Category: общество

Category was added automatically. Read all entries about "общество".

(no subject)

Воскресенье, новые стихи.
***
Небеса все земные дела покрывают,
Зарывают в снегу и дождями смывают,
Без проблем устраняют неровности все,
На истоптанном поле – поляна в росе,
И, оплакав руины, ушли погорельцы,
И весёлые стены воздвигли пришельцы,
И недавних печалей следов не видать,
И вот это земная и есть благодать:
Всё тишком и ладком сметено и замыто,
И для новых свершений пространство открыто.

***
Уговорили. Остаюсь.
Вы по отдельности и хором
Внушали мне с таким напором,
Что надо жить. И я сдаюсь
Тебе на милость, птичий грай.
Капризный май, тебе на милость.
Мне до того претит унылость,
Что хоть совсем не умирай.

***
Очень хочется жить, но не дряхлой и хворой,
Не такой, чтоб меня увозили на скорой,
Не какой-нибудь рухлядью на ходунках,
Что утонет вот-вот в похоронных венках,
А хозяйкой такого волшебного тела,
Чтоб душа из него улетать не хотела.

(no subject)

Вчера, 11 марта 2021 года, умерла замечательная Татьяна Александровна Правдина-Гердт, вдова Зиновия Ефимовича и сама – яркий, неповторимый человек. Мы дружили. Пять лет назад я написала отклик на ее книгу «Разговор со своими». Публикую его ниже.
Лариса Миллер
***

«Я должна рассказать…»
О книге Татьяны Правдиной-Гердт «Разговор со своими»
(Нижний Новгород: «Деком», 2016)

Татьяна Александровна Правдина-Гердт назвала свою книгу "Разговор со своими". Очень точно: книга - не монолог, а беседа с теми, кто готов слушать и способен понять. Автор неоднократно возвращается к теме одиночества: "Одиночество - это не тогда, когда ты один... Это когда ты рядом с людьми чуждыми тебе". Татьяна Александровна, несмотря на свойственное ей жизнелюбие, не шибко верит в то, что "своих", на которых рассчитана книга, окажется много. "Дни идут, а годы летят" любил повторять Зиновий Ефимович. Уходят сверстники, у оставшихся слабеет память, пропадает кураж и интерес к жизни. Но у самой рассказчицы имеется в наличие и память и кураж, и живой интерес к происходящему. А такие вещи заразительны. Поэтому и читателей у этой книги, полагаю, будет много. И не только по причине интереса ко всему, что связано с замечательным и незабвенным Гердтом, с которым Т.А. прожила долгие годы, но и потому, что сама Т.А. - раритет.

Во-первых, коренная москвичка, знающая Москву вдоль и поперек. А коренных москвичей на сегодняшний день - раз, два и обчелся. Во-вторых, она - из рода промышленников Шустовых, создателей знаменитой компании "Шустов и сыновья", поставлявшей водку, коньяки и вина царскому двору. А у семейства Шустовых - богатая история и интереснейшая судьба. В-третьих, Т.А. принадлежит к почти ушедшему племени истинных интеллигентов, владеющих чистой русской речью, исповедующих те ценности, которые стремительно исчезают из сегодняшней жизни: поэзию, живопись, музыку. Но главная ценность для Т.А. - люди. Книга населена людьми. Это прежде всего ее мама - невероятно обаятельная Шуня (ШУстова ТаНЯ), которую Зиновий Ефимович обожал и считал ангелом, настолько бесхитростным и чистым душой, что и анекдоты были ей, в силу ее простодушия, недоступны. На Шуне, обладающей невероятной стойкостью и преданностью, держался дом. Когда в 31-ом арестовали отца Т.А., то выжил он во многом благодаря Шуне, которая, взяв с собой маленькую, дочку, последовала за ним в Сибирь, устроилась там на работу, чтоб быть поблизости. И только когда его услали еще дальше, вернулась в Москву. Работала, растила Таню, посылала мужу посылки, ездила на свидания.

