Category: образование

Category was added automatically. Read all entries about "образование".

Откровенный разговор

24.03.2019. Портал «Культура памяти».
Лариса Миллер - откровенный разговор // Сергей Шнуров, Арсений Тарковский, Андрей Тарковский, Резо Габриадзе и Рустам Хамдамов, Наталья Громова, Тамара Петкевич, любовь, образование в России, Алексеевская гимнастика, стихи из книги «Волшебный след»:

(no subject)

Суббота – новые стихи.
Про Алексеевскую гимнастику

***
А я могла ведь быть врагом.
Коль не врагом, то ЧСИРом вражьим,
Но обнесли по чьей-то блажи
Меня подобным пирогом,
И жить оставили дитём
Любимейшим в семье еврейской,
Где жизнь была вполне житейской
И, вроде, было всё путём,
Коль не считать вражды, потрав,
Того, что во дворе лупили.
Но вот ведь счастье - не убили,
Жидовкой просто обозвав.

***
Такое, Господи, творится,
Что хочется развоплотиться
И раствориться, чтоб молчком
Пожить летучим сквознячком.
И, не имея ясной цели,
Легко влетать в любые щели,
Шутя обшаривать углы,
Не отличая свет от тьмы,
От ночи день не отличая,
За здешний мир не отвечая.
Из дел мирских одно любить -
Край занавески теребить.

***
1.
А надо всего лишь, чтоб слово сквозило,
Светилось, сквозило, исчезнуть грозило,
И чтоб не пришлось от него нам спасать
Всё то, что взялось оно живописать.
А надо всего лишь, чтоб слово дышало,
Изменчивый мир разглядеть не мешало,
Чтоб каждый штришок и оттенок любой
Не застило гордое слово собой.

2.
А нынче мостик мой словесный
Запорошил снежок небесный.
Он мостик мой запорошил
И всяких слов меня лишил.
И нынче вместо слов летучих -
Полным-полно снегов скрипучих,
Что не участвуют в речах,
А лишь купаются в лучах.

***
Очевидец лишь воздух. Опричь - никого.
Да и он так текуч. Не поймаешь его.
Да и он, да и он, от лучей золотой, -
Ненадёжный свидетель, плохой понятой.
А из всех доказательств, вещьдоков, улик
Есть всего лишь один ускользающий блик.
Да и блика-то нет. Он лишь коротко был
В мире том, что про нас даже думать забыл.

***
И как тебя на всё хватает,
О жизнь моя? То вдруг светает,
То начинает вдруг темнеть...
А я мечтаю поумнеть,
Чтоб понимать твои намёки.
Но человек я недалёкий,
А ты подвижна и легка,
И подаёшь издалека
Свои таинственные знаки,
Имеющие смысл двоякий.
Толкуя их и так, и сяк.
Гляжу, а знак уже иссяк,
И новый знак уже маячит,
Куда-то манит, что-то значит.

***
А слёзы льются не от мук,
А оттого, что режу лук.
Не оттого, что мир жесток,
Не оттого, что слаб росток,
Что жизнь безумно коротка,
А оттого, что нет платка.
Коль не отыщется и впредь,
То слёз вовек не утереть.

***
Тот грустный факт, что нынче плохо,
Не повод для нытья и вздоха.
Бывает хуже в тыщу раз,
Что, может быть, утешит нас.
И зная, что бывает хуже,
На нас Господь взирает вчуже
И не торопится спасать,
И круг спасательный бросать.

***
Час от часу не легче,
Час от часу трудней
Смотреть, как гнутся плечи
Того, кто всех родней.
Всечасно убеждаться,
Что силы на нуле,
И трудно задержаться
Подольше на земле,
И что с трудом даются
Простейшие дела.
Но если строки вьются,
То, значит, жизнь мила.
И как ни горьки строки
Про тяжесть поздних лет,
В них всё же бродят соки
И теплится рассвет.

---------------------------------------
Два эссе про Алексеевскую гимнастику – СМ, НИЖЕ
Некоторые линки на You Tube:
- Норвегия, 1989, Часть 1:
https://www.youtube.com/watch?v=jLyU5DKbDAU&t=6s
- Норвегия, 1989, Часть 2:
https://www.youtube.com/watch?v=pTxBJeH8HhY
- Москва, декабрь 2018, этюды Ларисы Миллер:
https://www.youtube.com/watch?v=bYUGWqPFUwo&t=8s

