Category: путешествия

Category was added automatically. Read all entries about "путешествия".

(no subject)

Сегодня День Рождения моего мужа Бориса Альтшулера.

***
День надо с музыкой встречать.
Сказать тебе, родимый, кто ты?
Ты - те ликующие ноты,
С которых день хочу начать.

Про то, что в мире двое нас,
Душа ликует в той октаве,
Где день в лазоревой оправе
Всегда поёт в рассветный час.


***
Когда уходишь, умоляю слёзно:
"Темнеет рано, приходи не поздно".
Иль говорю: "Такой холодный день.
Ты заболеешь, свитер пододень".
Но мысленно я знаешь что сказала,
Когда тебе я свитер навязала,
И что твержу я летом и зимой:
"Мне без тебя не жить, родимый мой".


***
А знаешь ты зачем я тут,
Зачем здесь лютики цветут,
Зачем трава меня щекочет,
Зачем кузнечик так стрекочет,
Зачем шиповник заалел,
Зачем так дождик звонко пел,
Зачем в глаза мне солнце било?
Затем, чтоб я тебя любила.


***
Погоди, я с тобой, я с тобой.
Даже если ведут на убой,
Даже если там морок и плаха.
Я не ведаю большего страха,
Чем вдруг выпустить руку твою
И остаться навеки в раю.


***
Не ведаю – к счастью ли это, к несчастью,
Но стал ты моей неотъемлемой частью.
В чём счастье? Да в том, что люблю и любима,
Несчастье же в том, что вдвойне уязвима.


* * *
Ей-богу, легче стать любимым,
Чем стать родным, незаменимым.
Любимых можно разлюбить
И потихонечку забыть.
А жить без существа родного —
Как жить без молока грудного
Младенцу, что впадет в тоску,
Коль срочно не прильнет к соску.



http://magazines.russ.ru/continent/2000/103/ml.html

DAHIN, DAHIN

Тебе, с кем я блуждаю

во времени и пространстве

Шевелил ли нам волосы ветер дальних странствий? Шевелил. Пел ли нам песню весёлый ветер? Пел. Звал ли ты меня в даль светлую? Звал. Мы только поженились, ноги были резвыми, а песни манящими: “Нам нет преград ни в море, ни на суше…”, “…и мелькают города и страны, параллели и меридианы…”. Ну страны, положим, не мелькали, но нам вполне хватало городов и весей. Набив рюкзак тушёнкой, сгущёнкой и сухарями, мы отправлялись в дорогу. Ехали в плацкартном вагоне на верхней полке. Лёжа на животе, смотрели в окно. В нос набивались пыль и копоть. В вагоне стойко пахло туалетом, в котором денно и нощно качалась вода (вода ли?). Она была на полу, в раковине и даже на полочке под зеркалом. За каждым, выходящим из туалета, долго тянулся влажный след. Но это не портило нам ни настроения, ни аппетита, который рос по мере удаления от постоянного места жительства. Куда мы ехали? Куда-нибудь туда. К примеру, на Мещёру. Почему на Мещёру? Потому что о ней необычайно ярко написал Паустовский, чем, говорят, сослужил этим краям дурную службу.

Хотя поезд нас нисколько не утомлял, выйти из него и отправиться куда глаза глядят было ох как приятно. Если бы только не рюкзаки, которые превращали нас в тупо передвигающее ноги и мечтающее о привале вьючное животное. Когда мы присели отдохнуть в какой-то деревушке, к нам подошла крохотная бабуля в ослепительно белой косынке и, примостившись рядом, угостила пучком молодой морковки. Пока мы ее грызли, бабуля смотрела на нас ласково и жалостливо. “ А я в окно глянула — вижу бредут сердешные, под мешками гнутся. И кто вас гонит с таким грузом-то? Что за Ирод проклятый?”

В самом начале 60-х Мещёра казалась местом тихим и даже патриархальным. Как-то раз, проходя мимо избы, мы услышали монотонный скрип и заунывное пение. Заглянув в окно, увидели как молодая женщина, напевая колыбельную, раскачивает висящую под потолком люльку. Видели мы и старуху, которая пряла на старинной прялке. А однажды попали на хутор, где жил молодой пасечник с женой и сопливым мальцом. Пасечник усадил нас за стол, принёс тазы с разными сортами мёда и не отпускал, пока мы всё не перепробовали. Ночевали мы в просторной комнате на полу. Постелив под себя палатку, залезли в спальные мешки и приготовились спать. Но не тут-то было. Едва наступила тишина, как вся комната наполнилась шуршанием и шорохом. Изба оказалась густо населённой. Жили в ней мыши и тараканы, которые определённо были рады свежим людям. Пугались они только тогда, когда мы направляли на них луч фонарика. Но, ненадолго исчезнув, возвращались и с новыми силами принимались за дело: сновали в головах, в ногах, ползали по палатке, норовя залезть в спальник. Когда наутро хозяин опять принёс тазы с мёдом, мы с вожделением подумали о хранящейся в рюкзаке тушёнке и сказали, что теперь угощать будем мы. Хозяин подвёл нас к сложенной во дворе печке, и мы принялись за дело. В какой-то момент, оглянувшись, обнаружили, что за нами внимательно следят два рогатых существа — бык и корова. Но если бык, пытаясь сохранить своё мужское достоинство, вёл себя так, будто ему совсем неважно, что там кипит и булькает, то бесстыжая корова, неистово мыча, лезла мордой прямо в котелок.

Однако в домах мы ночевали редко. Чаще в лесу или на реке. “ Есть речка по имени Пра,/ Там стелется дым от костра…”, — охваченная романтическим порывом, записывала я в свой блокнот. Однажды утром, выйдя из палатки, мы увидели… Но в том-то и дело, что ничего мы не увидели, кроме накрывшего реку и окрестности густого белого тумана. Всё отсырело. Даже не пытаясь развести костёр, мы снялись с места и побрели в тумане. Совсем рядом лаяли собаки, переругивались рыбаки, но всё закрывала молочная пелена. А была ли Мещёра, ночёвка у реки, болото, где мы перепрыгивали с кочки на кочку, чтоб в конце пути обнаружить, что рядом идёт нормальная просёлочная дорога, бабуля с морковкой, сельпо, в котором пахло свежим хлебом, резиной да бензином? Вот, однако, куда завёл меня туман, какие элегические ноты он извлёк из меня. И в самом деле, что остаётся в памяти от всех этих путешествий? Туман, один туман да кое-какие детали.

Следующим летом ты снова позвал меня в даль светлую. Такую светлую, что светлей не бывает. Мы отправились на Белое море. Причём в самый разгар белых ночей. (А, может, это я, прочитав северные рассказы Юрия Казакова, позвала тебя в даль светлую.) Мы доехали до Архангельска, про который местные жители шутили “треска, доска, тоска”, остановились на ночь в плавучей гостинице на причале, и тут я заболела. Войдя в крохотный гостиничный номер, почувствовала, что не стою на ногах. Только этого не хватало — в чужом городе, в самом начале пути. “Меня качает”, — сообщила я. “Меня тоже”, — признался ты. Значит, и ты болен. И тут нас обоих сильно качнуло. Мы глянули в окно и увидели за окном воду. Господи, да мы ж в плавучей гостинице, под нами плещется Северная Двина — вот нас и качает. Слава Богу, мы здоровы и завтра поплывём дальше, к самому Белому морю.

“Пароход, он белеет на просторе — пароход”. На просторе белел целый теплоход — огромный и величественный. К тому же полупустой. Пассажиров — раз, два и обчёлся. Мы облазали его сверху донизу. Впрочем, плавание на теплоходе помню смутно. Зато во всех подробностях помню спуск по трапу в карбас (так местные называли баркас), который подплыл к теплоходу, чтоб забрать пассажиров. В тот день штормило. Мы долго следили с палубы, как карбас то исчезал в волнах, то появлялся. Наконец он остановился (если считать остановкой постоянную болтанку), с теплохода спустили трап и объявили, что можно выходить. Трап мотало во все стороны. Единственно куда он не попадал, это в карбас. Его держали сверху, ловили снизу, но волны и ветер делали с ним, что хотели. Тот самый весёлый ветер, который пропел нам песню, позвав в дорогу. Что ж, спускаться, так спускаться. Только страх мог заставить меня ринуться вперёд и ступить на трап первой. Хоть в воду, хоть в лодку, но лишь бы поскорее. Ждать не было сил. Волны шумели, люди кричали, трап мотало, кто-то протягивал мне руку, за которую я уцепилась, плохо понимая, что происходит. Всё. Вроде бы я в лодке. “Садись, садись”, — кричали мне, указывая на скамейку, но я плюхнулась на дно карбаса. Чем ниже, тем лучше — не видно волн. Если я была первой, то ты шёл последним, пропустив впереди себя всех, кому не терпелось попасть в лодку. Наконец несколькими рывками завели мотор и поплыли к берегу. Теплоход проводил нас низким прощальным гудком. Однако до берега мы не доплыли — был отлив. Мужчины вынесли на берег детей и женщин. “Здесь есть опасные места, — говорили нам, — после отлива песок вязкий. Засосать может”. — “А как узнать, где вязко?” — “Да разве объяснишь? Мы-то знаем, чутьё у нас. И то, бывает, попадаемся”.