Люди, люди, люди. Родственники, друзья, случайные попутчики - едва знакомые, но чем-то поразившие воображение. Колоссальный интерес к людям - это то, что свойственно и Тане и Зяме. Они умели быть благодарными судьбе за ее подарки. И, видимо, чувство благодарности и заставило Т.А. взяться за перо. Все 235 страниц книги пронизаны благодарностью судьбе за людей, которых она подарила автору. Тут и совсем дальние давно ушедшие родственники, школьные, институтские друзья, чьи имена мудрено запомнить, дети и внуки друзей. Казалось бы, "что мне Гекуба?" Но я читаю и не могу оторваться. Теперь уже я благодарна автору за то, что она спасла от забвения стольких людей, воскресила их одним ярким штришком, выхватила из небытия, припомнив связанные с этими людьми события. "О Константине Иосифовиче я, конечно же, должна рассказать. Он был близким, настоящим другом моих родителей". Вот типичное начало главы: "Я должна рассказать". - Потому что он был человеком редкой доброты, взял Шуню, у которой сидел муж, на работу, помогал ей отправлять в Сибирь посылки и т.д.

И сколько таких людей, которым нельзя не поклониться. Говоря о страшных временах террора, войны, бедности, Т.А. предпочитает вспоминать не столько бедствия, сколько людей, которые помогли выжить.

Да, книга горькая, потому что она о потерях. Умерла Шуня, с чьей смертью Таня, наверное, не смирилась до сих пор. Умер Зяма, с которым прожиты самые яркие годы жизни. Уходят сверстники. Но при всей нескрываемой горечи, Т.А. радуется людям, что были рядом, счастлива, что удалось увидеть огромный мир, о котором она пишет очень по-своему и с большим юмором. Кстати, чувства юмора она не теряет на протяжении всей книги, что роднит ее с Гердтом.

И еще об одном нельзя не сказать. Т.А. верна себе: назвав книгу "Разговор со своими", она не пытается превратить ее в нечто высокохудожественное. Не ищет особого стиля, не стремится быть шибко оригинальной. Она разговаривает, употребляя все характерные для разговора словечки: "жуть какая-то", "жалко ее", "извините, что повторяюсь". И от этого книга становится только теплей и роднее. И кончает Т.А., не мудрствуя лукаво, тем, чем и должна кончаться такая книга : «Не говори с тоской: их нет, / А с благодарностию: были».

20 октября 2016 г.
Опубл. в «НГ – Ex Libris», 3 ноября 2016 г. и в книге «Островок безопасности» - Ridero, 2018.

(no subject)

Суббота: новые стихи.
***
Я ничего не сочиняю,
Я просто что-то оттеняю
И высветляю иногда.
Не сочиняю никогда.
Пишу, как есть. Пишу с натуры.
Коль небеса сегодня хмуры,
Пишу, что хмуры небеса.
Коль возникает полоса
Едва заметного рассвета,
Я пару слов пишу про это.
Какой мне смысл сочинять
И явь на вымысел менять,
Коль явь и так уже творенье
И Божьих замыслов паренье,
И миги все до одного
Есть плод фантазии его.

***
А я проснулась и захныкала,
Что не жила, а горе мыкала,
Что жить нельзя такой развалиной,
Что я не краше воблы вяленой.
Но та хоть с пивом сочетается.
А я-то с чем? Мне жить и маяться,
Во времена особо стрёмные
Писать стишки духоподъёмные.

ИЗ ПРЕЖНИХ СТИХОВ:

* * *
Так и маемся на воле,
Как бездомные,
То простые мучат боли,
То фантомные.
Ломит голову к ненастью,
В сердце колики...
Сядем, братья по несчастью,
Сдвинув столики.
Сдвинем столики и будем
Петь застольную,
Подарив себе и людям
Песню вольную,
Все болезненное, злое
И дремучее,
Переплавив в неземное
И певучее.
1994

(no subject)

Памяти Михаила Жванецкого.
Соболезную Дорогой Наташе, всем близким и друзьям.
Лариса Миллер

А этот мой отклик 2015 года очень понравился Михаилу Михайловичу, и я была счастлива:

«Смешно, да ?»
Михаил Жванецкий, «Избранное», ЭКСМО, Москва, 2015

Я, конечно, сильно рискую, пытаясь писать о Жванецком. Ведь скорей всего я потрачу больше слов на эту сомнительную попытку, чем Жванецкий тратит на свои миниатюры, а "тему не раскрою". Но раскрыть её мне очень хочется.

В одном из своих выступлений Жванецкий посетовал на то, что, хоть его часто называют гением, никогда не объясняют в чем же его гениальность.

И вот, почитав его "Избранное", я решила рискнуть.