***
Посвящается
Людмиле Николаевне Алексеевой

1. ОСТРОВ РАДОСТИ

Эта гимнастическая система подобна танцу. А ещё можно сказать, что она – своеобразный театр. Театр одного актёра. И этим актёром может стать каждый, потому что речь идёт о театре для себя, который не предполагает зрителя. То есть, пожалуйста, приходите и смотрите. Никто не запрещает. Но главным в этом процессе является не человек смотрящий, а человек играющий, танцующий, бегающий, прыгающий. Человек радующийся. И подарила ему эту радость Людмила Николаевна Алексеева (1890-1964) Она – создатель системы, которая сегодня так и называется – алексеевская гимнастика.
Людмила Алексеева родилась в Одессе. Отец её был военным инженером, мать – дочь декабриста М.А. Бодиско – педагогом. В начале 20-го века семья переехала в Зарайск, где Алексеева закончила гимназию с золотой медалью. В Зарайске она познакомилась с семейством Голубкиных. Сёстры Голубкины часто устраивали любительские спектакли, в которых принимала участие юная Алексеева, а знаменитый скульптор Анна Голубкина, заметив склонность девочки к движению, посоветовала ей пойти в известную в те годы в Москве Школу пластики Э.И. Книппер-Рабенек – последовательницы Айседоры Дункан. Школа много выступала как в России, так и за рубежом. Гастролировала в Лондоне, Берлине, Мюнхене, Нюрнберге, Будапеште. Танцуя у Рабенек, Алексеева одновременно училась на Высших женских курсах историко-философского факультета. В 1912 году она попала в самую гущу интеллектуальной и культурной жизни, которая била ключом в Доме Песни М.А. Олениной д’Альгейм. Тон там задавали сама Мария Алексеевна и её муж француз Пьер д’Альгейм – литератор, философ, поэт. Благодаря Дому Песни Алексеева впервые попала в Париж, увидела в Лувре скульптуру “Никэ”, а в театре Champs Elysees - балеты Дягилева и танцы Нижинского. Вернувшись в 13-ом году из Парижа в Москву, Алексеева “пустилась в свободное плавание” – создала собственную студию гармонической гимнастики и начала сочинять этюды движения.
В те годы в Москве существовало множество разных школ и классов пластики. На улицах часто можно было увидеть спешащих на занятия девушек с чемоданчиками, в которых они несли специальную гимнастическую форму. Их называли “пластички”. На состоявшейся прошлой весной в филиале Бахрушинского Театрального музея выставке “Человек Пластический” (она, - к сожалению, не в полном объёме, - перекочевала к нам из Италии) можно было увидеть интереснейшие рисунки и фотографии, посвящённые свободному танцу, который был невероятно популярен в начале столетия. Среди прочих экспонатов были и многочисленные фотографии знаменитого в те годы танцовщика Румнева, одно время посещавшего студию Алексеевой (когда-то у неё занимались и мужчины), а также самой Алексеевой и её студиек.
Начало века – эпоха славы Айседоры Дункан, время, когда много говорили и писали о физическом вырождении человечества, о запущенности тела, время создания новой гимнастической школы, когда теоретики гармонической гимнастики Дельсарт, Далькроз, Демени ратовали за сближение движения с музыкой, с искусством, время увлечения свободным, естественным, раскованным движением. Не механистическим, не снарядовым, характерным для немецкой и шведской гимнастики, не стеснённым жёсткими нормами, как в балете, но таким, которое доступно каждому и в котором нуждается не только тело, но и душа. А это возможно только при полном слиянии с музыкой, когда музыка диктует единственно возможный жест. Об этом писал Максимилиан Волошин в статье, посвящённой танцу (он имел в виду студию Рабенек, но его слова можно полностью отнести к одной из “звёзд” этой студии Алексеевой и её этюдам): “Музыка есть в буквальном смысле слова память нашего тела об истории творения. Поэтому каждый музыкальный такт точно соответствует какому-то жесту, где-то в памяти нашего тела сохранившемуся. Идеальный танец создаётся тогда, когда всё наше тело станет звучащим музыкальным инструментом и на каждый звук, как его резонанс, будет рождаться жест”. Именно это и происходит в студии Алексеевой: каждый звук рождает жест – простой, естественный и, кажется, единственно возможный. В зале звучит самая разная музыка, начиная с Баха, Шумана, Брамса и кончая этюдами Черни, фокстротами и народными мелодиями. Урок чётко структурирован. Каждый этюд выполняет определённую гимнастическую задачу, но, двигаясь, мы не думаем ни о нагрузке, ни о мышцах, а просто живём в музыке, испытывая радость от самого процесса.
Создавая свою систему, Алексеева черпала из многих источников, но основным и неиссякаемым источником оставалась античность – время наивысшего расцвета духовной и телесной культуры. Алексеева создала более трёхсот этюдов. В набросках к своей так и недописанной книге она приводит слова Овидия: “Если у тебя есть голос – пой. Если у тебя мягкие руки – танцуй”. Ненапряжённое тело, плавность, слитность и непрерывность линии, античная стойка, являющаяся исходной позицией для многих этюдов – вот основные признаки этой на удивление цельной, абсолютно лишённой эклектичности, чётко разработанной системы. За часовой урок нас как бы демонтируют, чтобы потом собрать из более гибких и послушных частей. Каждый этюд – это законченная пьеса, имеющая свою логику, своё развитие, свой сюжет и характер. Уроки Алексеевой – это и гимнастика, и игра, и соборное действо. Она добилась того, чего хотела: её студия превратилась в “остров радости”. Что бы ни происходило вокруг (а вокруг, как известно, много чего происходило с 13-го года по 64-ый - год её смерти), в зале, арендованном для занятий, несчастных не было. Во всяком случае, до конца урока, а может, и немного после - пока не пройдёт та эйфория, которую испытывает посвящённый. А посвящённым может быть каждый, независимо от возраста, координированности и таланта. Система Алексеевой демократична и рассчитана именно на тех, кто любит движение, но не пригоден для профессионального спорта. Чтобы оценить её систему требуется одно – уровень культуры и интеллекта, достаточный для того, чтобы почувствовать благородство и красоту рисунка. В студии алексеевской гимнастики жизнь не откладывается на потом, а происходит ЗДЕСЬ И СЕЙЧАС. Даже новички, впервые осознавшие, что у них есть руки и ноги, с которыми не так-то просто совладать, испытывают на занятиях радость.
Алексеева не признавала ни разрядов, ни зачётов, ни соревнований. Что хорошо для большого спорта, то абсолютно противопоказано, когда речь идёт о занятиях для себя. Совершенствуй своё движение, слушай музыку, вспоминай то, что было дано тебе природой, и делай это, без натуги и боязни от кого-то отстать, без оглядки на других – абсолютно бескорыстно – вот основной принцип алексеевской системы, которая долгое время оставалась “полупризнанной, как ересь”. Много лет стучалась Алексеева в двери официального спорта, пытаясь доказать необходимость гимнастики, доступной всем. Долго пыталась объяснить как нужна такая гимнастика женщинам и детям. Не слышали. Хуже того – над системой издевались, считая её буржуазной и декадентской. “Нельзя насыщать лирический этюд жестами беспомощности и тоски…”, - писали в одной из рецензий на выступление алексеевской студии в Колонном зале по случаю Международного женского дня, - “…ей не вырваться из этого плена, пока в основу этюда не будут положены чувства и переживания нового человека, передовой советской женщины…”. Когда читаешь недавно изданные учениками и последователями дневники Алексеевой, её статьи, записи (книга называется “Двигаться и думать”), то ещё раз с горечью убеждаешься, что нет пророка в своём отечестве. В годы парадов, маршей, спортивных призов и побед гимнастика Алексеевой казалась нелепым реликтом, анахронизмом, родимым пятном навеки исчезнувшего буржуазного прошлого. Полунищее существование (она жила в коммунальной квартире в отгороженной досками части девятиметровой комнаты – какой простор для адепта свободного танца!), бродячая жизнь студии, вечный страх остаться без крыши над головой – вот постоянный лейтмотив её дневниковых записей. И даже обретя в 34-ом году статус студии при Доме учёных (что произошло благодаря стараниям тогдашнего директора Дома учёных, жены Горького М.Ф. Андреевой), Алексеева, не имея в Доме постоянного помещения, всё равно вынуждена была скитаться. Тем не менее именно в эти годы она создала один из своих шедевров – миниатюру “Интермеццо” на музыку Шумана, посвятив её В.Ф. Комиссаржевской, которой восхищалась всю жизнь. В 1940 году она готовила для Театра-оперы И.С. Козловского большую постановку – пантомимические сцены к опере Глюка “Орфей” (у Алексеевой всегда была, так называемая, специальная группа, где она разучивала с наиболее одарёнными ученицами этюды повышенной трудности, которые иногда показывала на сцене). Постановка не была осуществлена из-за войны. Последнее, что она сочинила - это посвящённый 400-летию Микеланджело этюд на музыку Баха.
Невероятно повезло тем, кто попал на занятия к Алексеевой в раннем детстве. За свою жизнь Людмила Николаевна воспитала не одно поколение детей. Сейчас в Москве существуют группы, где преподают её “дети и внуки”. Много лет подряд выезжала она в Евпаторию, где работала в детском туберкулёзном диспансере с лежачими больными. Я видела фотографию, где прикованные к постели дети пытаются приподняться и повторить жест Алексеевой. А жест её – воздетые к небу руки – настолько выразителен, что не повторить его невозможно. Алексеева была из тех, за кем идут. Она была сильной личностью и яркой индивидуальностью. Даже голос её обладал гипнотической силой. Она называла себя “режиссёром радости, режиссёром жизни”, и была таковым для очень и очень многих. Её школа – больше, чем просто гимнастика. Это мировосприятие, это судьба. Наверное, именно поэтому её студия выжила. Выжила несмотря и вопреки.
Алексеева умерла в ноябре 64-го года. Будучи неизлечимо больной, она, отказываясь от помощи, поднималась на пятый этаж школы на Цветном бульваре, входила в зал и, полулёжа, вела занятия, давая команды всё тем же сильным, повелительным голосом.
В 1965 году в английском журнале “Dancing times” и в американском “Dance Scope” появились сообщения о её смерти. В России же - ни звука.