Посёлок, в который мы прибыли, назывался Майда. В Койду мы приехали позже. Наши попутчики пригласили нас к себе на ночёвку. Угощали рыбой — варёной, жареной, солёной, в том числе и сёмгой, которую, как нам объяснили, ловить после испытаний на Новой Земле было строго запрещено. Ели все из одной миски руками. Постелили нам на печке, но не спалось. Мешали свет и духота. На следующий день нас отвели к старикам, у которых была пустая комната на втором этаже. Оттуда открывался дивный вид: мшистое поле да небо. И больше ничего. “На приполярном белом свете / Белы ночами кочки мхов. / Опять не сплю до самых третьих / Горластых самых петухов…”/ Стойкое романтическое настроение диктовало множество стихотворных строк. Завидую самой себе: как дышалось, как писалось, как не спалось! Не так, как сейчас — тяжело и безрадостно, — а совсем по-другому — легко и тревожно, в ожидании стихов и всяческой новизны. Новизна была всюду. Завтра за морошкой идём с двумя бабулями. “Ходи, девка, ходи”, — звали они нас, когда мы отставали. К мужику, старухе, ребенку — ко всем здесь обращались “девка”. “Ходи, девка, поспевай”. С кочки на кочку, с кочки на кочку и полная банка морошки — “…И перед нею на колени / В тепло и влагу мшистых кочек. / Да будет на зиму варенье, / Чтоб коротать длинноты ночи”. “КушайТЕ, — угощали нас всюду, — кушайТЕ”, — говорили с ударением на последнем слоге. И подставляли рыбу, варенец с коричневой пенкой, морошку или сваренную в печи рассыпчатую кашу. В соседней деревне Жуковка жили всего две старухи. Одной дома не было, а другая пригласила нас в избу и, приподняв кружевную покрышку, долго демонстрировала все свои перины да одеяла. И того и другого было в избытке. Вдоволь нахваставшись, она позвала нас к столу, налила чаю и, приговаривая певучее “кушайТЕ”, смотрела, как мы прихлёбываем пустой чай.

“Море смеялось”, — писал классик. У него смеялось море Чёрное, а у нас Белое. Положишь на песок свои вещи, пойдёшь плавать, оглянешься, а на берегу нет ничего. Куда всё подевалось? Да вон оно, плывёт. Вон полотенце, вон одёжки. Вода пришла. Здесь ведь приливы и отливы. Забыла разве? Беги, лови своё добро.

Когда это было — в первое наше северное путешествие или во второе, — не помню. Да и неважно. Помню, что долго шла по пустынному берегу и вдруг увидела влажное бревно с вырезанными на нём тремя буквами. Нет, не с теми, о которых вы подумали. На бревне аршинными буквами было вырезано слово “РАЙ”. Да, это был рай. Особенно для тех, кто приехал в самое светлое время года, чтоб, побродив да поглядев, в то же светлое время и уехать. Правда, уехать оказалось не так-то просто. У моря погоды, а значит, и теплохода пришлось ждать трое суток. Но что за беда? Спешить было некуда. Мы даже решили на обратном пути попробовать наняться на работу. Нам посоветовали добраться до поселка Каменка в устье реки Мезени, где есть большая лесобиржа и всегда нужны люди. Начальник долго обнюхивал наши паспорта, удивляясь тому, что у нас чудные да к тому же разные фамилии, но на работу взял. Какую работу выполнял ты — не помню. Мне велели перетаскивать и складывать штабелями ровные дивно пахнущие свежей древесиной доски. Я работала на некоторой высоте. Что подо мной было? Возможно, всё те же доски. Помню, что однажды, задумавшись и заглядевшись на реку, я чуть не рухнула вниз. “Куда, девка!” — крикнули над ухом, хватая за плечо.

В самом деле, куда? Куда опять влечет нас неведомая сила? Dahin, dahin, туда… То в Башкирию, где столько земляники, что можно собирать её, лежа на животе и лениво переползая с места на место. То на Оку, где, заночевав в лесу, мы проснулись от истошного визга электрической пилы и дикого хруста. Оказалось, совсем рядом рухнуло огромное спиленное дерево. То в Эстонию, где, набредя на брошенный хутор, мы увидели в окно висящие на вешалке старые плащи, куртки, шапки и стоящие под ними отжившие свой срок сапоги и туфли. А может, хозяева ещё собирались за ними вернуться? Во всяком случае, дом был заперт, но сарай открыт, и дверь сарая тоскливо и жалобно скрипела. Ночью над нашей палаткой с диким граем летало вороньё, шумели на ветру деревья и безостановочно скрипели ворота сарая. Прислушиваясь к этим ночным звукам, я вспомнила брошенные в пустом доме вещи и поняла, что это привидения, которые, снявшись с места, бродят где-то рядом. Недаром всё вокруг шуршит, шелестит, шепчется и вздыхает. Не в силах выдержать охвативший меня ужас, я уже готова была разбудить тебя, как вдруг ты громко и с большим воодушевлением запел “Добровольческий марш” Петра Старчика на стихи Марины Цветаевой “И марш вперёд, уже трубят поход…”. Присмотревшись, я увидела, что ты крепко спишь и будить тебя не имеет смысла. Оставалось воспитывать волю и ждать утра.

Была ещё Волга, где вечерами так приятно наблюдать с высокого берега за разноцветными огнями проплывающих мимо катеров и так неприятно беседовать с подвыпившими парнями, которые, завидев костёр, непременно подходили и принимались весьма нагло разглядывать двух москвичей и особенно молодую москвичку, не то евреечку, не то армяночку.

А может, махнуть на Алтай? Но почему на Алтай? Ведь я боюсь высоты и не люблю горы. Решено: Алтай. Когда вся наша компания вышла из поезда Москва — Барнаул, лил дождь, который не прекращался целых две недели. Это было настоящее стихийное бедствие. Обезумевшие реки с диким грохотом несли свои мутные воды. Штампы, сплошные штампы. Ну как ещё описать бешеный Чулышман, над которым мы шли по склону холма. То есть шли все, кроме меня. Я ползла на полусогнутых. Кто-то нёс мой рюкзак, кто-то крепко держал за руку. Кто-то проводил со мной на ходу психотерапевтический сеанс. Спасибо всем, не давшим мне пропасть в трудную минуту. Однако алтайское путешествие почти целиком состояло из подобных минут. Разверзлись хляби земные и небесные. Вода была всюду — сверху и снизу. Горы походили на тучи, тучи на горы. Реку мы узнавали по грохоту. Однажды, подойдя к притоку Чулышмана, через который нам надлежало переправиться, мы увидели жуткую сцену: пастухи и присланный им в помощь милиционер пытались перегнать на другой берег стадо яков. Бедных животных, не желающих лезть в ревущие, клокочущие воды, загоняли туда силой. На них орали, их били кнутом, в них швыряли камни. Они пытались убежать, но их ловили и гнали в реку. До сих пор не могу забыть огромные полные тоски и ужаса глаза беспомощных яков, которых стремительно уносила река. Только у молодых и крепких хватало сил бороться со стихией. Остальные были обречены. Милиционер объяснил нам, что начальство, учтя обстоятельства, спустило им некую процентную норму. Так что потери запланированы.

Переправившись на другой берег, мы, конечно же, снова оказались под дождём и по щиколотку в воде. Хлюпая давно промокшими сапогами, добрели до одинокой избы и попросились погреться. Лучше бы мы этого не делали. Нет ничего хуже, чем после тепла и уюта, тарелки манной каши с малиновым вареньем и двух стаканов горячего чая снова влезать в мокрые сапоги и пускаться в путь, не сулящий радости. “А не рвануть ли нам во Фрунзе? — предложил кто-то из нашей команды. — Там, говорят, жара сорок градусов”. Прекрасная идея. Пожалуй, так мы и поступим. Хорошенького помаленечку. Но нам не удалось осуществить свой дерзкий план. Выйдя утром из палатки, мы чуть не упали от неожиданности: в чистом небе светило солнце. Это было 16-го августа, в твой день рождения. Мы развели гигантский костер, сварили огромную кастрюлю киселя из брикетов и подарили тебе букет полевых цветов. Нет ничего глупее, чем дарить цветы в чистом поле. Но что поделаешь, если ничего, кроме бутылки вина, у нас для подарка не было.

Именинное настроение, возникшее по причине хорошей погоды и твоего дня рождения, не покидало нас ни на следующий день, ни через день. Оно не покинуло бы нас и дальше, если бы не случайно подслушанный на почте междугородний разговор с Москвой. Почта находилась в живописном окружённом горами посёлке, куда мы зашли, чтоб пополнить свои запасы и отправить весточки в Москву. Выглядела почта совсем по-домашнему — светёлка с чисто вымытыми полами и тюлевыми занавесками на окнах. Переступив порог, мы увидели румяную девушку, которая выполняла все функции сразу: продавала почтовые принадлежности, принимала телеграммы и служила телефонисткой. Мы попытались купить у неё открытки, но поняли, что она нас в упор не видит, прислушиваясь к хриплому мужскому голосу, доносившемуся из телефонной будки. Оглянувшись, мы увидели молодых ребят, с которыми три недели назад садились в поезд Москва — Барнаул. Тогда их было пятеро. Сейчас трое. Двое, как мы поняли из телефонного разговора, утонули, когда перевернулся плот, на котором они пытались сплавиться по бешеному Чулышману. Об этом сбивчиво, с дрожью в голосе говорил кому-то (родителям погибших? Своим близким? Друзьям?) низкорослый паренёк — тот, что тогда на платформе поразил меня своей причудливой тирольского вида шляпой с пером. Серые, осунувшиеся, заросшие густой щетиной лица ребят, их воспалённо-красные глаза и страшная новость, которую выкрикивал по телефону один из них, абсолютно не вязались с безмятежно ясным днём, тишиной посёлка и тюлевыми занавесками на окнах. Прислушиваясь к разговору, я снова вспомнила ревущую реку и полные тоски глаза гибнущих яков.