"Что такое писательский ум?”, - вопрошает Жванецкий в одной из своих миниатюр. И тут же отвечает: "Не договаривать половину фразы". Так ведь так пишутся стихи. Если всё договаривать - это уже не стихи. "Половина фразы" - возможно, гипербола. Но у Жванецкого, если даже фраза не оборвана посередине, в ней всё равно содержится некая загадка. А уж переход, а, вернее, перелёт к следующей фразе чаще всего совершенно непредсказуем, но абсолютно убедителен. Всё это роднит его тексты со стихами.

"Что такое писательская жизнь? Ни одной мысли вслух.
Что такое писательская смерть? Выход в свет".

Это из той же миниатюры, которая называется "Писательское счастье".

К Жванецкому больше, чем к кому-нибудь другому, относится фраза: "Если надо объяснять, то не надо объяснять". Но чудо в том, что, хоть автор никогда не играет в поддавки и не замедляет темп речи, его мгновенно понимают. Потому что он точен. Точны и слова, и интонация. А недоговоренность не только не мешает, а даже помогает его понимать, потому что заставляет читателя думать так же стремительно, как пишет или говорит автор.

"Не жить с тобой, хоть видеть тебя, Ленинград.
Холодный май. Дожди.
Несчастья. Запреты.
Преданные женщины.
Робкие цветы.
Белое небо, лужи, озёра, лужи, улицы насквозь, солнце вдоль улиц.
Люди поперек.
Магазины поперек.
Несчастья. Запреты.
Дворцы. Древние кинотеатры.
Обложное небо..."

Это цитата из миниатюры "Ленинград. 1978"
Она и написана, как стихи, - почти столбиком. Не знаю, как вы, но я увидела тот Ленинград с прямыми улицами ("улицы насквозь"), запретами эпохи застоя, холодными дождями, обложным небом, преданными женщинами. Да - преданными женщинами, потому что в Ленинграде в 1978-ом жил молодой и влюбчивый Жванецкий, у которого было много романов, и робких цветов, и меланхолии, и хмари. Все это есть в тексте, состоящем из коротких предложений, написанных столбиком, как стихи:

"И слезы. И несчастья. И запреты.
И сладкий воздух на Обводном...."

Жванецкого очень трудно цитировать. Не знаешь, где остановиться, и рискуешь пересказать весь текст целиком. Вот начало миниатюры "Путевые заметки":

"Спокойно, не переживайте, жить негде, мы в ловушке, весь земной шар - дерьмо. Поздравляю!
Чисто, стерильно, качественно, тщательно, протерто. Германия. Матерь всех наших побед. Скучно так, что можно повеситься на входе и на выходе".

А дальше Америка, Израиль. Наши бывшие соотечественники с их комплексами, заморочками, тоской. И, конечно же, Россия, где медицина "тоже хорошая, просто лекарств нет, инструментов нет, еды нет и выхаживать некому. Резать есть кому. Желающих полно. Число хирургов на улице растет не по дням... Зашивать некому и заживать негде". А в конце фраза из телефонного разговора с давно эмигрировавшим другом: “Алло! Ты меня слышишь? Мы в ловушке под названием "земной шар". Если вырвешься, позвони!".

И поверьте, из этих стремительных путевых заметок, написанных рублеными фразами, вы узнаете больше о стране, о мире, об эмиграции и, в конечном счете, об абсурде нашей жизни да и жизни вообще, чем из серьёзного и вдумчивого исследования. А всё благодаря снайперской точности во всём. Каждая упомянутая деталь на вес золота. И выходит, что не нужны многостраничные описания, чтоб уловить что-то самое-самое. Нужно обладать талантом стремительно сделать нужный выбор: выбрать темп, тональность ну и так далее. То есть, нужно виртуозно владеть словом, иметь глаза не только спереди, но и на затылке, чтоб всё видеть и замечать, и, не потонув в подробностях, выбрать что-то бесспорное. А еще нужна музыкальность. Потому что миниатюры Жванецкого - это музыкальные пьесы, где без абсолютного слуха не обойдёшься:

"Он опасался часов всю жизнь, и они натикали.
Смешно, да?
Скакать, прыгать, вертеться, целовать, выпивать, писать, читать, плакать, утешать, улетать, прилетать, зачёркивать, притом стараться не оглядываться.
Ибо столько пройдено...
Главное - не оглядываться, ибо долгий путь...
И вот оглянулся.
Он там же!...
Смешно, да?"