2. КРУЖУ И ЗАВИСАЮ

Танцевать. Ничего в жизни я не хотела больше, чем научиться танцевать. Я терзала мамину портниху, бывшую актрису кордебалета, заставляя её разучивать со мной балетные позиции. Включив радио, до изнеможения кружилась под музыку. И всё же каждый день слышала сетования своего горячо любимого деда: “Не косолапь, внученька. Не шаркай. Поднимай ноги.” Господи, ну почему я не унаследовала бесшумную дедушкину походку? Каждому своё. Какой жестокий приговор. Нет, с этим нельзя смириться. Ведь неспроста, наверное, и в детстве и в юности чей-то летучий образ заставлял меня бороться с собственной приземлённостью, зародил во мне страстное желание стать невесомой, гибкой и научиться ходить, не касаясь земли. Сколько раз в детстве я, изображая балерину, пыталась пересечь комнату на цыпочках. Но, увидев своё отражение в дверце зеркального шкафа, в ужасе замирала. Боже, что за вид: плечи до ушей, носки внутрь. Остановившись перед зеркалом, я делала отчаянную попытку соединить пятки и развести носки, но при этом у меня почему-то немедленно поднимались плечи, и кисти рук выворачивались ладонями наружу. Ну что мне было делать, если я унаследовала от обоих родителей плоскостопие, а от отца ещё и косолапость? И всё же я не теряла надежды. Нацепив что-то белое и воздушное, снежинкой кружилась вокруг новогодней ёлки. На летнем празднике в детском саду изображала цаплю и, высоко поднимая колени, на мысочках шла по зелёному полю. Но, как я ни старалась, цапля моя оказалась косолапой, о чём упрямо свидетельствовали многочисленные фотографии праздника.
И, тем не менее, я продолжала надеяться и ждать. И не случайно мои пожилые друзья, подарив на мой десятый день рождения специально для меня сочинённую книжку, написали в ней такие слова: ”В танце будешь ты воздушна, только будь всегда послушна.” Разве я не была послушна? Я слушала свой внутренний голос, который приказывал мне всячески противиться силе земного притяжения. И наконец в один прекрасный день, когда я уже вышла не только из детского, но даже из юношеского возраста, когда у меня уже был маленький сын, случилось невозможное: я попала туда, где обучали невесомости. Нет, не в Звёздный городок космонавтов, а в школьный зал на Цветном бульваре, где дважды в неделю происходил не то слёт ангелов, не то шабаш ведьм, не то коллективные радения какой-то странной секты, которая в миру называлась студия алексеевской гимнастики. Алексеевской - потому что создала эту студию в начале века бывшая танцовщица Людмила Алексеева. Когда я впервые переступила порог зала, где под музыку кружились, летали, плыли существа женского пола, Алексеевой уже не было в живых.
Занятия вели ученицы Алексеевой. За роялем сидел старейший концертмейстер студии. Звучала дивная музыка Глюка, под которую подруги оплакивали умершую Эвридику, фурии, принимая устрашающие позы, не пускали Орфея в царство теней (“Духи” “Нет!” “Сжальтесь” “Нет!”); сомнамбулически плыла по залу сама Эвридика.
Я готова была заниматься во всех существующих группах, включая детскую, в которой вызвалась помогать преподавательнице вести урок. И вот, исполняя вместе с детьми этюд “Цапля”, я снова, как двадцать с лишним лет назад, иду на полупальцах, высоко поднимая колени. Заворачиваю ли я носки внутрь? Наверное, да. Но мнится мне, что нет. Мнится мне, что бег мой стремителен, прыжок высок, и что я на мгновение зависаю над полом. “Да ты просто Сильфида”, - сказала мне однажды старейшая ученица Алексеевой. Сильфида - дух воздуха. Не того ли алкала душа моя?

Лететь, без устали скользить
По золотому коридору.
И путеводна в эту пору
Осенней паутины нить,
И путеводен луч скупой,
И путеводен лист летучий,
И так живётся, будто случай
Уже не властен над судьбой...

Не приди я в эту студию, не узнай удивительного чувства полёта, мне никогда бы не написать ни этих строк, ни многих других:

Всё в воздухе висит.
Фундамент - небылица.
Крылами машет птица,
И дождик моросит.
Всё в воздухе: окно,
И лестница, и крыша,
И говорят, и дышат,
И спят, когда темно,
И вновь встают с зарёй.
И на заре, босая,
Кружу и зависаю
Меж небом и землёй.

(no subject)

Воскресенье: новые стихи.

***
В сыроватом пространстве сырые кусты -
Безымянного автора чудо-холсты,
Безымянного автора чудо-полотна,
Что стоят, прилегая друг к другу неплотно.
И то тень на полотна, то свет упадёт.
И любой для себя в них хоть что-то найдёт,
Что-нибудь, что его исцелит или ранит,
Душу перевернёт или в душу заглянет.

***
О как щедро я слёзы лила,
О как часто несчастной бывала,
Сколько солнечных дней прозевала,
Сколько лет не на то извела,
Как упорно совсем не туда,
Не на то, не туда я глядела,
Не туда, как на крыльях, летела
И про счастье твердила: "беда".

***
Ищи-свищи всё то, что ветром сдуло,
Что время унесло и не вернуло,
Всё то, что смыла талая вода,
Всё то, что не оставило следа,
А только лишь потёртости на дверце
Кривой и старой, и рубцы на сердце.

***
А скоро будет месяц май
И тьма уйдёт и поминай,
И поминай, как морок звали.
Лишь ослепительные дали
Сегодня окружают нас.
Что ни стена, то дивный лаз,
То тайный дивный лаз зияет
В тот мир, где всё поёт, сияет.