Снова туман. Но уже не мещёрский, а соловецкий. Он настиг нас на реке на полпути к Анзерам — заповедному острову, куда диких туристов старались не пускать. В обход всех правил нам удалось договориться с местными рыбаками, чтоб они ночью перевезли нас — человек пятнадцать дикарей — на остров в своей моторке. Мужики были в сильном подпитии, но трезвых не нашлось. К тому же путь предстоял недолгий и хорошо им знакомый. Однако на середине пути случилось непредвиденное: на море спустился туман да к тому же заглох мотор. “Всё. Приехали”, — сообщил один из наших проводников в наступившей тишине. “А бензин?” — поинтересовался кто-то. “Нет бензина. Не взяли”. — “Что же делать?” — “Что делать — грести. Но теперь дольше будет”. Рыбаки налегли на вёсла. “Давай, молодёжь, запевай, а то больно тихо стало”. Кто-то из пассажиров затянул “Дубинушку”. Но набиравшая силу песня была прервана лаконичным и уже знакомым: “Всё. Приехали”. — “А теперь что?” — “Как что — туман. Суши вёсла. Всё равно ни хера не видно”. Мужики завели между собой тихую ленивую беседу: “Вот так Федора прошлый год унесло, помнишь?” — “Ага”. — “Тоже туман накрыл, и всё. Вроде близко, а ни х.. не видать”. — “А ракетница?” — спросил один. “Что — ракетница? Может, забыл, а может, отсырела”, — отозвался другой. “А мы взяли?” — “Я не брал. А ты?” — “Да на кой она мне. Я её отродясь не беру”. Мы напряжённо прислушивались к беседе. “Что теперь будет?” — робко спросил кто-то из пассажиров. “Что будет? Унесёт в открытое море и с концами”. — “Как это — с концами?” — переспросила я, вцепившись в скамейку. “Ну, может, о валуны разобьёт. Здесь же валуны кругом — не подберёшься. Есть только одно место, где подплыть можно. Да поди — найди его в тумане. Вот прошлый год Федька…”. Меня била мелкая дрожь. И куда нас, дураков, занесло? Дома сын маленький. Разве мы имеем право пропасть в открытом море или разбиться о валуны? “Есть у кого-нибудь поблизости карта?” — спросил ты. Нашли карту и компас. Ты сел за руль, кто-то взялся за весла, и лодка поплыла в неизвестность. “Господи, наставь на путь истинный, помоги нам выбраться. Я больше никогда…”, — мысленно молилась я, не зная, что пообещать. И вдруг резкий толчок. У меня упало сердце. Но, увидев просветленные лица проводников, я мгновенно поняла — остров. Вот когда до меня дошёл истинный смысл ликующего вопля мореплавателей, о которых я так любила читать в детстве: “ЗЕМЛЯ-Я-Я!”. “Земля, земля”, — твердила я, ступая на скользкие мшистые камни. Сам остров, прогулки по нему, скит, путь обратно — всё сегодня покрыто туманом. Зато я с редкой ясностью помню туман, закрывший от нас Анзеры, бессрочное пребывание в лодке с заглохшим мотором, пугающую тишину, эсхатологическую беседу пьяненьких мужичков, свой ужас, надежду, молитву и наконец внезапный толчок и береговые камни, которые хотелось целовать и поливать счастливыми слезами.

Куда теперь? Пожалуй, в Закарпатье. Ведь именно там я испытала особенно острое чувство восторга от пребывания в новых, доселе неведомых краях, казавшихся нам почти заграницей: шикарный, хоть и не очень ухоженный Львов, напоминающий старого, обнищавшего, но всё ещё гордого аристократа; тесные, средневековые, весьма живописные, игрушечные города Мукачев, Ужгород, Хуст; окруженная зелёными горами турбаза в Ясенях, где весёлый инструктор каждое утро будил постояльцев одной и той же песней: “Ой, Маричка, чичери, чичери, чичери, расчеши мя кучери, кучери, кучери…”. Но главное горы, которые, в отличие от суровых и сумрачных алтайских, ласкали взгляд зелёными склонами, ублажали слух звуками пастушьей длиннющей трубы марицы и перезвоном овечьих колокольчиков, угощали белым и нежным овечьим сыром, звали остаться, рухнуть в траву и всё забыть. Правда, не всегда они были столь уж гостеприимны. Однажды мы долго не могли выбраться из зарослей колючего, исколовшего нам ноги можжевельника, встречи с которым я тем не менее была очень рада, поскольку незадолго перед этим впервые прочла строки Заболоцкого: “Можжевеловый куст, можжевеловый куст,/ Остывающий лепет изменчивых уст,/ Лёгкий лепет, едва отдающий смолой,/ Проколовший меня смертоносной иглой!” Цитируя эту строфу, я тотчас же вспомнила строки другого поэта: “Пой о том, как ты земную / Боль, и соль, и желчь пила, / Как входила в плоть живую/ Смертоносная игла”. Почему — игла, да еще смертоносная? Потому, наверное, что поэт жаждет остроты чувств, предельного, даже запредельного их проявления. А запредельное всегда за пределами жизни. Ведь недаром говорят: “умереть от счастья, умирать со смеху, устать смертельно”. Не смертоносная игла страшит поэта, а её отсутствие. Нечувствительность, тупое безразличие — вот, где таится погибель его. “Ты ни холоден, ни горяч; о, если бы ты был холоден или горяч! Но как ты тёпл, а не горяч и не холоден, то извергну тебя из уст Моих”, — сказано в Библии.

Перемещаясь в пространстве, мы неизбежно перемещаемся во времени. И со временем теряем охоту перемещаться в пространстве, поскольку внешние перемены сулят новизну лишь до тех пор, пока её сулит странствие по ВНУТРЕННЕЙ территории, пока внутри тебя остаётся неисследованное пространство, некая целина, которую тебе ещё предстоит возделать. Едва ты теряешь это чувство, никакой ветер дальних странствий тебе не поможет и покажется, что “Всё туман. Бреду в тумане я / Скуки и непонимания”. Это уже не мещёрский туман и не соловецкий, обещающий просвет и ясность, а совсем другой — тяжкий и бессрочный. И ветер не столько поёт, сколько воет по всем тем, кого он же и унёс невесть куда. Скорее всего туда, где протекает Лета с вечно стелющимся над ней туманом.

“Мрачно, мрачно”, — как говорил один мой знакомый. Неужели всё это писалось ради столь безутешного вывода? Да нет. (Замечательный ответ, который, наверное, возможен только в русском языке; во всяком случае в английском существует либо yes, либо no). Писалось это, во-первых, по причине, сформулированной Маяковским: “Я в долгу перед бродвейской лампионией, перед вами — багдадские небеса,/ Перед Красной Армией, перед вишнями Японии,/ Перед всем, про что не успел написать”. А во-вторых, потому что, пока пишу, внутри меня звучит “надежды маленький оркестрик”, исполняющий некую еле слышную мелодию под условным названием “Ещё не вечер”. Вот так топчешься-топчешься на давно опостылевшем пятачке, в который превратилось твоё внутреннее пространство, и вдруг… резкий толчок и ликующий крик (чей? Мой, наверное, а то чей же?): “Земля”. И не просто земля, а “Supernova. Terra incognita”. Господи, прости мне эту корысть и помоги, если можешь.

Лето 1999

----------------------
«Правозащитник и поэт», «Новый берег», № 60, дек. 2017
http://magazines.russ.ru/bereg/2017/60/pravozashitnik-i-poet.html
Сокр. Вариант: 18.12.2017, «Новая газета»:
https://www.novayagazeta.ru/articles/2017/12/18/74957-boris-altshuler-hotite-kogo-to-zaschitit-obraschaytes-v-kosmos

(no subject)

Лариса Миллер о кино:
"Прыгая через скакалку", Независимая Газета, 5 апреля 2018:
http://www.ng.ru/style/2018-04-05/16_929_jamp.html


Вчера мы вернулись из волшебной поездки на Лазурный Берег в городок Вильфранш. Эту поездку, как и итальянское путешествие в октябре, подарили нам друзья - бывшие мои однокурсники - Толя Розенцвейг и Оля Лифсон, за что им большое спасибо.
Ниже несколько стихотворений, написанных во Франции:

***
Кому-то смех, кому-то слёзки,
А мне - весенние берёзки,
Ручей, просвеченный лучом,
И снега светлые обноски,
И тихий ангел за плечом.
И много это или мало -
Не знаю. Знаю, что запала
На эти вешние дела:
На птицу, что крыло купала
И луч из лужицы пила.

***
Разве мыслимо не удивляться
Ну хотя бы тому, что жива,
Что мгновения длятся и длятся,
И плетут из лучей кружева,
И ведут себя тихо и мирно,
Будто мир чёрных мыслей лишён,
И намечен всего лишь пунктирно,
И таинствен, и не завершён.


***
Господь рассвет провозгласил,
А есть ли силы - не спросил,
А есть ли силы на лучистый,
Просторный день, на луг росистый,
На то, чтоб поле перейти
Не торопясь, и по пути
То наблюдать за облаками,
То разводить беду руками.