Дальше читайте сами. Очень рекомендую. Да вы и сами знаете, что в компании Жванецкого легче жить.

29 ноября 2015 г.
https://www.ng.ru/ng_exlibris/2016-01-21/5_miller.html

(no subject)

Воскресенье. Новые стихи.
***
Мне надо срочно полюбить
И темноту, и хмарь, и холод,
Сказав себе, что дух мой молод,
Стараться кайф во всём ловить.
С утра до ночи хлопочу,
Себе внушить пытаясь это:
Мол, жизнь - и нежности рассвета,
И ночь, когда во сне кричу.
Она имеет право быть
И пыткой и подобьем чуда.
А я должна, когда ей худо,
Ей срочно радость раздобыть.

***
Подружки бабушкины Фира
И Мусенька, и тётя Фаня.
Без них сегодня как-то сиро,
Кругом лишь Тани, Ани, Вани.
А где же Берта? Где же Циля -
Та, что работала в аптеке?
А где Эсфирь, жена Эмиля?
Они в каком остались веке?
В том, где меня (а я - заморыш)
Заботой баба окружала,
В том, где в кастрюлю клала "сторож",
Чтоб молоко не убежало,
В том, где справлялась о здоровье
Невестки Нэты, сына Изи,
В том, где держала в изголовье
Очки для дали и для близи.

***
Бог на поэта покосился.
Ведь он на Божье покусился,
Присвоив некие права
Писать за Господа слова
Вполне земные, человечьи,
И выдавать за Божьи речи.

(no subject)

***
А всё от того, что нам дома никак не сидится.
Философ сказал, что причина всех мыслимых бед
Лишь в том, что охота нам, суетным, встать, нарядиться
И выйти куда-нибудь в общество, на люди, в свет.
А если б сидели спокойно и книжку листали
Иль в окна глядели, как дождик пошёл, перестал
И снова пошёл, мы тогда б никого не “достали”,
И нас бы, наверно, никто бы тогда не “достал”.
2012

(no subject)

Просьба открыть москвичам парки и зеленые зоны города (с приложением обращения к Мэру Москвы)
«Новые известия», 3 мая 2020 г.
https://newizv.ru/news/city/03-05-2020/vopros-dnya-pochemu-pensioneram-nelzya-gulyat-v-parkah

Заодно, по случаю – цитаты из книги Якова Гордина «Гибель Пушкина. 1831-1836» о карантинных мерах во время холеры в Петербурге в июне 1831 года (из дневника молодого литератора Никитенко):
19 июня. «Наконец холера со всеми своими ужасами явилась и в Петербург. Повсюду берутся строгие меры предосторожности. Город в тоске. Почти все сообщения прерваны. Люди выходят из домов только по крайней необходимости или по должности.».
20 июня. «В городе недовольны распоряжениями правительства… Лазареты устроены так, что они составляют переходное место из дома в могилу… Присмотр за больными нерадивый. Естественно, что бедные люди считают себя погибшими, лишь только заходит речь о помещении их в больницу. Между тем туда забирают без разбора больных холерою и не холерою, и иногда просто пьяных из черни, кладут их вместе. Больные обыкновенными болезнями заражаются от холерных и умирают наравне с ними. Полиция наша, и всегда отличающаяся дерзостью и вымогательствами, вместо усердия и деятельности в эту плачевную эпоху только усугубила свои пороки. Нет никого, кто одушевил бы народ и возбудил в нем доверие к правительству. От этого в разных частях города уже начинаются волнения. Народ ропщет и, по обыкновению, верит разным нелепым слухам, как, например, будто доктора отравляют больных, будто вовсе нет холеры, но ее выдумали злонамеренные люди для своих целей и т.п. Кричат против немцев лекарей и поляков, грозят их перебить»

(no subject)

***
Коронавирусу посвящается

Хоть перспектива неясна,
Не ясно, где мы завтра будем,
Но фоном служит нам весна.
Она к лицу весёлым людям.

Хотя не радует прогноз,
Со всех сторон летят угрозы,
Но над побегом, что пророс,
Льёт март растроганные слёзы.