***
Не знаю, как назвать предмет,
Что изучаем в здешней школе,
Где на горчайшее "Доколе?"
Нас учат не искать ответ,
А только ждать и ждать, и ждать
В лучах, в дождях, идущих косо...
А лучше даже и вопроса
Подобного не задавать.

(no subject)

Суббота: новые стихи

***
                   Посвящается Лоре Гуэрра.

Гуляет лучик по стене...
Хоть кто-нибудь сказал бы мне,
Что ко всему найдётся ключик,
Что будет жизнь светла, как лучик
И как небесный купорос.
И только времени вопрос,
Когда покинут нас печали -
В конце ли осени, в начале.

***
Мы с жизнью так прекрасно спелись.
Ей даже вроде не приелись
Мои стихи, а мне её
Духоподъёмное враньё.
Пускай уж лучше слух мой нежит
Враньём, чем правду-матку режет,
Твердя: «Хорошего не жди.
Один лишь морок впереди».
Нет-нет, уж лучше, встав с рассветом,
Мы будем с нею петь дуэтом
Про птиц, про неба синеву,
Про рай во сне и наяву.

***
«Открой-ка табель свой, открой-ка
И посмотри. Ты видишь? Тройка
По арифметике в году.
Иди домой». И я иду.
И я иду домой и плачу.
Раз не смогла решить задачу,
То это значит - не судьба
Смотреть с детьми «Али-Баба».
Уже приехали артисты,
Уже уселись хорошисты
С отличниками на скамью,
Но не вошла я в их семью.
Мне средь счастливчиков не место.
Я из совсем другого теста,
И срочно я должна решить
Задачу, как мне дальше жить,
Как жить, как с бедами справляться,
По рекам жизненным сплавляться.
Я всё решаю - не решу,
Всё тройку в табеле ношу,
И всё кричит мне что-то гневно
Учительница Лидсергевна.
-----------------

«Сплошные праздники» (Новогодние ёлки 1949 года)

«Те, у кого в четверти тройки, возьмите портфель и постройтесь, – сказала учительница Лидия Сергеевна, – А теперь марш за мной в раздевалку. Вы пойдете домой. Остальным тихо выйти в коридор и занять места. Через пять минут начнется кукольное представление «Али Баба и сорок разбойников»». Мы, троечницы второго класса «Б» (в те годы девочки и мальчики учились в разных школах), повесив головы, побрели за учительницей. Выйдя в коридор, я старалась не смотреть в сторону сцены, но не могла удержаться и сквозь слезы увидела зеленые шторы с блестками и длинные ряды скамеек, на которых подпрыгивали от счастья и нетерпения хорошистки и отличницы. Портфель оттягивал руку: в нем лежал табель, где в графе «арифметика» стояла тройка. Единственная тройка в четверти, лишившая меня спектакля, счастливого возвращения домой и безмятежных зимних каникул. Оставалась одна неделя до нового 49-го года…
http://www.larisamiller.ru/splprt.html

(no subject)

Из книги «Золотая симфония», М.: «Время», 2008:

АУДИОДИСК - ПРОЗА

«Дней разноликих вьётся череда…» - читает автор:

http://larisamiller.ru/disk2_45.mp3

* * *
Дней разноликих вьется череда,
Приходит срок – пустеют города
Улыбок, встреч и долгих разговоров,
Согласья тихого и молчаливых взоров.
Но я земли не уступлю ни пяди
В том нежилом и опустевшем граде,
И не сожгу его, и не разрушу, –
И ничего, что было, не нарушу.
Он будет мною охраняем свято.
Я помню краски каждого заката.
Я буду приходить туда в мечтах,
Распугивая оголтелых птах,
За долгий срок привыкших к запустенью,
И, наклоняясь к каждому растенью,
Касаться лепестков в знакомых крапах
И медленно вдыхать забытый запах.
1971

ПРОЗА:

А наутро

“Через не могу, – говорила бабушка, – надо уметь действовать через не могу”. Такова была жизненная установка, которой руководствовалась бабушка в воспитании детей. Когда мама, будучи ребенком, отказывалась есть гороховый суп, жалуясь на сильные боли в животе, бабушка принялась кормить ее одним гороховым супом. “Через не могу”, – твердила она плачущей маме, которую вскоре с сильнейшим приступом аппендицита увезли в больницу. Аппендицит оказался гнойным. Маму чудом спасли, а бабушке объяснили, что при аппендиците горох противопоказан.

Но бабушкин метод воспитания не изменился. Не растить же, в самом деле, белоручек и неженок. “Не можешь – научим, не хочешь – заставим”. Бабушка была страстным адептом этого армейского девиза. Если бы не моя легкомысленная мама, я, наверное, все десять лет оставалась бы круглой отличницей. А так мне это удалось лишь в пятом классе, в 1951 году, когда мама, выйдя замуж, уехала на год к отчиму в Лефортово, оставив меня на попечение бабушки. Вот когда бабушка наконец‑то взялась за меня. Вот когда она смогла без помех проверить свою методу в действии. Несколько раз в неделю она поднимала меня в шесть утра и заставляла повторять устные уроки. Ей удалось добиться невозможного – того, что я, вечно плавающая в географии и биологии, могла безошибочно назвать и показать на карте все полезные ископаемые, металлургические центры, любую равнину и возвышенность, рассказать, что чем омывается и как в природе происходит опыление и зачатье. Бабушка приучила меня слушать “Пионерскую зорьку”, складывать портфель с вечера, гулять только тогда, когда сделаны уроки. “Кончил дело – гуляй смело, – повторяла она. – Делу время, потехе час”. И никакой беготни с мамой по театрам и киношкам, никаких поздних гостей и прочей вредной для ребенка ерунды. Жизнь потеряла прежние краски, но приобрела новые. У меня появился азарт. Я вдруг поняла, что могу быть не хуже других. И даже лучше. Из унылых троечниц я выбилась в хорошистки, а потом – о чудо! – в отличницы. Как описать, что я чувствовала, когда всю дорогу из школы домой несла на вытянутых руках первую и последнюю в своей жизни похвальную грамоту!

“Не знаю, как решать. Не понимаю”, – говорила я, томясь над очередной задачкой. “Быть того не может!” – восклицала бабушка и, усевшись рядом со мной, принималась звонким голосом читать условие задачи. Это была самая драматичная часть моей тогдашней жизни, потому что, обладая кипучей энергией, бабушка не обладала и малой толикой терпенья. Когда моя тупость достигала апогея, а бабушкин голос – самых высоких нот, добрый мой дед с криком: “Утоплюсь!” выбегал из комнаты. Я тихо плакала, тупо глядя в учебник, и в слезах ложилась спать. А наутро… Нет. Об этом надо с красной строки.