***
Стихотворчество - это мираж и тщета,
Но при этом стихи - что-то вроде щита.
Но при этом стихи - это щит мой и латы,
Хоть они и бесплотны, воздушны, крылаты.
Хоть бесплотны, прозрачны, воздушны они,
Защищают меня лучше всякой брони.


***
Жизнь есть открытие. Только открыла глаза,
Как увидала, что облако мимо проплыло,
Как увидала, едва лишь глаза я открыла,
Что ослепительна свежих небес бирюза.
Жизнь есть событие. Столько событий подряд:
Слева погасло, а справа, взгляните-ка, справа,
Там, где ликует певучая птичья орава,
Там все верхушки деревьев на солнце горят.


***
Посмейтесь надо мной: я - жизнелюб,
Я - живчик, оптимист и всё такое.
Люблю, чтоб счастье было под рукою,
И лёгкие слова слетали с губ.
Хоть дни мои отнюдь не конфетти,
Выискиваю тот, что дивно ярок,
И может за нечаянный подарок,
За краткий праздник с лёгкостью сойти.

(no subject)

Суббота: новые стихи.
Поездка в Италию.

***
А вдруг Господь меня читает
И чувства нежные питает
К стишкам, которые пишу.
А вдруг я всё ещё дышу
Лишь потому, что сам Создатель
Мой очень преданный читатель,

***
Проснулась - вижу: можно жить.
Всё на местах: и близь и дали,
И мне опять дорожки дали,
Чтоб я могла по ним кружить.
И день готов меня вместить,
И небо, вроде, не устало
Светить. Вот только сил не стало,
Чтоб в дело всё это пустить.

***
Вот жить и жить бы всем на радость,
Но как, коль жизни горечь, сладость -
Всё умещается в одном,
В одном дожде очередном
И листопаде, и рассвете,
И в том, как утром плачут дети,
Кода их тащут в детский сад?
Господь, наверно, сам не рад,
Что Он смешал и то, и это.
...И мы когда-то до рассвета
В степи бродили, где полынь
Царила, взгляд куда ни кинь.
Полынь горчайшая царила
И только радость нам дарила,
Нам, юным, под ноги ложась,
Когда мы, за руки держась,
Любовью первой полыхая,
Шли по степи, полынь вдыхая.

***
Чем буду утром заниматься?
Я буду с якоря сниматься,
В день новый медленно вплывать
И в нём до вечера дневать,
От мест вчерашних удаляясь
И удивляясь, удивляясь,
Что можно всё ещё найти
Непроторённые пути,
Просторы, в коих не бродили,
Чью гладь ещё не бороздили.

***
Каждый миг улетающий, тающий -
Он всегда судьбоносный, решающий,
Эпохальный, фатальный, значительный,
Самый сладостный, самый мучительный.
Удержать его нету возможности
И от этого все наши сложности,
Наши сложности, трудности, тяготы,
Нашей жизни цветочки и ягоды.

***
А в двух шагах стреляют птиц,
Их жизнь бездумно прерывая,
Заставив средь земного рая
Подранков бедных падать ниц.
Ну что за сила, что за бес,
Вконец лишив воображенья,
Велит стрелять на пораженье
Крылатых жителей небес?

***
А можно ведь ещё плениться
Тем, как умеют здесь лениться
В садах цветущих и лугах,
На италийских берегах.
И в самом деле - что за спешка?
Ведь жизнь земная - не пробежка,
А ширь и высь, где так ясны
Послеобеденные сны,
Что длятся чуть ли не до ночи...
Здесь, что ни шаг, то Санта-Кроче
И пьяцца, где фонтаны бьют,
Лениво голуби клюют,
Клюют лениво крошки, зёрна
Под чьей-то возглас: Buon giorno!*
Октябрь 2017
*(Ит).: Добрый день!

***
Посвящается Andrea Bocelli.

Слепой певец поёт про свет,
Которого сто лет не видел.
Его зачем-то Бог обидел,
Незрячим сделав с малых лет.
"O, sole mio",* - он поёт.
И радость в голосе такая,
Как будто он в преддверье рая,
И нас к себе туда зовёт.
И коль на голос мы пойдём,
То свет немеркнущий найдём.
Октябрь 2017
*(Ит). О, моё солнце.

-------------------------------------------------

Только что вернулась из волшебной поездки в Италию, которую мне подарили мои друзья – бывшие однокурсники, с которыми я не виделась с 1962 года – см. фото на фоне Пизанской башни.
17 октября – мое выступление в Пизанском университете.
Ведет и читает итальянские переводы Стефано Гардзонио:
https://www.youtube.com/watch?v=P4XkV3cK5aQ&feature=youtu.be

Видео: 24 октября, Пиза, кафе на площади Данте.
Стефано Гардзонио читает свое новое стихотворение.
https://www.youtube.com/watch?v=ajEHGY1QeEg

(no subject)

Воскресенье: стихи новые и старые.

***
О, как сладко под облаком пенным
Попытаться о бренном и тленном
Словом вечным, нетленным сказать.
Но два слова, что силюсь связать,
Тут же ветром несёт переменным,
Тем же самым, что рвёт облака.
Если что-нибудь здесь на века,
То попытки бесплодные эти
В мир закинуть словесные сети
И летящая в нети строка.

***
Так уметь ничего не ценить,
Так уметь без всего обходиться,
Так легко рвать тончайшую нить,
На которой живое ютится.
Так уметь забывать и терять,
Уходить, уходить без оглядки,
В новый день, в новый воздух нырять,
В белизну непочатой тетрадки.
Жизнь моя, только ты, только ты
Всё способна разрушить, чтоб снова
Для какой-то волшебной тщеты
Созидать небывалое слово.

***
А если я проснусь чуть свет,
То вместе с Господом решаю,
Какие краски я смешаю,
Чтоб темноту свести на нет.
Мы с ним обычно заодно.
Любя весёлую палитру,
То я штришок невзрачный вытру,
То Он шутя сотрёт пятно,
Легко протягивая длань.
Да можно ль ради этой цели -
Рассветной этой канители -
Не встать в немыслимую рань?

***
Я даже понять что к чему не пытаюсь.
Я здесь за компанию просто болтаюсь.
Кружу за компанию с жухлым листом,
Который летает в пространстве пустом,
Кружу за компанию с ветром-бродяжкой,
С бездумной снежинкой и раннею пташкой,
С небесной заплаткой вон той голубой,
А самое главное - рядом с тобой.
За то, что компанию ты мне составил,
За то, что одну на земле не оставил,
Спасибо твержу я раз тыщу на дню
И, млея от счастья, нетленку гоню.

------------------------------
Из сборника «Потаённого смысла поимка»
М.: «Время», 2010
http://larisamiller.ru/potayonnogo.html

* * *
И птица в воздухе парила,
Но я об этом говорила.
Лучилось небо, свет лия,
Но и о нём сказала я.
Под небом серебрилась речка,
И для неё нашла словечко.
Но слышу я в который раз:
«Ещё, ещё скажи про нас».
2009
 

(no subject)

Суббота: новые стихи

***
Поймай же миг, который мал,
Но дивно ярок. Не поймал?
Не вышло? Ну поймай вот это
Мгновенье солнечного света.
Опять не вышло? Как же быть?
Что ж, остаётся полюбить
Летучесть и непостоянство
Мгновенья, воздуха, пространства.
Тем паче, что и нам с тобой
Назначена самой судьбой
Всё та же горестная участь:
Недолговечность и летучесть.

***
Проснулась, встала на крыло.
Начало дня белым бело.
Весна желанная настала.
Начало дня. Я только встала.
Погода вешняя сыра,
И проба лёгкого пера
На синеве едва заметной
Назначена на час рассветный.

***
Где болит? Везде болит.
Но, коль скоро ангел длит
Наш визит, то всё же стоит
Потерпеть. Он всё устроит,
Боль любую утолит.
Надо просто подождать,
Надо просто время дать
Ангелу наметить планы
Как утишить наши раны,
Жизнь нам райскую создать.

***
Ну да, везде приметы ада,
Но жить-то надо, жить-то надо.
Коль родились, то надо жить
И этим шансом дорожить.
И надо как-то с миром ладить,
Ребёнка по головке гладить,
Балдеть на солнышке, глядеть
Как собирается надеть
Свою обнову куст вишнёвый,
Как утро красит краской новой
Небесный холст. Занятий тьма
И для души, и для ума.

***
             "А он глядит в пространство..."
                                        Б. Окуджава

А он глядит в пространство. А куда
Ему глядеть ещё? Ведь обитает
Любовь лишь там. Лишь там она не тает,
Лишь там, коль спросят: "Любишь?", - скажет: "Да!"
Лишь только там она всегда верна.
Кому? Чему? Пространству, ветру в поле.
Лишь там она не причиняет боли,
Тоски не знает, что, как ночь, черна.