Хоть мы летим в тартарары,
Но всё ж весна нам служит фоном,
С нуля творя свои миры,
Мешая слёзы с птичьим звоном.
17.03.2020

(no subject)

Суббота – новые стихи.
Про телячьи нежности.

***
На то и лист, чтоб трепетать,
На то и тень, чтоб колебаться,
На то и луч, чтоб улыбаться,
На то и утро, чтоб светать,
На то и тропка, чтобы всласть
Наизвиваться, нарезвиться,
На то и мы, чтоб устремиться
По ней и ИЗ виду пропасть.

***
Я раньше спешила, теперь не спешу.
Гуляю и воздухом свежим дышу.
Гуляю и с миром окрестным общаюсь,
С ним утром здороваюсь, к ночи прощаюсь.
Куда я спешила? Никак не пойму.
Куда торопилась? Зачем и к кому?
Куда и зачем, и к кому торопилась?
Я, видно, на светлые дали купилась.
А как поняла, что, мерцая, маня,
Пресветлые дали морочат меня,
Что день и сегодняшний полон свеченьем,
Я с бега на шаг перешла с облегченьем.

***
А любить эту жизнь можно только без памяти.
А иначе вы разве любить её станете?
Как любить её, помня, что слово "любить"
Так рифмуется дивно со словом "губить"?
Как любить её, помня, что жизнь - многоликая:
То она правдолюбец, то лгунья великая,
Что способна она изощрённо казнить
И при этом лазоревой далью дразнить,
Что цветы полевые, ромашки невинные
Покрывают собою поля её минные,
Что овраги её, где поют соловьи,
Знали хрипы и стоны, тонули в крови,
Что весеннее небо её акварельное
Безмятежно глядело на место расстрельное?
Можно ль жить, эту жизнь всей душою любя,
Памятуя о том, что она и тебя,
Что она и тебя извести не забудет
И к чему-то тебя непременно принудит.
А когда окончательно приговорит,
Как ни в чём не бывало, легко воспарит.

***
Я могла тыщу раз заразиться бедой,
Заразившись бедой, умереть молодой.
Тыщу раз я слезами могла подавиться
И парами свинцовой тоски отравиться.
Почему задержалась на этой земле,
Хоть кураж и азарт - было всё на нуле?
Почему не погибла и как излечилась?
Как остаться в живых у меня получилось?
Знаю только одно, что и в тусклый денёк
Разглядеть удавалось живой огонёк.
Он, мерцая, мешал мне во тьму погружаться,
Помогая на этой земле задержаться.

***
А нынче меня бурной радостью встретил
Весёлый и взбалмошный солнечный ветер,
Мороча меня, тормоша, теребя
И всё уверяя, что это любя,
Что это забавно, прикольно и круто,
Что нет на земле интересней маршрута,
Чем просто идти неизвестно куда,
Себе не давая большого труда
Подумать о том, не ведёт ли он в бездну.
И если я вдруг в этой бездне исчезну,
Коль рухну в неё с его лёгкой руки,
Всем бурным восторгам его вопреки,
Он скажет: губить её не собирался.
Мол, так получилось. Мол, я заигрался.

***
Да нет на свете мёртвой точки,
А есть в рояле молоточки,
Что позволяют звук родить,
А значит, позволяют жить
Под звуки Моцарта и Гайдна,
Внушая нам, что жизнь есть тайна,
А тайна - это глубина,
А в глубину я влюблена,
В бездонность, глубину, безмерность.
И если звук есть эфемерность,
То мнимость эта мне родней
Лишённых звука зримых дней.

------------------------------------
ПРО ТЕЛЯЧЬИ НЕЖНОСТИ

Виктор Пивоваров:
«... Есть одно интересное наблюдение. В разговорах художников, близких к концептуальному дискурсу, очень негативно, я бы даже сказал, с большим пренебрежением, говорилось о душе и душевности. А поскольку эмоции относятся к проявлениям души, то это считалось более низким жанром...
В моих работах всегда было место чувствам, и многие мои друзья смотрели на это неодобрительно: мол, низкие материи, не стоит их касаться...» (из интервью художника Алексею Мунипову).