Наутро я обнаруживала на столе возле дивана, на котором спала, раскрытую на первой странице чистую тетрадь с подробнейшим изложением решения задачи, в которую мне со страху не удавалось вникнуть накануне. Вначале шло условие, красивым и четким почерком переписанное бабушкой из учебника, а потом поэтапно три разных варианта решения. Бабушки уже не было дома. А рядом с тетрадкой стояла закутанная в платок каша. Все это напоминало сказку не то про Царевну‑лягушку, которая за ночь успевала наткать ковров, не то про каких‑то добрых гномов, тайком помогавших сапожнику тачать сапоги.

Этот отнюдь не педагогичный бабушкин поступок, состоявший в том, что она решала за меня задачу, которую мне оставалось лишь переписать в свою тетрадь, был высшим достижением педагогики. Решенная задачка являлась чудесным знаком, доказательством того, что в жизни нет безвыходных ситуаций и все разрешимо, как в сказке: ложись, мол, спать. Утро вечера мудренее.

“Утро вечера мудренее, – говорила бабушка, когда усталая возвращалась с работы. – Завалюсь‑ка я на часок”. Иногда она так и спала до утра, не раздеваясь, а когда я открывала глаза, ее уже не было. Зато на спинке стула висел мой отглаженный белый фартук и к форме был пришит чистый кружевной воротничок. Значит, бабушка помнила про мой школьный сбор и все успела приготовить.

Нет, это не породило во мне никаких, как тогда выражались, иждивенческих настроений. Зато поселило веру в то, что все в конечном счете будет хорошо. И сколько бы жизнь ни старалась это опровергнуть, детская вера оказывалась сильней.

Хоть и давно это было, я до сих пор слышу энергичное бабушкино: “Быть того не может!” И когда говорю себе: “Все. Устала. Не могу больше”, – в ответ слышу десятки лет назад отзвучавшее: “А ты через не могу”.

Если мне когда‑нибудь и приходит в голову светлая мысль, то случается это в самый ранний час утра, на границе между сном и бодрствованием. Потому что утро – это чистая тетрадь с решенной задачкой, над которой я накануне лила горькие слезы.

(no subject)

«Пели “Yesterday”, пели на длинных волнах…» - читает автор:
http://larisamiller.ru/disk3_75.mp3
* * *
                             “ Oh, I believe in yesterday”
                                                               Beatles

Пели “Yesterday”, пели на длинных волнах,
Пели “Yesterday”, так упоительно пели,
И пылали лучи, что давно догорели,
Пели дивную песню о тех временах,
Полупризрачных тех, где всегда благодать,
Где пылают лучи, никогда не сгорая...
Да хранит наша память подобие рая,
Из которого нас невозможно изгнать.
1998

ПРОЗА:
Из книги «Золотая симфония», М.: «Время», 2008
http://larisamiller.ru/zolsimkniga.html

Роман с английским
(Окончание)

       … Пока я писала, в комнату вбежала переводчица с соседнего стенда. Ее щеки пылали, на глазах были слезы, а в дрожащей руке  -  лист бумаги. Из ее сбивчивого рассказа я поняла, что к ней на стенд подбросили письмо с просьбой о политическом убежище. Все оживились, задвигались, кто-то вышел, кто-то вошел, куда-то позвонили. Я поспешила поставить точку и исчезнуть. "Все. С выставками покончено,  -  решила я.  -  И на что они мне дались? Мало ли других возможностей?"