-----------------
Сайт Ларисы Миллер:
http://larisamiller.ru/
 

(no subject)

***
Жизнь меня морочила, жизнь меня манила,
Окунала пёрышко в синие чернила
И писала набело, вовсе без запинки
Все свои послания строго по-старинке,
Чтобы я читала их, шевеля губами,
Как когда-то азбуку я читала маме…
Неостановимое пёрышко скрипело
И синица вешняя за окошком пела.
2003
Из сборника «Накануне не знаю чего», М.: «Время», 2009:
http://larisamiller.ru/nakanune.html

(no subject)

* * *
В ночной тиши гуляет ветер...
Господь грядущий день наметил
Вчерне, чтоб набело вот-вот
Пересоздать, и будет светел
Через минуту небосвод,
И вспыхнет он полоской алой...
Возможно ль жить без идеала,
Без абсолюта, без того
Неоспоримого начала —
Для всей вселенной одного,
Без веры, будто в мире этом
Безумном, горестном, отпетом
Должно каким-то светлым днем,
Как в детстве, все сойтись с ответом,
Что дан в задачнике моем.
1993
Из книги «В ожидании Эдипа» («Авиатехинформ», 1993 г.):
Читает Автор (файл № 1):
https://www.dropbox.com/s/s3gxyjkq6d38lj4/DISK1_01.MP3

(no subject)

Следующий пост «Стихи и проза» в субботу 13 сентября 2014 г. В другие дни стихи из книги «Земля и дом» (1986).

ДАЛЕЕ: Новые стихи августа 2014 г. Проза: «Фермата».


***
А если за нашим маршрутом следить,
То видно, как тянет нас здесь наследить.
И это, наверно, понятно вполне.
Нельзя же позволить воздушной волне,
Воздушной волне и волне водяной
Вдруг взять да и смыть нас с орбиты земной,
Не дав написать на стене, на песке:
«Мы тоже висели здесь на волоске».


***
Как хорошо, что есть причина
И что она неразличима,
Что путь змеится целевой
При видимости нулевой,
Что тени и лучи, и блики
Скрывают замысел великий.


***
«Ну почему нас обирают здесь до нитки
И никогда не возмещают нам убытки,
Не компенсируют нам разные потери,
Приходим с жалобой – захлопывают двери?
Ну почему, коль был аванс, то нет получки?» -
- О сколько жалоб у бедняги-почемучки!
И вот сидит такой сутяжник неуёмный
С утра до вечера у боженьки в приёмной.

---------------------------

О ТОМ, О СЁМ:

ФЕРМАТА

Листая незадолго до поездки русско–итальянский разговорник, я наткнулась на слово, знакомое мне со времен музыкальной школы – "фермата". "Dove’e la fermata dell‘autobus numero tre?" "Где остановка автобуса N 37" – гласил перевод. Невероятно! Я ехала в страну, где слово "фермата" переводится как "остановка", где даже проза жизни музыкальна. Ступив на итальянскую землю, я, дабы удостовериться, что попала действительно туда, стала искать глазами вывеску "Фермата", но не нашла. Кругом была вода. Много воды. На воде покачивались лодки. Будь я англоязычной туристкой, я бы непременно воскликнула "фэнтэстик!". А если еще при этом пострекотать фотоаппаратом и пожужжать видеокамерой, то достопримечательность в кармане. А иначе как быть со всеми этими улочками, каналами, мостами, домами, площадями? Как быть с Венецией? Она–то сама отлично знает, как быть с нами, зеваками, куда вести, что показывать, чем занять, как заморочить, чтобы, сделав вид, будто она вся – как на ладони, незаметно ускользнуть, улетучиться, уйти под воду, скрыться в тумане, рассеяться в воздухе. Нет, не на этих путях происходят встречи, но других мне не отыскать: слишком краток визит. И я подчиняюсь. Иду стандартным маршрутом на площадь Святого Марка, где полным–полно голубей и туристов, где под каждой аркой играют музыканты, вздыхаю на Мосту Вздохов, катаюсь на гондоле, дивясь тому, как высокий стройный светловолосый итальянец виртуозно работает веслом, в нужный момент грациозно отталкиваясь ногой от стены дома. А навстречу другая гондола, в ней певец с аккордеоном. Значит туристы побогаче заказали музыку. "Santa Lucia, Santa Lucia" несется над темной водой. После получасовой прогулки по вечерним каналам снова суша, узкие улочки, яркие витрины, где помимо всякой сверкающей всячины продаются резиновые сапоги любого размера и фасона. Еще бы! Венеция – это частые туманы, сырость, дожди, наводнение. Сегодня солнце, но за два дня до нашего приезда по площади Святого Марка можно было передвигаться только в высоких сапогах. "Из Венеции жители бегут, – сказала мне экскурсовод Паола, – сыро, нижние этажи то и дело заливает. Всюду плесень, со стен сходит штукатурка, а на ремонт не хватает денег".

Когда я повторила эти слова экспансивной Лизе – нашему гиду во Флоренции, та возмутилась: "Кто Вам сказал! Ах, Паола? Пусть не говорит чепухи. Никто из Венеции не бежит. Там все богатые. У них столько туристов и такой доход, что им никакая сырость не страшна". Говоря это, Лиза подвела нас к Баптистерию Святого Иоанна Крестителя, вернее, к знаменитым Вратам Рая. Где же им еще быть, как не во Флоренции, городе, само имя которого значит "цветущая" – Fiorenza. Здесь и Кафедральный Собор называется Санта Мария дель Фьоре (Святая Мария с цветком). Флоренция окружена холмами, на которых растут виноградники и пинии. Те самые, которые изображены на Вратах Рая и которые я столько раз видела на полотнах великих мастеров, полагая, что это – не имеющие названия условные деревья. Оказывается, они существуют, их полным–полно на тосканских холмах, куда меня собирается повести моя добрая знакомая ленинградка Галя, уже три года живущая во Флоренции. Она приехала сюда ухаживать за восьмидесятивосьмилетней полуслепой старушкой Ниной Харкевич. Написала "старушка" и запнулась. Не идет ей это слово. Слишком ясная у нее голова, слишком живой интерес к собеседнику. Она попросила меня почитать стихи, а в ответ подарила свой сборник, в котором кроме стихов – репродукции ее картин. Нина родилась во Флоренции в русской семье. Ее отец – воспитанник Петербургской духовной Академии, мать – дочь священника, по инициативе которого в конце прошлого столетия была построена во Флоренции церковь Рождества Христова. Нина долгие годы проработала врачом, но с детства увлекалась живописью и поэзией. Можно ли, родившись в Италии и проведя всю жизнь вне России, не только говорить на чистом русском языке, но и писать стихи по–русски? Оказывается можно.

Осень. Деревья
Трепетно машут,
Прощаясь,
И плачут
Золотистыми листьями
Слез.
Тихо ветер ласкает
Все то,
Что уходит,
И шепчет: "Не плачьте,
Вас ждет тишина
И счастье забвенья."


В книге почти совсем отсутствуют реалии итальянской, российской или какой–нибудь другой жизни. В ней только природа, память, тишина, печаль.

Душа моя таинственно молчит,
Как зимней ночью лес глухой
В дремоте замирает...


"Потаскать тебя по холмам Тосканы?" – смеется Галя. Она помогает спуститься Нине, усаживает ее в машину, и мы едем по утопающим в зелени улицам мимо храмов и парков, выезжаем за черту города и поднимаемся все выше и выше. Закатное солнце просвечивает сквозь ветки пиний. Влево и вправо убегают тропинки, по которым идти бы да идти. Но, увы, еще день, два и – чао, Фьоренца. "Где–то здесь я в молодости лезла по крутому склону напрямик, без всякой дороги", – говорит Нина, испытывая видимое волнение от того, что оказалась в любимых и редко навещаемых местах. По пути мы делаем две остановки. Фермата прима – у родника, из которого пьем чистую целебную воду. Фермата секонда – возле маленькой церкви, где, на мой взгляд, гораздо больше горнего, чем в роскошных и помпезных храмах.

Вечером мы с Галей идем в гости. Хозяйка дома – художница, гречанка давно живет в Италии. У нее две юные дочери – тоненькие с точеными лицами. Обе учатся музыке: одна играет на скрипке, другая на флейте. Галя предупредила меня, что хозяйка дома придерживается левых убеждений. Беседуя со мной, она выражает надежду, что, если в России победят коммунисты, то наконец–то кончится хаос и воцарится порядок. Я не спорю. Не хватало еще, приехав в Италию, говорить о российской политике. Собираются гости. Пришло семейство: муж, жена, малолетняя дочь и сын–даун. Он казался подростком, но выяснилось, что ему двадцать два года. Подойдя ко мне, он представился: "Горький". Заметив мой недоуменный взгляд, Галя тихонько объяснила, что поскольку здесь все левые, пролетарский писатель Горький, в честь которого назвали парня, – их кумир. На прощанье мне устроили экскурсию по квартире. Дому, где живет гречанка, почти два века. Просторные комнаты с лепными потолками, изразцовыми каменными полами, массивными стенами и арками вместо дверей больше походили на залы дворца. А на древних стенах – фото работников Коминтерна, открытки с изображением красного знамени с Лениным–Сталиным в профиль. На столе – музыкальный ящик, исполняющий "Интернационал". И все это – в волшебном городе, на тихой улице, в старинном доме, в квартире, где живет утонченная, артистичная, красивая семья. Загадки странного мира. Non capisce. Не понимаю.

Ночью мне приснился сон: горы, необъятное небо, освещенное мощными закатными лучами грандиозного, постепенно исчезающего солнечного диска. Все слишком большое, чересчур яркое. Я в страхе проснулась и почувствовала озноб, который бывает при перегреве. Италия – сплошная превосходная степень. Здесь все в избытке – скульптура, картины, руины, храмы. В Венеции – избыток воды, в Сорренто – солнца, в музыке – мелоса, в разговоре – жеста, в речи – суперлатива. "Брависсимо!" – восклицает Лиза в ответ на какую–то мою реплику. "Кариссимо!" – обращается мать к ребенку. "Аква белиссима!" – улыбается мне синьора, погружая свое необъятное смуглое тело в Неаполитанский залив.

