу нет ничего. Куда всё подевалось? Да вон оно, плывёт. Вон полотенце, вон одёжки. Вода пришла. Здесь ведь приливы и отливы. Забыла разве? Беги, лови своё добро.

Когда это было — в первое наше северное путешествие или во второе, — не помню. Да и неважно. Помню, что долго шла по пустынному берегу и вдруг увидела влажное бревно с вырезанными на нём тремя буквами. Нет, не с теми, о которых вы подумали. На бревне аршинными буквами было вырезано слово “РАЙ”. Да, это был рай. Особенно для тех, кто приехал в самое светлое время года, чтоб, побродив да поглядев, в то же светлое время и уехать. Правда, уехать оказалось не так-то просто. У моря погоды, а значит, и теплохода пришлось ждать трое суток. Но что за беда? Спешить было некуда. Мы даже решили на обратном пути попробовать наняться на работу. Нам посоветовали добраться до поселка Каменка в устье реки Мезени, где есть большая лесобиржа и всегда нужны люди. Начальник долго обнюхивал наши паспорта, удивляясь тому, что у нас чудные да к тому же разные фамилии, но на работу взял. Какую работу выполнял ты — не помню. Мне велели перетаскивать и складывать штабелями ровные дивно пахнущие свежей древесиной доски. Я работала на некоторой высоте. Что подо мной было? Возможно, всё те же доски. Помню, что однажды, задумавшись и заглядевшись на реку, я чуть не рухнула вниз. “Куда, девка!” — крикнули над ухом, хватая за плечо.

В самом деле, куда? Куда опять влечет нас неведомая сила? Dahin, dahin, туда… То в Башкирию, где столько земляники, что можно собирать её, лежа на животе и лениво переползая с места на место. То на Оку, где, заночевав в лесу, мы проснулись от истошного визга электрической пилы и дикого хруста. Оказалось, совсем рядом рухнуло огромное спиленное дерево. То в Эстонию, где, набредя на брошенный хутор, мы увидели в окно висящие на вешалке старые плащи, куртки, шапки и стоящие под ними отжившие свой срок сапоги и туфли. А может, хозяева ещё собирались за ними вернуться? Во всяком случае, дом был заперт, но сарай открыт, и дверь сарая тоскливо и жалобно скрипела. Ночью над нашей палаткой с диким граем летало вороньё, шумели на ветру деревья и безостановочно скрипели ворота сарая. Прислушиваясь к этим ночным звукам, я вспомнила брошенные в пустом доме вещи и поняла, что это привидения, которые, снявшись с места, бродят где-то рядом. Недаром всё вокруг шуршит, шелестит, шепчется и вздыхает. Не в силах выдержать охвативший меня ужас, я уже готова была разбудить тебя, как вдруг ты громко и с большим воодушевлением запел “Добровольческий марш” Петра Старчика на стихи Марины Цветаевой “И марш вперёд, уже трубят поход…”. Присмотревшись, я увидела, что ты крепко спишь и будить тебя не имеет смысла. Оставалось воспитывать волю и ждать утра.

Была ещё Волга, где вечерами так приятно наблюдать с высокого берега за разноцветными огнями проплывающих мимо катеров и так неприятно беседовать с подвыпившими парнями, которые, завидев костёр, непременно подходили и принимались весьма нагло разглядывать двух москвичей и особенно молодую москвичку, не то евреечку, не то армяночку.

А может, махнуть на Алтай? Но почему на Алтай? Ведь я боюсь высоты и не люблю горы. Решено: Алтай. Когда вся наша компания вышла из поезда Москва — Барнаул, лил дождь, который не прекращался целых две недели. Это было настоящее стихийное бедствие. Обезумевшие реки с диким грохотом несли свои мутные воды. Штампы, сплошные штампы. Ну как ещё описать бешеный Чулышман, над которым мы шли по склону холма. То есть шли все, кроме меня. Я ползла на полусогнутых. Кто-то нёс мой рюкзак, кто-то крепко держал за руку. Кто-то проводил со мной на ходу психотерапевтический сеанс. Спасибо всем, не давшим мне пропасть в трудную минуту. Однако алтайское путешествие почти целиком состояло из подобных минут. Разверзлись хляби земные и небесные. Вода была всюду — сверху и снизу. Горы походили на тучи, тучи на горы. Реку мы узнавали по грохоту. Однажды, подойдя к притоку Чулышмана, через который нам надлежало переправиться, мы увидели жуткую сцену: пастухи и присланный им в помощь милиционер пытались перегнать на другой берег стадо яков. Бедных животных, не желающих лезть в ревущие, клокочущие воды, загоняли туда силой. На них орали, их били кнутом, в них швыряли камни. Они пытались убежать, но их ловили и гнали в реку. До сих пор не могу забыть огромные полные тоски и ужаса глаза беспомощных яков, которых стремительно уносила река. Только у молодых и крепких хватало сил бороться со стихией. Остальные были обречены. Милиционер объяснил нам, что начальство, учтя обстоятельства, спустило им некую процентную норму. Так что потери запланированы.