       Через год или два я познакомилась с двумя очень милыми англичанками-аспирантками моего старшего друга  -  ленинградского профессора В.А. Майнулова. Одну звали Цинция, другую Венди. Цинция занималась Волошиным, а Венди  -  Багрицким. Цинция ленилась говорить по-русски и с облегчением переходила на английский, а трудолюбивая Венди пользовалась малейшей возможностью поупражняться в русском. Я подружилась с обеими, но Цинция уехала раньше, а Венди пробыла еще несколько месяцев. Она охотно приходила ко мне в гости и приезжала на дачу в Востряково. Дружба с ней была для меня подарком. Впервые я могла говорить не просто с живым носителем языка, но с человеком, близким по интересам. Наконец-то я получила возможность беседовать по-английски (мы договорились часть времени пользоваться русским, часть  -  английским) о том, что меня действительно волновало: о литературе, театре, образовании, традициях.
        Но, к великому сожалению, и этот опыт кончился плачевно. Моего мужа неожиданно вызвали на работе в первый отдел, где огромный молодой человек  -  Эдик с Лубянки, объяснив, что Венди не просто аспирантка, очень настойчиво "попросил" контакты не прекращать и обо всем сообщать. Нам оставалось одно: немедленно предупредить нашу знакомую, что она  -  в черном списке. Но как это сделать? Всюду глаза и уши. Наконец мне явилась счастливая мысль пригласить ее туда, где она наверняка не была и где вряд ли нас будут подслушивать  -  в баню. Встретившись у кинотеатра "Метрополь", мы отправились в Центральные бани. "Блестящая идея",  -  хвалила я себя, входя внутрь. Но в раздевалке рядом с нами пристроилась моложавая блондинка, которая, как мне казалось, ловила каждое наше слово (чтоб не привлекать к себе излишнего внимания мы говорили по-русски). Это меня насторожило, и я решила отложить важное сообщение до парной. Но и в парилке разговора не получилось. Моя гостья, ошеломленная жаром, паром, видом распаренных тел и шлепающих по ним веников, побледнела и стала медленно оседать. Я подхватила ее и вывела прочь. Усадив бедную девушку на скамью и дав ей немного отдышаться, я ошеломила ее еще раз и куда сильнее, чем прежде. Слушая мой рассказ, она потрясенно повторяла лишь одно: "No, oh no". Потом на возбужденном и торопливом английском, принялась шепотом переспрашивать, благодарить и сокрушаться: "Значит, меня больше сюда не пустят, никогда не пустят." Мы тепло простились, понимая, что прощаемся навсегда. И лишь недавно, двадцать два года спустя мы снова случайно нашли друг друга. Я получила от Венди длинное и подробное письмо, в котором она сообщала, что преподает русский в Ноттингемском университете, пишет статьи и книги о русской литературе, среди них  -  книга о поэзии Анны Ахматовой, прекрасно помнит наши беседы и прогулки в Востряковском лесу, моего трехлетнего сына и ленивые вареники моей гостеприимной бабушки.
      Безоблачного романа с английским не получалось. И не только потому, что то и дело появлялся "третий лишний", но и по причинам чисто внутренним: долгие поиски смысла жизни привели к тому, что я начала писать стихи и все, связанное с английским, рассматривала, как помеху. В особенности, спецшколу, куда попала после института по распределению. Она грозилась съесть меня с потрохами: подготовка к урокам, дети, которых надо ублажать, учить и держать в узде, педсоветы, тетради. И так каждый день. Однажды, когда я выходила из школы, меня окликнула скромная и не очень молодая женщина. "Простите,  -  робко сказала она,  -  но мой Филипок уже неделю встает ни свет, ни заря и повторяет стихотворение, которое вы ему задали. Прошу вас, спросите его, он совсем извелся." Господи, как я могла о нем забыть? Не помню, как дожила до следующего дня и, едва переступив порог класса, вызвала лопоухого второклашку к доске. Тот, волнуясь, проглатывая слова, торопясь и спотыкаясь прочел свой стишок и получил пятерку. Глядя, как он несет дневник с драгоценной отметкой, как бережно кладет его на парту, глядя на его счастливые глаза и пылающие уши, я с ужасом думала: "А что было бы, если бы его мать не решилась ко мне подойти? Надо срочно бежать отсюда, пока не наломала дров." Уйти из школы помогла завуч. Выдержав войну с РОНО, она добилась моего досрочного освобождения. А на прощание сказала: "Что ж, иди, нам транзитники не нужны. Но помни: не смогла работать в школе, не сможешь писать стихи." С таким приговором я вышла из дверей школы  -  места моего боевого крещения.
       Вся дальнейшая служба была вечерней: вечерние городские курсы, заочный политехничесий институт и, наконец, вечернее отделение истфака МГУ. Круг замкнулся: я снова оказалась в старом здании на Моховой. Но на этот раз не в роли провалившейся абитуриентки, а в роли преподавателя. Передо мной стоял красивый темноволосый и темноглазый юноша, мой студент и, слегка заикаясь, упрямо твердил: "Я не могу вернуться домой без зачета. Мама не переживет. Она сердечница." "Но я не могу поставить вам зачет. Вы ничего не знаете",  -  не менее упрямо повторяла я. "Нет, я не уйду, я не могу." "Хорошо, давайте зачетку,  -  сдалась я,  -  поставлю зачет. Но не вам, а вашей маме. Вам поставлю, когда подготовитесь. Зачет действителен только, если проставлен в ведомость. Так что советую учить." Студент растерянно молчал. Он не ожидал такого поворота. А я гордилась тем, как ловко вышла из положения, не уронив высокого звания учителя и не проявив излишнего занудства.
       Что такое иностранный язык в неязыковом вузе? Топики да тысячи. Топики  -  это шаблонные темы типа "Мой город", "Моя семья", "Мой рабочий день". А тысячи  -  это тысяча знаков, то есть необходимое количество страниц специального текста, которые студент обязан прочесть и перевести. Тоска смертная. Я пыталась оживить процесс, занимаясь на уроке живой разговорной речью и покупая для этой цели веселые книжки в магазине "Дружба" на улице Горького. Забавно было видеть, как постепенно меняется отношение ко мне моих студентов. Когда я впервые к ним пришла, они, смерив меня насмешливым взглядом, (я выглядела моложе многих из них), решили со мной не церемониться: пропускали уроки, опаздывали, во время занятий переговаривались вслух. Но, убедившись, что дело поставлено серьезно и есть шанс что-то выучить, преобразились. Оказывается, в каждом лентяе сидит потенциальный труженик и энтузиаст. Надо только его оттуда извлечь. Кончилось тем, что в небольшую аудиторию набивалась куча народу. Приходили даже студенты из других групп. Как справиться с такой оравой? И выгнать жалко. Главное  -  держать темп: вопрос, ответ, еще вопрос, чтение короткого текста, проверка понимания, импровизированная беседа, чтение по ролям, снова вопрос. После одного такого занятия ко мне подошла полная раскрасневшаяся студентка и одобрительно сказала: "Фу, сто потов сошло. Так и похудеть можно." Однако в 72-м году моя служебная деятельность полностью завершилась. Как говорится, по семейным обстоятельствам.
       Казалось, роман с английским подошел к концу. Но к концу подошел лишь роман "служебный", а настоящий только завязался. Причем завязался так, как ему и следовало  -  с самых азов, со считалочек, со сказок Мамы Гусыни и Братца Кролика, с абсурдных и сентиментальных песенок, с рифмовок и небылиц, с летающей свиньи и прыгающей выше луны коровы, со старухи, которая жила в башмаке, и с кривого человечка, купившего кошку за кривой полтинник; с ярких картинок, на которых добродушный пекарь печет пироги и пончики, а мальчик Джек, сунув пальчик в рождественский пирог, достает из него сливу. Вот он  -  младенческий английский, естественный и необходимый, как молочный зуб.

                  Pussy-cat, pussy-cat                    Где ты была сегодня киска?
                  Where have you been?                 У королевы у английской.
                   I've been to London                                      (пер. С. Маршака)
                  To look at the Queen.

       Вот когда я наконец-то встретилась со "старой доброй Англией", где вечерами крошка Вилли Винки бегает по уютным улицам в ночной сорочке и проверяет все ли дети в постели в столь поздний час. Вот она  -  "старая добрая Англия", в которую я так сильно опоздала и в которой мне надо было бы оказаться много лет назад, когда я была ребенком и вместо всех этих рифмовок и считалок учила текст про Таню-революционерку, песню про Ленина, а позже политический словарь, необходимый для обстоятельного разговора на тему "СССР  -  оплот мира на земле".
       Вот когда я наконец-то добралась до того английского, с которого начинал маленький Володя Набоков. "Особенно мне нравилось,  -  пишет писатель в Других берегах,  -  когда текст прозаический или стихотворный, лишь комментировал картинки. Живо помню, например, приключения американского Голивога. Он представлял собой крупную, мужского пола куклу в малиновых панталонах и голубом фраке, с черным лицом, широкими губами из красной байки и двумя бельевыми пуговицами вместо глаз." Все точно. Именно о таком Голивоге я читала своим детям и даже показывала диафильм, который мне удалось купить на Пушкинской. Да, это была уже не столько моя встреча с английским, сколько моих детей. Ради них я сколотила детские группы, с которыми вела занятия почти десять лет, step by step (шаг за шагом) продвигаясь от считалок и рифмовок к стихам Байрона, от сказок Братца Кролика к сказкам Киплинга, от пьесы про рыжую курицу к пьесе Оскара Уайльда Как важно быть серьезным, которую мои ученики разыграли на Новый Год, приготовив для этой постановки специальные парики и костюмы. Мы прошли долгий путь от песенки про старого Макдональда до мьюзиклов My fair Lady и Jesus Christ  -  superstar. Мы поши бы и дальше, но наступил злосчастный 83-й. В том году я решила начать подготовку к английским новогодним праздникам в ноябре и даже выбрала для своей старшей группы пьесу Бернарда Шоу Augustus does his bit. Помню, как читая пьесу и умирая со смеху, предвкушала, как будут смеяться мои дети. Но оказалось не до смеха. 17 ноября к нам пришли с обыском. Забрав кое-какие материалы, связанные с правозащитной деятельностью мужа, они на всякий случай, унесли все мои английские кассеты и многое другое. Обыск длился до восьми вечера, а в семь в дверь позвонили ученики, которых я не имела возможности предупредить о случившемся. Конечно, сотрудники с ними побеседовали и записали все данные. Урок все-таки состоялся, но оказался последним. Родители ребят решили не рисковать, что вполне естественно. Так завершился и этот этап моего романа.
         А дальше... дальше первая в жизни поездка в страну, где говорят по-английски. Правда, не в Старый свет, а в Новый  -  напористый и деловитый. Путешествие в "старую добрую Англию", которой нет, а может, никогда и не было, еще только предстоит. Если даже оно и не осуществится, то останется мечтой. А что за роман без мечты и печали?
 