Юг, Сорренто, залив. До чего мы долго туда ехали и как душно было в автобусе! Спасали только магнитофонные записи нашего весельчака водителя, нескончаемые итальянские песни, которые он ставил всю дорогу. "Скажите, девушки, подружке вашей, что я ночей не сплю, о ней мечтаю", – напевали мы по–русски. "Вернись в Сорренто–о–о, я жду тебя!" Нет, в Сорренто я вряд ли вернусь. И не только потому, что меня там никто не ждет, но и потому, что Сорренто – безумный город, в котором безостановочно движется гудящий, грохочущий транспорт. Юркнешь в узкий проход между рядами домов, надеясь спастись от шума, тебя тот–час же настигнет оглушительный треск мотоцикла или мотороллера, на котором мчится какое–нибудь юное создание. Мотоцикл – транспорт молодых. Они часто ездят четверо в ряд и весело общаются друг с другом, перекрикивая рев мотора. Но, несмотря на грохот и бешеную скорость, итальянский транспорт не агрессивен. Стоит пешеходу сойти с тротуара на мостовую, как рыкающие звери на колесах замедляют ход и терпеливо ждут. Первое время я не верила в их кротость и не решалась идти дальше. Но, приглядевшись, увидела, что из–под грозных мотоциклетных шлемов, выбиваются девичьи завитушки, что с мотороллера на меня смотрят веселые глаза, что темпераментный водитель открытого автомобиля делает красноречивый жест рукой: "Проходи, мол, да поживее. Престо, престо".

Сорренто – курорт, город роскошных отелей, окна которых смотрят все на те же надсадно ревущие, забитые транспортом улицы, город многочисленных кафе, посетители которых неспешно потребляют пиццу, попивают капуччино и оживленно беседуют в двух шагах от проносящихся мимо мотоциклов. Странная, странная дольче вита!

После целого дня, проведенного в душном автобусе, везущем нас из Тосканы на юг, мы мечтали об одном: затащить вещи в гостиницу – и к морю, которое так призывно сверкает внизу под скалой. "Как прекрасно это море, как волнуется оно, в голубом его просторе много душ погребено". Но погребенной оказалась и наша мечта о близком счастье. В тот жаркий день нам не только не удалось окунуться, но даже приблизиться к морю. Оно оказалось запертым. Его запирают в шесть вечера и отпирают в восемь утра. И не море отпирают, а зажатый с трех сторон кусочек залива, где пляжем служит черный, видимо, вулканического происхождения песок и длинные каменные плиты, на которые, заплатив две–три тысячи лир, можно поставить лежаки и шезлонги. Итак, в тот вечер море смеялось. Смеялось над нами, жадно глядящими на него сверху, со смотровой площадки. Ну, ничего. Завтра оно будет нашим. А сегодня нам остается бродить по городу, глазеть на богатые виллы, кипарисы, пальмы, магнолии и слушать – нет, не плеск волн, а грохот машин. Италия и впрямь страна превосходных степеней: бешеное движение, запредельный шум, неправдоподобное количество бродячих собак и кошек. Они греются на солнце, слоняются возле пиццерий и тратторий, лежат на ступеньках храмов. Но особой любовью у них пользуются античные руины. В Помпеях собак не меньше, чем туристов, а кошки вполне обжили Колизей и Форум. Когда видишь спящую на древних камнях кошку, следишь за тем, как она уютно потягивается и бесшумно перепрыгивает с одной нагретой солнцем плиты на другую, начинаешь верить, что ей столько же лет, сколько самим развалинам, что она знает о них все и хранит их тайну.

Колизей, Форум – пишу я. Да полно, была ли я там? Видела ли все это? Входя в очередной собор или музей, я с беспокойством прислушиваюсь к себе: где благоговейный трепет? Почему его нет? Глядя на великие руины, уникальную роспись, мировые шедевры, я чувствовала себя тем индейцем из старого фильма "Маленький большой человек", который, обхватив руками свою бедную голову, безуспешно пытается понять слова и поступки загадочного белого брата. Все, что мне открылось, было слишком значительным и огромным, чтоб я могла это вместить: Пантеон, Капитолий, Ватикан, бесчисленные соборы – Санта Мария Маджиоре, Сан Джованни, Сан Паоло, Сан Пьетри, Сан, Санта, Сантиссимо...

В непостижимом мире огромных величин, который я должна была вобрать в себя за короткий срок, в безумном мире, живущем в темпе "presto", самым желанным и ласкающим ухо словом стало "фермата". "Фермата", – сказала я себе, когда, прогуливаясь по залам Капиталийского музея, набрела на белокаменную Венеру. Дальше идти было не к чему. Здесь была сосредоточена вся мировая гармония, весь покой. Слово "фермата" снова стало музыкальным термином, приказывающим мне, забыв об общепринятом темпе, длить паузу. Я села напротив и собралась сидеть вечно. Но не тут–то было. Сперва мою визави загородили японцы, потом американцы, потом возле нее долго шепталась молодая пара, потом набежали немецкие школьники. А она все стояла в своей непринужденной позе и улыбалась углами губ. Поняв, что я обречена общаться с ней только урывками, я ушла.

Пожалуй, в Риме существует лишь одна достопримечательность, которую не в силах заслонить никакие толпы. Это фрески Микельанджело на своде Сикстинской Капеллы. Они высоко. Их можно рассматривать среди бурлящего моря людского. Что я и делала, пока не устала и не выплыла из храма на улицу в потоке туристов, немедленно попав в новый поток. В Риме всюду туристы. Одни сосредоточенно изучают карту и путеводитель, другие поспешают за цветным флажком своего гида. О, mama mia, что же будет твориться в 2000 году, в котором вечный город собирается с особой торжественностью отметить свой юбилей. К нему готовятся давно и серьезно. Многое закрыто на реставрацию. Закрыта знаменитая лестница на площади Испании. Та самая, из фильма Римские каникулы, в котором незабвенная Одри Хэпберн на вопрос, какой город ей нравится больше других, восклицает: "Рим, конечно, Рим!"

Этот возглас постоянно звучал у меня в ушах, когда я гуляла по городу. Пьяцца, палаццо, фонтаны, толпы молодежи жующей, снующей, поющей, целующейся, играющей на гитаре, молодежи в мини и макси, в шинели и дырявых джинсах, в пончо и шляпах, наголо бритой и с гребешком в фиолетовых волосах, с серьгой в ухе и с кольцом в носу... Чужая жизнь плещется вокруг, дразня и завораживая пестротой и дивной речью. В каждом итальянском городе, даже в самом шумном, существует праздничная аура. Улицы ярко освещены, фонтаны подсвечены, возле открытых кафе играют музыканты. И даже в стороне от центра на захудалой и грязной улице, на которой находилась наша убогая двухзвездочная гостиница, оказавшаяся по совместительству домом терпимости, шла совсем не мрачная, весьма бурная жизнь и встречались живописные вполне феллиниевские типы: прощелыги с напомаженными волосами, грудастые женщины в кричащем наряде с сигаретой в ядовито крашеных губах. А ночью меня разбудил топот ног и громкий стук в соседнюю дверь. Кого–то выпроваживали, кто–то возмущался, кто–то обещал привести полицию. Наверное, однажды во время подобной сцены из окна моего номера были выброшены дамские сапожки, которые я постоянно вижу на крыше соседнего флигеля. А через дорогу в доме напротив за широким окном находится что–то похожее на студию. Там стоит мольберт, на подоконнике - гипсовый бюст, на стенах – полотна. Кто–то ходит, жестикулирует, курит. А надо всем этим висит неправдоподобно большая и круглая луна. Это значит, сна не будет. Я не умею спать в полнолуние. А утром взойдет солнце и осветит аквамариновое небо, на котором вот уже вторую неделю – ни облачка. Вечное небо над вечным городом.