Переправившись на другой берег, мы, конечно же, снова оказались под дождём и по щиколотку в воде. Хлюпая давно промокшими сапогами, добрели до одинокой избы и попросились погреться. Лучше бы мы этого не делали. Нет ничего хуже, чем после тепла и уюта, тарелки манной каши с малиновым вареньем и двух стаканов горячего чая снова влезать в мокрые сапоги и пускаться в путь, не сулящий радости. “А не рвануть ли нам во Фрунзе? — предложил кто-то из нашей команды. — Там, говорят, жара сорок градусов”. Прекрасная идея. Пожалуй, так мы и поступим. Хорошенького помаленечку. Но нам не удалось осуществить свой дерзкий план. Выйдя утром из палатки, мы чуть не упали от неожиданности: в чистом небе светило солнце. Это было 16-го августа, в твой день рождения. Мы развели гигантский костер, сварили огромную кастрюлю киселя из брикетов и подарили тебе букет полевых цветов. Нет ничего глупее, чем дарить цветы в чистом поле. Но что поделаешь, если ничего, кроме бутылки вина, у нас для подарка не было.

Именинное настроение, возникшее по причине хорошей погоды и твоего дня рождения, не покидало нас ни на следующий день, ни через день. Оно не покинуло бы нас и дальше, если бы не случайно подслушанный на почте междугородний разговор с Москвой. Почта находилась в живописном окружённом горами посёлке, куда мы зашли, чтоб пополнить свои запасы и отправить весточки в Москву. Выглядела почта совсем по-домашнему — светёлка с чисто вымытыми полами и тюлевыми занавесками на окнах. Переступив порог, мы увидели румяную девушку, которая выполняла все функции сразу: продавала почтовые принадлежности, принимала телеграммы и служила телефонисткой. Мы попытались купить у неё открытки, но поняли, что она нас в упор не видит, прислушиваясь к хриплому мужскому голосу, доносившемуся из телефонной будки. Оглянувшись, мы увидели молодых ребят, с которыми три недели назад садились в поезд Москва — Барнаул. Тогда их было пятеро. Сейчас трое. Двое, как мы поняли из телефонного разговора, утонули, когда перевернулся плот, на котором они пытались сплавиться по бешеному Чулышману. Об этом сбивчиво, с дрожью в голосе говорил кому-то (родителям погибших? Своим близким? Друзьям?) низкорослый паренёк — тот, что тогда на платформе поразил меня своей причудливой тирольского вида шляпой с пером. Серые, осунувшиеся, заросшие густой щетиной лица ребят, их воспалённо-красные глаза и страшная новость, которую выкрикивал по телефону один из них, абсолютно не вязались с безмятежно ясным днём, тишиной посёлка и тюлевыми занавесками на окнах. Прислушиваясь к разговору, я снова вспомнила ревущую реку и полные тоски глаза гибнущих яков.