(no subject)

Из книги «Золотая симфония», М.: «Время», 2008

http://larisamiller.ru/zolsimkniga.html

АУДИОДИСК:

«Местоименье “Я” имеет место быть…» - читает автор:

http://larisamiller.ru/disk3_70.mp3

* * *

Местоименье "Я" имеет место быть,

Неосторожность жить, дышать неосторожность,

И без него - ни дня, и как его забыть

И дать ему не быть какую-то возможность

Хотя бы день иль два?... Но я жива, жива,

Всегда при мне права на этой жизни сложность,

На голубой покров, вернее, покрова

Небес и на слова - их силу и ничтожность.

Тянула "Я-а-а" да "Я-а-а", а зазвучало "а-а-а",

И буква, что была последней в алфавите,

Вдруг стала первой, да, и в этом вся беда,

И в этом корень зла. Не надо, не тяните.

И всё же "АЗ" да "АЗ", "АЗ ЕСМЬ" - в сотый раз

Творится вечный сказ, прядутся жизни нити,

И вспыхнул звездный час, и вспыхнул и погас,

И нету буквы "АЗ" первее в алфавите.

1998

ПРОЗА:

Роман с английским

(Начало)

      На раннем этапе мои отношения с английским строились весьма драматично: это были сплошные невстречи (да простят мне ахматовское слово в столь несерьезном контексте). Первая невстреча состялась на заре пятидесятых летом в Расторгуеве, куда, как обычно, выехал детский сад, где работала бабушка. На сей раз я жила не в группе, а с бабушкой и всем "педсоставом", как тогда говорили. Среди педсостава оказалась воспитательница, знающая английский. У нее был с собой адаптированный "Оливер Твист", с помощью которого она регулярно пытала собственного сына, а позже, по бабушкиной просьбе, и меня. Сирота Оливер не вызывал во мне ничего, кроме жалости. Но жалела я не его, а себя. Мало мне школы, на дворе лето, за калиткой визжат и возятся "воспитательские" дети, а я почему-то должна сидеть на жаркой террасе и тупо повторять "work house - работный дом". Вот, пожалуй, и все, что я вынесла из тех занятий.

      Вторая невстреча произошла в Москве. "Step by step", - торжественно произнес отчим название толстой потрепанной книги, по которой когда-то сам пытался учить английский, и, энергично поплевав на пальцы, перевернул страницу. Домашнее обучение началось. "This is a carpet", - произнес он, тыча в висевший на стене ковер. "This is a table", - сообщил он, хлопнув по столу ладонью. "Three littlе pigs", - объявил, указав на картинку в книге. Все слова он произносил громко и радостно, но с особым удовольствием слова с межзубным звуком, который для простоты заменял на "с" или "з". Мама была довольна: плюс к школьному я получала дополнительную порцию английского дома. Сама она, несмотря на какие-то мифические курсы Берлица, которые когда-то посещала, не могла мне помочь. Изредка произносимые ею английские слова звучали столь причудливо и вызывали у меня такое недоумение, что она виновато умолкала. Школьный же английский, породивший все эти дополнительные хлопоты, не помню совсем. Первые и последние воспоминания о нем относятся к 53-му году - году "дела врачей". "Англичанкой" в нашем 7 "Г" была Софья Наумовна - невысокая женщина с приятными чертами лица и проседью в пышных волосах. Когда началась вся эта свистопляска и газетная травля, она так нервничала, что едва могла вести урок. Мне даже казалось, что она боялась особо нахальных и злобствующих девиц (а таких в нашем классе было немало) и, заискивая перед ними, завышала им оценки. Меня Софья Наумовна в ту пору почти не замечала и редко спрашивала, но, встретив однажды на улице, назвала по имени и ласково поздоровалась.

    Вот и весь мой ранний английский. И как я оказалась в ИНЯЗе, сама не знаю. Впрочем, если разобраться, все объяснимо. Язык мне давался легче, чем другие предметы. Химичка звала меня "дубиной стоеросовой". Математичка, физик и учитель по черчению наверняка думали так же, но отличались большей выдержкой. С историей, особенно древней, все было бы хорошо, если бы не имена и даты. А литература... О, литература - это особая статья. Я любила ее, но не школьную, не препарированную автором учебника и моей учительницей, которая за шаг влево или вправо от жесткого плана сочинения беспощадно влепляла двойку. Сочинение и явилось тем барьером, который я не смогла взять на вступительных экзаменах на филфак МГУ.

     О, жаркое лето 57-го! Прохладные металлические ступени университетской лестницы, где я сидела в полном трансе, не найдя своей фамилии среди допущенных к  следующему экзамену.

     О, жаркое лето Всемирного фестиваля молодежи - события, абсолютно прошедшего мимо меня, потому что я, провалившись в Университет, сделала по маминой просьбе отчаянную попытку поступить в Институт иностранных языков. Экзамен, которого совсем не помню, это экзамен по языку (опять невстреча). Зато отлично помню, как сдавала историю, вытащив билет №29 - ("триумфальное шествие Советской власти и поход Степана Разина за зипунами")  -  единственный, которого боялась, потому что не выучила и успела повторить лишь перед самым экзаменом, дожидаясь своей очереди в душном коридоре.

     Итак, ИНЯЗ. Вот когда, по логике вещей, должна наконец-то произойти моя встреча с английским. Но жизнь  -  выше логики или, по крайней мере, совсем другое дело. ИНЯЗ для меня все, что угодно, но только не постижение языка.

      ИНЯЗ  -  это прежде всего освобождение от ненавистной школы, головокружительное чувство новизны, интеллигентные преподаватели, говорящие студентам "вы". ИНЯЗ  -  это многочасовые разговоры по душам с подружкой, веселая праздность и не менее веселый экзаменационный аврал. ИНЯЗ  -  это не столько Чосер, Шекспир и Байрон, сколько лихо распеваемые нами по-английски джазовые песенки, ради которых на наши институтские вечера рвалась вся московская "золотая" молодежь. ИНЯЗ  -  это три с половиной целинных месяца, степные просторы и долгие ночные прогулки под густыми звездами. Это  -  любовь, которая сделала институт в Сокольниках самым счастливым, а позже самым несчастным местом на земле.