1995

_______________________________

ВИДЕО. Творческий вечер Ларисы Миллер в Музее Булата Окуджавы,
16 августа 2014 г.
Съемка и размещение Владимира и Елены Моргачёвых

ч.1 - https://www.facebook.com/photo.php?v=278165775711287
ч.2 - https://www.facebook.com/photo.php?v=278186419042556
ч.3.- https://www.facebook.com/photo.php?v=278205742373957
ч.4 - https://www.facebook.com/photo.php?v=278224522372079
ч.5 - https://www.facebook.com/photo.php?v=278243569036841

***
31 июля 2014 г., «НГ-EX LIBRIS», Лариса Миллер, «Лети кораблик. Наш современник Владислав Ходасевич»:
http://www.ng.ru/ng_exlibris/2014-07-31/5_hodas.html

***
24.07.2014, «Ex Libris НГ», «Волшебный дом с окном в небо»: Лариса Миллер о книге Татьяны Толстой «Лёгкие миры»:
http://www.ng.ru/lit/2014-07-24/6_tolsraya.html

***
20.05.2014, «Новая газета», Лариса Миллер, «Ключ от снесенного дома» (о книге Натальи Громовой «Ключ. Последняя Москва»):
http://www.bigbook.ru/articles/detail.php?ID=19308

***
13.03.2014 «НГ EX LIBRIS», Лариса Миллер, «Воробей пришел пеший» - перечитывая Андрея Платонова:
http://www.ng.ru/ng_exlibris/2014-03-13/6_platonov.html

***
«Новая газета», 11.04.2014, «Прогулки в пространстве прошлого» - Андрей Колесников о книге «А у нас во дворе»:
http://www.novayagazeta.ru/arts/63134.html

***
27.06.2014, «Арион», № 2, стихи:
http://magazines.russ.ru/arion/2014/2/3m.html

***
Лариса Миллер, «Бывает хуже» - стихотворения, «Новая юность», № 3, 2014:
http://magazines.russ.ru/nov_yun/2014/3/2m.html

***
«Дружба народов», № 5, 2014 г.
Стихи: «Я из Москвы немноголюдной»
http://magazines.russ.ru/druzhba/2014/5/5m.html

***
16.01.2014, «НГ Exlibris», «Не золотом, так слова серебром», Лариса Миллер, новые стихи:
http://www.ng.ru/poetry/2014-01-16/6_miller.html

***
Стихи и проза, прочитанные на презентация книги «А у нас во дворе» (CORPUS, 2014), ЦДЛ, 27 апреля 2014:
https://www.dropbox.com/s/6kx4pp68yhr4tgb/27.04.2014%20Dom%20Literatorov%20Larisa%20Miller%20Vystuplenie%20na%20presentatsii%20knigi%20A%20u%20nas%20vo%20dvore.doc
Видео:
http://www.youtube.com/watch?v=1XFgibJWMs0&feature=youtu.be
Очень благодарна Мите Шеберстову за съемку вечера и размещение видео в интернете.
Лариса Миллер

***
Те, кому интересно движение, могут посмотреть мои новые всем доступные этюды:
youtube.com/watch?v=gIrtj97pMJU
Лариса Миллер

***
ПЕРЕВОДЫ СТИХОВ:

На итальянский (пер. Стефано Гардзонио):

“Un giorno dopo’l altro” (апрель 2014):
https://www.dropbox.com/s/w51pasp1tt0r3ch/25.03.2014%20Larisa%20Miller%20Un%20giorno%20dopo%20l%27altro.pdf

“Cemicerchio”, январь 2012:
http://www.larisamiller.ru/2012_Larisa-Miller_27-poems_traduzione_Stefano-Garzonio_SEMICERCHIO.pdf

На французский (пер. Никиты Макарова):

«1 Сентября», октябрь 2013:
https://www.dropbox.com/sh/9taido8o44zo3am/0gYAZoKlSH

На английский (пер. Ричарда Маккейна, Девида Андерсона, Ильи Альтшулера):

“Poems in Single File”, декабрь 2013:
https://www.dropbox.com/s/8bc6s7rw5eeonko/28.11.2013%20Larissa%20Miller%20From%20Poems%20in%20Single%20File.doc

http://www.larisamiller.ru/g_o_e.html

На голландский (пер. Кейса Джискута):
http://www.larisamiller.ru/pres_60_s.html

***
СКАЧАТЬ БЕСПЛАТНО:
    - Книги «Безымянный день» (1977), «Земля и дом» (1986), «Заметки, записи, штрихи» (1997), «Мотив. К себе - от себя» (2002), «Где хорошо? Повсюду и нигде» (2004, все стихи 1963-2002 гг.), а также Аудиокнигу (2008):
https://www.dropbox.com/sh/nrrm41c3wlhgqc9/4P8EkakvHf

(no subject)

Презентация книги «А у нас во дворе» (CORPUS, 2014), ЦДЛ, 27 апреля 2014. Ведет Борис Альтшулер.
http://www.youtube.com/watch?v=1XFgibJWMs0&feature=youtu.be
Скачать:
http://yadi.sk/d/RedWQetrNkyqQ
Очень благодарна Мите Шеберстову за съемку вечера и размещение видео в интернете.
Лариса Миллер
--------------------------

Выступление 27.04.2014 – Часть II, Италия.
(Часть I – см. пост 28 апреля)

   Первый раз я была в Италии в 1995 году, а второй раз – сейчас 2 недели в начале апреля по приглашению итальянского слависта и переводчика Стефано Гардзонио, который перевел много моих стихов и предложил выступить в Пизанском университете. Я прочту небольшой отрывок из книги о первом визите в Италию, а потом новые стихи, написанные в Италии сейчас.

******************

    Поясню, что в 1995 году во Флоренции я гостила у давней знакомой Гали Дозмаровой, которая, как она говорила: «таскала меня по холмам Тосканы».
    Из рассказа «Фермата»:
    «Вечером мы с Галей идем в гости. Хозяйка дома — художница, гречанка — давно живет в Италии. У нее две юные дочери — тоненькие, с точеными лицами. Обе учатся музыке: одна играет на скрипке, другая на флейте. Галя предупредила меня, что хозяйка дома придерживается левых убеждений. Беседуя со мной, она выражает надежду, что если в России победят коммунисты, то наконец-то кончится хаос и воцарится порядок. Я не спорю. Не хватало еще, приехав в Италию, говорить о российской политике. Собираются гости. Пришло семейство: муж, жена, малолетняя дочь и сын-даун. Он казался подростком, но выяснилось, что ему двадцать два года. Подойдя ко мне, он представился: “Горький”. Заметив мой недоуменный взгляд, Галя тихонько объяснила, что, поскольку здесь все левые, пролетарский писатель Горький, в честь которого назвали парня, — их кумир. На прощанье мне устроили экскурсию по квартире. Дому, где живет гречанка, почти два века. Просторные комнаты с лепными потолками, изразцовыми каменными полами, массивными стенами и арками вместо дверей больше походили на залы дворца. А на древних стенах — фото работников Коминтерна, открытки с изображением красного знамени с Лениным-Сталиным в профиль. На столе — музыкальный ящик, исполняющий “Интернационал”. И все это — в волшебном городе, на тихой улице, в старинном доме, в квартире, где живет утонченная, артистичная, красивая семья. Загадки странного мира. Non capisce. Не понимаю.»

     Несколько стихотворений, написанных в Италии сейчас:

***
Все дни мои светом весенним пронизаны,
И смыты печали и раны зализаны,
И снова страница готова к строкам,
А небо дневное – к лепным облакам,
А небо полночное – к звёздному крошеву,
А я – ко всему непременно хорошему.

***
Сидеть на весёлой скамейке облупленной
В весёлой одёжке, по случаю купленной,
И, слившись с текучей прозрачной средой,
Быть, как и она, молодой, молодой,
Быть, как и она, молодой, необученной,
Ещё не обстрелянной и не измученной.

***
        Посвящается Стефано Гардзонио

Таковы обстоятельства места и времени,
Что ещё далеко до зимы и до темени,
До захода, ухода, упадка, конца,
И улыбка ещё не сбежала с лица,
И ещё все слова я рифмую попарно,
И ещё в двух шагах флорентийская Арно,
И ещё в двух шагах, а вернее, у ног
Зёрна счастья клюёт молодой голубок.

***
Жизнь, как ты сильно меня озадачила
Тем, что свидание здесь мне назначила,
Здесь, на земле, где ты занята лишь
Тем, что всё время куда-то летишь,
Тем, что всё ждёшь подходящего случая
Чтоб показать до чего ты летучая.

***
Я всегда на заре начинала предчувствовать вечер,
Не умела забыть, что чревато сияние тьмой,
Я всегда начинала бояться разлуки при встрече,
А из дома уйдя, не вернуться боялась домой.
А теперь, когда жизнь позади, мне легко удаётся
Свет увидеть во тьме. Ну а что мне ещё остаётся?

***
О Боже, Боже, всюду изразцы
И витражи, и всякие красоты,
Похожи дни на сладостные соты…
Вы преуспели, пришлых душ ловцы.
Забыто всё: и горести, и гнёт,
С дней италийских слизываю мёд.
                                          Флоренция

***
Как прекрасно, когда просто так,
Просто так, безо всякой причины,
Из ночной выплывая пучины,
Мы куда-нибудь делаем шаг.

Как прекрасно шагнуть в пустоту
Просто так, без намеченной цели…
Вот и ангелы здесь пролетели,
Бросив пёрышко нам на лету.
                                           Lucca

***
А Россия сама не своя,
Не своя, не твоя, не моя,
От России лишь рожки да ножки,
И любимые мною дорожки,
Что бегут сквозь глухие года
И давно не ведут никуда.


***
Люблю я то, на что нет спроса:
К примеру, дождь, летящий косо,
Дождём прибитую траву,
Страну, в которой я живу,
Страну, в которой до измота
Всё ждём мы светлого чего-то.


***
Муравьи и ромашки,
Ромашки, жуки, муравьи…
Ни единой промашки,
И губы – в клубничной крови,
Ни единой осечки,
Всё в яблочко, в точку и в бровь,
В ослепительной речке
Смываю клубничную кровь.



***
Я детей родила, чтоб с моими детьми поделиться
Тем, как птица поёт и цветёт по весне медуница.
Я детей родила и устроила им новоселье
Для счастливых затей и любви и тепла, и веселья.
Боже, воля твоя, но о добром прошу тебя деле:
Сделай так, чтоб они о поступке моём не жалели.

***
1.
Что не витает в небесах, -
Стоит в строительных лесах.
Лесами всё обнесено,
Что в небо не унесено.
И я внизу не копошусь,
Я тоже в небо уношусь.
Ведь до него, коль напрямик,
Из этих мест – один лишь миг.