Снова туман. Но уже не мещёрский, а соловецкий. Он настиг нас на реке на полпути к Анзерам — заповедному острову, куда диких туристов старались не пускать. В обход всех правил нам удалось договориться с местными рыбаками, чтоб они ночью перевезли нас — человек пятнадцать дикарей — на остров в своей моторке. Мужики были в сильном подпитии, но трезвых не нашлось. К тому же путь предстоял недолгий и хорошо им знакомый. Однако на середине пути случилось непредвиденное: на море спустился туман да к тому же заглох мотор. “Всё. Приехали”, — сообщил один из наших проводников в наступившей тишине. “А бензин?” — поинтересовался кто-то. “Нет бензина. Не взяли”. — “Что же делать?” — “Что делать — грести. Но теперь дольше будет”. Рыбаки налегли на вёсла. “Давай, молодёжь, запевай, а то больно тихо стало”. Кто-то из пассажиров затянул “Дубинушку”. Но набиравшая силу песня была прервана лаконичным и уже знакомым: “Всё. Приехали”. — “А теперь что?” — “Как что — туман. Суши вёсла. Всё равно ни хера не видно”. Мужики завели между собой тихую ленивую беседу: “Вот так Федора прошлый год унесло, помнишь?” — “Ага”. — “Тоже туман накрыл, и всё. Вроде близко, а ни х.. не видать”. — “А ракетница?” — спросил один. “Что — ракетница? Может, забыл, а может, отсырела”, — отозвался другой. “А мы взяли?” — “Я не брал. А ты?” — “Да на кой она мне. Я её отродясь не беру”. Мы напряжённо прислушивались к беседе. “Что теперь будет?” — робко спросил кто-то из пассажиров. “Что будет? Унесёт в открытое море и с концами”. — “Как это — с концами?” — переспросила я, вцепившись в скамейку. “Ну, может, о валуны разобьёт. Здесь же валуны кругом — не подберёшься. Есть только одно место, где подплыть можно. Да поди — найди его в тумане. Вот прошлый год Федька…”. Меня била мелкая дрожь. И куда нас, дураков, занесло? Дома сын маленький. Разве мы имеем право пропасть в открытом море или разбиться о валуны? “Есть у кого-нибудь поблизости карта?” — спросил ты. Нашли карту и компас. Ты сел за руль, кто-то взялся за весла, и лодка поплыла в неизвестность. “Господи, наставь на путь истинный, помоги нам выбраться. Я больше никогда…”, — мысленно молилась я, не зная, что пообещать. И вдруг резкий толчок. У меня упало сердце. Но, увидев просветленные лица проводников, я мгновенно поняла — остров. Вот когда до меня дошёл истинный смысл ликующего вопля мореплавателей, о которых я так любила читать в детстве: “ЗЕМЛЯ-Я-Я!”. “Земля, земля”, — твердила я, ступая на скользкие мшистые камни. Сам остров, прогулки по нему, скит, путь обратно — всё сегодня покрыто туманом. Зато я с редкой ясностью помню туман, закрывший от нас Анзеры, бессрочное пребывание в лодке с заглохшим мотором, пугающую тишину, эсхатологическую беседу пьяненьких мужичков, свой ужас, надежду, молитву и наконец внезапный толчок и береговые камни, которые хотелось целовать и поливать счастливыми слезами.

Куда теперь? Пожалуй, в Закарпатье. Ведь именно там я испытала особенно острое чувство восторга от пребывания в новых, доселе неведомых краях, казавшихся нам почти заграницей: шикарный, хоть и не очень ухоженный Львов, напоминающий старого, обнищавшего, но всё ещё гордого аристократа; тесные, средневековые, весьма живописные, игрушечные города Мукачев, Ужгород, Хуст; окруженная зелёными горами турбаза в Ясенях, где весёлый инструктор каждое утро будил постояльцев одной и той же песней: “Ой, Маричка, чичери, чичери, чичери, расчеши мя кучери, кучери, кучери…”. Но главное горы, которые, в отличие от суровых и сумрачных алтайских, ласкали взгляд зелёными склонами, ублажали слух звуками пастушьей длиннющей трубы марицы и перезвоном овечьих колокольчиков, угощали белым и нежным овечьим сыром, звали остаться, рухнуть в траву и всё забыть. Правда, не всегда они были столь уж гостеприимны. Однажды мы долго не могли выбраться из зарослей колючего, исколовшего нам ноги можжевельника, встречи с которым я тем не менее была очень рада, поскольку незадолго перед этим впервые прочла строки Заболоцкого: “Можжевеловый куст, можжевеловый куст,/ Остывающий лепет изменчивых уст,/ Лёгкий лепет, едва отдающий смолой,/ Проколовший меня смертоносной иглой!” Цитируя эту строфу, я тотчас же вспомнила строки другого поэта: “Пой о том, как ты земную / Боль, и соль, и желчь пила, / Как входила в плоть живую/ Смертоносная игла”. Почему — игла, да еще смертоносная? Потому, наверное, что поэт жаждет остроты чувств, предельного, даже запредельного их проявления. А запредельное всегда за пределами жизни. Ведь недаром говорят: “умереть от счастья, умирать со смеху, устать смертельно”. Не смертоносная игла страшит поэта, а её отсутствие. Нечувствительность, тупое безразличие — вот, где таится погибель его. “Ты ни холоден, ни горяч; о, если бы ты был холоден или горяч! Но как ты тёпл, а не горяч и не холоден, то извергну тебя из уст Моих”, — сказано в Библии.