Я понимаю, о чем он говорит. То же самое в литературе. В частности, в поэзии: эмоции - это моветон, атавизм, архаика и, да-да, низкий жанр.
Я люблю этого художника. И люблю как раз за то, за что его ругают коллеги - за сердечность, за душевное тепло, за живое чувство. Именно этим он отличается от своих друзей-концептуалистов. У Пивоварова тоже присутствует сюр, столь характерный для концептуалистов: голова может жить отдельно от туловища, нога может лететь по воздуху, дом - висеть между небом и землей, но все эти фантазии рождены самой, что ни на есть, реальной реальностью, которую он знает, любит и к которой относится с грустным юмором и веселой печалью. А без этих эмоций его картинки были бы просто бумагой или доской. Ничем, короче.

* * *
Телячьи нежности. Позор
Все эти нежности телячьи,
Все эти выходки ребячьи,
От умиленья влажный взор.

Спешу на звук твоих шагов,
Лечу к тебе и поневоле
Смеюсь от счастья. Не смешно ли
Так выходить из берегов?

Неужто столь необорим
Порыв в разумном человеке?
...Но не стыдились чувства греки,
Стыдился чувств брутальный Рим,

Который так и не дорос
До той возвышенной морали,
Когда от счастья умирали,
Топили горе в море слёз.
1985

(no subject)

***
Меня здесь просто не заметили
И на вопрос мой не ответили,
И никуда не пригласили,
И даже имя не спросили.
Всё потому так получается,
Что облик мой не отличается
От лёгкой тени близлежащей
И от осины той дрожащей,
От блика зыбкого, небесного,
От окружения окрестного,
И на листе моём пометки -
Не новый стих, а тень от ветки.
Коль попаду я в поле зрения,
То, как такой же плод творения,
Как тополиные серёжки
На вешней солнечной дорожке.


***
Вот и погас текущий день,
Звенят защёлки.
Попробуй ниточку продень
В ушко иголки.
То бишь, прими остаток дней
За час рассвета,
Хоть нету времени грустней,
Темней, чем это.

***
Кто может с лёгким сердцем жить
Или хотя бы жить без боли,
Пусть скажет, как такую долю,
Такую участь заслужить.
Пусть назовёт секретный код,
Код от ключей к счастливым дверцам,
Ведущим в мир, где с лёгким сердцем
Живёт улыбчивый народ.


***
"Твой выход", - слышу. Выхожу,
Пространство взглядом обвожу,
Темно, как в оркестровой яме,
И чтобы описать словами
Всё это, слов не нахожу.
Жить не умея в немоте,
Слова ищу, но только те,
Лишь теми дорожу словами,
Которые светиться сами
Способны в полной темноте.

***
Ах, дорогое мироздание,
Ты обмануло ожидание,
Мы ждали ласки от тебя,
Твои неровности любя,
Твои изъяны и неровности,
Твои загадки и подробности,
Твой белый день, густую ночь,
А ты не хочешь нам помочь
И не желаешь нам подсказывать,
Как нам с орбиты не соскальзывать,
Как на земных твоих кругах
Нам удержаться на ногах.

***
Я в мире сём бог весть с какого года.
Ещё пока стоит моя погода,
Ещё мои покуда небеса
Творят из дивных красок чудеса,
Ещё моя тропа бежит и вьётся,
И мне по ней пока ещё идётся,
И так идётся - пяточка, носок, -
Что я забыла, что она - на срок.

***
Я знаю всё про тут,
Про там совсем не знаю.
Я знаю, как цветут
Деревья ближе к маю,
Как шелестит трава,
Как блики веселятся,
Какие здесь слова
Обычно говорятся.
Мне здесь и адрес дан
Земной, понятный, точный.
А там - сплошной туман,
Сплошной туман молочный.


***
Ты приглашаешь к разговору?
Ты дрозд? Скворец? Откройся взору.
Волшебны крылышки твои.
И мне такие же скрои.
Да, понимаю, ты не в силах.
Трудиться - не для легкокрылых.
Расцветка зяблика, скворца -
Всё это дело рук Творца.
И трель, что хороша на диво -
Всевышнего прерогатива.
Решать лишь Богу одному,
Что подарить - когда, кому.


Из прежних стихов:

***
Все было до меня, и я не отвечаю.
Законов не пишу. На царство не венчаю.
Придумала не я, придумали другие,
Что хороша петля на непокорной вые.

Придумала не я, и я не виновата,
Что вечно не сыта утроба каземата.
Но чудится: с меня должны спросить сурово
За убиенных всех. За всех лишенных крова.

1979