2.
Я так завидую всем пьяццо,
Всем древним пьяццо и палаццо,
Всем, кто лесами обнесён
И от погибели спасён.
Я тоже, тоже, тоже, тоже
Хочу быть на себя похожей
И жду: придут средь бела дня –
Отреставрируют меня.
                             Флоренция

***
Да я ведь знаю, что не мне одной,
Флоренция, ты счастье обещала,
И не меня одну ты освещала
Лазурью, что сияет надо мной.
И хоть я знаю, что в природе нет
Того, что мне сулит твоё бель канто,
Я благодарна твоему таланту
Томить, сулить и лить волшебный свет.

***
А утро поёт и свистит, и щебечет,
Ему всё равно – нынче чёт или нечет.
А утро щебечет – ему всё равно
Живу я недавно, живу я давно,
Недавно пришла или мир покидаю,
Беспечно смеюсь или горько рыдаю.

***
Идём ли по земле, витаем в облаках –
В конце нас всё равно оставят в дураках,
В конечном счёте мы всегда из проигравших:
Сегодня мы в живых, а завтра – среди павших,
Средь проигравших свой всегда неравный бой
С порядком всех вещей, со временем, с судьбой.

***
Ностальгия, тоска по чему-то, чего не бывало,
По таким адресам, по которым я не проживала,
По неведомой встрече, которая не состоялась,
По не знаю кому, но кого потерять я боялась,
По каким-то мирам, временам, по какому-то дому,
Где вовек не жила, по небывшему, непрожитому.

***
                ВЕНЕЦИЯ

1.
Здесь не поют, а отпевают,
Здесь не плывут, а отплывают
В глухую вечность прямиком.
Не надо спрашивать – по ком
Все эти звуки, эти звоны,
Воды глубокой всхлипы, стоны.

2.
Я знаю про конец пути,
Но мне так нравится идти,
Что я иду, иду, иду
У тяги сей на поводу.
И хоть во тьму ведут следы,
Но нынче путь мой – вдоль воды
Венецианской золотой,
Той, над которой Дух Святой.

3.
Здесь плеск воды и клёкот голубей,
И речи итальянской звук певучий,
И я хочу не упустить свой случай
Здесь прозвучать, хоть ничего глупей
Наверно, нет, чем петь решиться вдруг
Там, где давно уж спелись все вокруг.

Стихотворение 1999 года:
                       ***
       Площадь Святого Марка   

   И голуби взлетают из-под ног,
   И всё здесь в перьях, в перьях и помёте…
   Дослушайте меня, и вы поймёте,
   Ведь у меня, ей-богу, лёгкий слог.
…И всё ласкает нынче слух и глаз          
   В Венеции, где голуби на пьяццо
   Гуляют и двуногих не боятся,
   Живя в простейшем времени – сейчас,
   Живя сейчас, сегодня, нынче, днесь…
   Что щедрый Бог пошлёт, тому и рады,
   И не сулите в будущем награды,
   Пусть сей же час, сегодня, прямо здесь
   Нам в клювик крошку бережно кладут –
   Сегодня же, сейчас, без промедленья,
   Ведь завтра… завтра тленье и забвенье…
   Ты к нам с гостинцем, Господи? Мы тут.
 

(no subject)

Следующий пост «Стихи и проза» в субботу 26 апреля 2014 г. В другие дни: аудио записи.

----------------------

ДАЛЕЕ: Новые стихи. О поездке в Италию и русско-итальянская самодельная книга стихов.


СТИХИ, НАПИСАННЫЕ В ИТАЛИИ, АПРЕЛЬ 2014 г.

***
Сидеть на весёлой скамейке облупленной
В весёлой одёжке, по случаю купленной,
И, слившись с текучей прозрачной средой,
Быть, как и она, молодой, молодой,
Быть, как и она, молодой, необученной,
Ещё не обстрелянной и не измученной.

***
        Посвящается Стефано Гардзонио

Таковы обстоятельства места и времени,
Что ещё далеко до зимы и до темени,
До захода, ухода, упадка, конца,
И улыбка ещё не сбежала с лица,
И ещё все слова я рифмую попарно,
И ещё в двух шагах флорентийская Арно,
И ещё в двух шагах, а вернее, у ног
Зёрна счастья клюёт молодой голубок.

***
Я всегда на заре начинала предчувствовать вечер,
Не умела забыть, что чревато сияние тьмой,
Я всегда начинала бояться разлуки при встрече,
А из дома уйдя, не вернуться боялась домой.
А теперь, когда жизнь позади, мне легко удаётся
Свет увидеть во тьме. Ну а что мне ещё остаётся?

***
О Боже, Боже, всюду изразцы
И витражи, и всякие красоты,
Похожи дни на сладостные соты…
Вы преуспели пришлых душ ловцы.
Забыто всё: и горести, и гнёт,
С дней италийских слизываю мёд.
                                          Флоренция

***
Как прекрасно, когда просто так,
Просто так, безо всякой причины,
Из ночной выплывая пучины,
Мы куда-нибудь делаем шаг.

Как прекрасно шагнуть в пустоту
Просто так, без намеченной цели…
Вот и ангелы здесь пролетели,
Бросив пёрышко нам на лету.
                                           Lucca

***
А Россия сама не своя,
Не своя, не твоя, не моя,
От России лишь рожки да ножки,
И любимые мною дорожки,
Что бегут сквозь глухие года
И давно не ведут никуда.

***
Муравьи и ромашки,
Ромашки, жуки, муравьи…
Ни единой промашки,
И губы – в клубничной крови,
Ни единой осечки,
Всё в яблочко, в точку и в бровь,
В ослепительной речке
Смываю клубничную кровь.

***
Я детей родила, чтоб с моими детьми поделиться
Тем, как птица поёт и цветёт по весне медуница.
Я детей родила и устроила им новоселье
Для счастливых затей и любви и тепла, и веселья.
Боже, воля твоя, но о добром прошу тебя деле:
Сделай так, чтоб они о поступке моём не жалели.

***
1.
Что не витает в небесах, -
Стоит в строительных лесах.
Лесами всё обнесено,
Что в небо не унесено.
И я внизу не копошусь,
Я тоже в небо уношусь.
Ведь до него, коль напрямик,
Из этих мест – один лишь миг.

2.
Я так завидую всем пьяццо,
Всем древним пьяццо и палаццо,
Всем, кто лесами обнесён
И от погибели спасён.
Я тоже, тоже, тоже, тоже
Хочу быть на себя похожей
И жду: придут средь бела дня –
Отреставрируют меня.
                             Флоренция

***
Да я ведь знаю, что не мне одной,
Флоренция, ты счастье обещала,
И не меня одну ты освещала
Лазурью, что сияет надо мной.
И хоть я знаю, что в природе нет
Того, что мне сулит твоё бель канто,
Я благодарна твоему таланту
Томить, сулить и лить волшебный свет.

***
А утро поёт и свистит, и щебечет,
Ему всё равно – нынче чёт или нечет.
А утро щебечет – ему всё равно
Живу я недавно, живу я давно,
Недавно пришла или мир покидаю,
Беспечно смеюсь или горько рыдаю.

***
Идём ли по земле, витаем в облаках –
В конце нас всё равно оставят в дураках,
В конечном счёте мы всегда из проигравших:
Сегодня мы в живых, а завтра – среди павших,
Средь проигравших свой всегда неравный бой
С порядком всех вещей, со временем, с судьбой.

***
                ВЕНЕЦИЯ

Здесь не поют, а отпевают,
Здесь не плывут, а отплывают
Отсюда в вечность прямиком.
Не надо спрашивать – по ком
Все эти звуки, эти звоны,
Воды глубокой всхлипы, стоны.

***
Я знаю про конец пути,
Но мне так нравится идти,
Что я иду, иду, иду
У тяги сей на поводу.
И хоть во тьму ведут следы,
Но нынче путь мой – вдоль воды
Венецианской золотой,
Той, над которой Дух Святой.

***
Ностальгия, тоска по чему-то, чего не бывало,
По таким адресам, по которым я не проживала,
По неведомой встрече, которая не состоялась,
По не знаю кому, но кого потерять я боялась,
По каким-то мирам, временам, по какому-то дому,
Где вовек не жила, по небывшему, непрожитому.

-----------------------

О ПОЕЗДКЕ В ИТАЛИЮ, 30 марта – 15 апреля 2014 г.

Известный итальянский славист и переводчик Стефано Гардзонио (http://premiogorky.com/russia-italy/persons/45 ) пригласил меня выступить 7 апреля с чтением стихов в Пизанском университете. В Италии раньше я была только один раз – в 1995 году, я люблю Италию и с радостью воспользовалась случаем, чтобы снова погрузиться в эту ни с чем не сравнимую италийскую ауру. Итак, две недели: Рим, Флоренция (Пиза - рядом), Венеция.

На выступлении в Пизанском университете 7 апреля слушателям была роздана заранее подготовленная в количестве 50 экземпляров самодельная двуязычная книга стихов “Un giorno dopol altro” в переводе Стефано Гардзонио, которую завершает итальянский перевод эссе «В плену у “Пленённых”» - о моем любимом фильме Бернардо Бертолуччи –
https://www.dropbox.com/s/w51pasp1tt0r3ch/25.03.2014%20Larisa%20Miller%20Un%20giorno%20dopo%20l%27altro.pdf

Лариса Миллер