Перемещаясь в пространстве, мы неизбежно перемещаемся во времени. И со временем теряем охоту перемещаться в пространстве, поскольку внешние перемены сулят новизну лишь до тех пор, пока её сулит странствие по ВНУТРЕННЕЙ территории, пока внутри тебя остаётся неисследованное пространство, некая целина, которую тебе ещё предстоит возделать. Едва ты теряешь это чувство, никакой ветер дальних странствий тебе не поможет и покажется, что “Всё туман. Бреду в тумане я / Скуки и непонимания”. Это уже не мещёрский туман и не соловецкий, обещающий просвет и ясность, а совсем другой — тяжкий и бессрочный. И ветер не столько поёт, сколько воет по всем тем, кого он же и унёс невесть куда. Скорее всего туда, где протекает Лета с вечно стелющимся над ней туманом.

“Мрачно, мрачно”, — как говорил один мой знакомый. Неужели всё это писалось ради столь безутешного вывода? Да нет. (Замечательный ответ, который, наверное, возможен только в русском языке; во всяком случае в английском существует либо yes, либо no). Писалось это, во-первых, по причине, сформулированной Маяковским: “Я в долгу перед бродвейской лампионией, перед вами — багдадские небеса,/ Перед Красной Армией, перед вишнями Японии,/ Перед всем, про что не успел написать”. А во-вторых, потому что, пока пишу, внутри меня звучит “надежды маленький оркестрик”, исполняющий некую еле слышную мелодию под условным названием “Ещё не вечер”. Вот так топчешься-топчешься на давно опостылевшем пятачке, в который превратилось твоё внутреннее пространство, и вдруг… резкий толчок и ликующий крик (чей? Мой, наверное, а то чей же?): “Земля”. И не просто земля, а “Supernova. Terra incognita”. Господи, прости мне эту корысть и помоги, если можешь.

Лето 1999

----------------------
«Правозащитник и поэт», «Новый берег», № 60, дек. 2017
http://magazines.russ.ru/bereg/2017/60/pravozashitnik-i-poet.html
Сокр. Вариант: 18.12.2017, «Новая газета»:
https://www.novayagazeta.ru/articles/2017/12/18/74957-boris-altshuler-hotite-kogo-to-zaschitit-obraschaytes-v-kosmos

(no subject)

Суббота: новые стихи. Новая книга стихов (1965-2017).
90-летие Владимира Соколова. Фото в Ницце.

***
Какой нарядный нынче день!
А мне о тряпках думать лень,
Не наряжаюсь.
Надела нечто набекрень
И отражаюсь
В весёлых лужах и ручьях,
И дух не только не зачах, -
Он воскресает,
И свет в лазоревых очах
Не угасает,
И дней весенних вязкий мёд,
Сердец растапливая лёд,
На землю льётся…
Не говори, что всё пройдёт
И не вернётся.

***
А я уже который год
К ночам и дням ищу подход.
Ищу подход к зиме и лету,
К теням и солнечному свету.
Хочу в их душу заглянуть,
Понять и смысл их, и суть.
И с каждым садом, с каждой рощей
Хочу язык найти я общий,
Чтоб стать своей, своей, своей,
Как стал для лета соловей,
А для весны - ручей в овраге,
А для стихов - листок бумаги.

***
Ну что, рассвет? Какие планы?
Ты нынче чьи залечишь раны?
Избавишь от каких угроз?
Какой ты высветишь вопрос?
Меня ты тем интересуешь,
Что перед мраком не пасуешь,
Всегда приходишь точно в срок
И, выгнав темень за порог,
Берёшься сразу же за дело.
И я бы тоже так хотела:
С тобой на пару выгнав ночь,
Тебе с сиянием помочь,
Следя, чтоб света всем хватило,
Чтоб всем хоть что-нибудь светило.

***
Весна. И я иду топиться,
Иду топиться в море света.
Я знаю - надо торопиться,
Ведь пропадёт возможность эта.
Коль сокращает некто мрачный
Земное наше пребыванье,
То нету времени удачней
Для целованья, расставанья,
То нету времени чудесней,
Чем это сказочное время,
Когда исчезнуть можно с песней,
Что распевает птичье племя.

***
Не горевать бы и не бедствовать,
А постараться соответствовать
Сиянью солнечного дня,
Его небесного огня,
И синеве его, и млечности,
И удивительной сердечности,
С которой день встречает нас
В свой золотой рассветный час.

***
Буду выход искать, как могу,
Древним методом тыка.
Вдруг он где-то на талом снегу
Возле светлого блика.
Вдруг он где-то в ажурной тени,
Светоносной, скользящей.
Вдруг он - руку скорей протяни -
В вешней ткани сквозящей,
В вешней ткани воздушной, сквозной,
Бирюзовой, небесной -
Этот выход из яви земной,
Из реальности тесной.

***
Как будто кто жужжит над ухом:
«Держись, держись, не падай духом.
Хандрить не время, не пора.
Живи. Ни пуха ни пера.
Живи. Всех благ тебе. Удачи.
Живи и радуйся. Иначе
Упустишь ты волшебный шанс
Творить миры, впадая в транс,
Как стая птиц, когда в апреле
Она выщёлкивает трели.»

***
Так и живём, хоть и жить в этом мире нельзя.
Так и живём, хоть и жить в этом мире не в силах.
Так и живём средь подробностей невыносимых,
Так и живём, по пологому склону скользя.
Так и живём и сегодня, и завтра, и впредь.
Так и живём. Ну а что нам ещё остаётся?
Всё ж иногда столь счастливый денёк выдаётся,
Ради которого стоит ещё потерпеть.

***
А сегодня меня поучаствовать вновь пригласили,
А сегодня меня в этот мир пригласили опять,
И сыграть свою роль в представленьи земном попросили,
Чтоб, где надо - поплакать, где надо - светло просиять.
Ах, спасибо за то, что меня не лишаете роли.
Будь на то моя воля, со сцены б вовек не сошла,
Хоть и страшно устала от всех треволнений и болей,
И от счастья, от счастья, которое тоже нашла.

***
Мерцает блик, летает птица...
Спешу всем этим поделиться.
Я обязательно делюсь
Всем тем, на что сама молюсь:
Делюсь тропой весенней, топкой,
Небесной бирюзовой штопкой
И птичьей песней, что меня
Встречает у истоков дня.
Но то, как я душой скитаюсь,
Я при себе держать пытаюсь.
То, как терзаюсь, как мечусь,
Я при себе держать учусь.

--------------------------------------

***
Новая книга «А между тем. Стихи: избранное 1965-2017 гг.» (Агентство ФТМ, Москва, 2018). Особая благодарность выпускающему редактору Алевтине Кобылянской за огромную работу по подготовке этого издания. Книга продается в магазине «Фаланстер» в Москве, а в ближайшее время поступит в интернет-магазины. На первой странице обложки картина Галины Эдельман «Улетающая» - см. фото.

***
18 апреля - 90-летие Владимира Соколова
«Если не можешь забыть…».
Портал «Культурная Эволюция» (Ярославль)
http://yarcenter.ru/articles/culture/literature/esli-ne-mozhesh-zabyt-/

***
ФОТО: Лариса Миллер и Ренэ Герра в доме Ренэ и Иры Герра в Ницце, 3 апреля 2018 г.


(no subject)

30 декабря 2017 г., Москва, «Новые известия».

Поздравления Владимиру Буковскому с 75-летием.

Владимир Войнович, Николай Сванидзе, Виктор Ерофеев, 

Алла Гербер, Павел Литвинов, Аббас Галлямов, 

Игорь Губерман, Игорь Иртеньев, Филипп Дзядко, 

Лариса Миллер, Борис Альтшулер:

https://newizv.ru/news/society/30-12-2017/i-odin-v-pole-voin-vladimiru-bukovskomu-75    [�U%H"