       Ну, а как же английский? А как же дивные институтские преподаватели? Серьезный и умный Наер, фанатично влюбленный в язык коротышка Венгеров, темпераментная, с живыми глазами, громким смехом и постоянной сигаретой в руке Фельдман, высококлассные специалисты по стилистике и переводу Рецкер и Кунин, многочисленные американцы, вернее, американские евреи, по высокоидейным соображениям переселившиеся в Россию в тридцатые годы? Неужели вся их наука прошла мимо меня? А как же мои регулярные походы в Разинку[1],  где неотразимый Владимир Познер делал обзор новинок английской и американской литературы? Неужели все мимо? Наверное, нет. Наверное, я что-то все-таки усваивала даже помимо собственной воли. Но насколько же меньше, чем могла. Оглядываясь назад, вижу, что в студенческие годы мой роман с английским то затухал, то вспыхивал с новой силой. На первом курсе идея выучить язык казалась мне весьма оригинальной и привлекательной. И не только мне, но и моей подруге. Мы приняли твердое решение каждый день беседовать по-английски. Начали бодро. Обложившись словарями, пытались обсудить какую-то театральную постановку. Однако наши мысли и эмоции оказались настолько богаче словарного запаса, что мы постепенно перешли на русский.

       Желание блеснуть совершенным знанием языка жило в каждом из моих сокурсников. "Why not?",  -  к месту и не к месту восклицал один, cопровождая вопрос усмешкой. "There is no doubt about that" ("В этом нет сомнения"),  -  выкрикивал другой, небрежно стряхивая пепел с сигареты. Бросить какую-то случайную фразу, лихо сострить, "сорваться на английский", как у нас говорили, казалось особым шиком. Однако подобные попытки часто кончались полным конфузом. Помню, как одна наша студентка завершила свою шутку звонким: "Isn't you?" Все засмеялись, но не остроте, а ошибке, позорной, невозможной в стенах языкового вуза. Но ... "и невозможное возможно". Блистая высокопарными, сложными и весьма книжными фразами, взятыми из учебников и книг по домашнему чтению, мы вряд ли могли без затруднения попросить поставить чайник или отреагировать на элементарное "спасибо". Вот откуда брались учителя, подобные той, с которой я по окончании института работала в спецшколе. Однажды к ней на урок пришли гости из Австралии. Уходя, они поблагодарили ее сердечным "Thank you", на которое она ответила не менее сердечным и совершенно русским "Please". Тем не менее ИНЯЗ весьма презрительно относился к МИМО, считая его на порядок ниже и рассказывая о нем уничижительные анекдоты. Хотя бы такой: диалог между двумя прохожими в Нью-Йорке: "Which watch?"  -  "Five clocks",  -  "Such much?!",  -  "МИМО?",  -  "МИМО!"

       Наверное, ИНЯЗ действительно учил более рафинированному языку и давал более широкое и серьезное лингвистическое образование. Нам читали курс по истории языка, языкознанию, фонетике, психологии, литературе. Правда, нас также пичкали истматом, диаматом, историей партии. Много времени уходило на педагогику и практику в школе, которую я принимала, как горькое лекарство. Но что было делать? Я училась на педагогическом отделении. На переводческий девочек не брали. И все же никакие истматы, никакая практика в школе, никакие изъяны в обучении не могли помешать овладеть языком тому, кто этого действительно хотел. Помню студентов старших курсов, с которыми была на целине. Помню, с каким восторгом я следила за их состязанием в синхронном переводе, когда один быстро читал весьма сложный русский текст, а другой столь же быстро вторил ему по-английски. Несмотря на некоторый академизм преподавания и явный дефицит живой разговорной речи, за пять институтских лет можно было многому научиться. Хотя бы тем необычным способом, каким когда-то учился наш преподаватель Венгеров. Говорят, что он, будучи студентом, часто приходил в преподавательское общежитие в Петроверигском и, отловив кого-нибудь из native speakers (англоязычных), просил разрешения тихонечко посидеть в углу и послушать живую речь. Так он погружался в естественную языковую среду.

       Я тоже одно время регулярно посещала общежитие в Петроверигском. Этот факт достоин упоминания лишь потому, что ездила я туда с единственной целью  -  брать частные уроки у старого преподавателя нашего института Фридмана. И происходило это тогда, когда я уже кончила ИНЯЗ и считалась дипломированным специалистом. Бедный славный Фридман испытывал страшные муки, занимаясь со мной. "Да вы все знаете,  -  говорил он,  -  ну зачем вам это? Я не могу брать с вас денег. Вы сами можете давать уроки." Но я была непреклонна и терзала старика целый год. Такие приступы случались со мной и позже, и тогда я принималась ездить через всю Москву, чтоб брать уроки у своих бывших преподавателей. Но это все потом. А в годы, предназначенные для учебы, я не только не лезла из кожи вон, но даже не отличалась особым прилежанием. Однажды после урока по домашнему чтению (мы тогда читали «Трое в лодке» Джером Джерома) молодая симпатичная преподавательница подозвала меня и деликатно попросила не смеяться так откровенно на уроке, читая заданную на дом главу. "Ведь сразу видно, что вы только что открыли книгу". Нет, я не была плохой студенткой, но все делала от сель до сель: учила требуемый список выражений, грамматику, статьи из Moscow News, политический словарь. Иногда в период очередного наплыва чувств к английскому сидела в лингафонном кабинете, слушая отрывки из классики в исполнении английских актеров и чтецов и даже запоминала кое-что наизусть. Например, знаменитое "Bells" Эдгара По или не помню чье стихотворение, начинающееся словами: "Do you remember an inn, Miranda? Do you remember an inn?" Но все это было, как во сне. Слишком много другого происходило со мной в те годы: дружба навеки, любовь до гроба, крах того и другого, да еще этот постоянный поиск смысла жизни. Ну не в изучении языка же он, в самом-то деле. Так все и шло, пока не случилось нечто, заставившее меня очнуться. На одном из старших курсов, подойдя к преподавательнице, чтоб попросить ее поставить подпись под каким-то документом, я вдруг поняла, что не знаю, как это сказать по-английски. Испытав чувство физического к себе отвращения, я решила немедленно начать новую жизнь.

Продолжение следует

------------------------------

***

04.02.2016 «НГ EX LIBRIS»

Лариса Миллер,

«Как странно…» - к 45-летию фильма «Начало»:

http://www.ng.ru/style/2016-02-04/16_nachalo.html

***

04.02.2016 «НГ EX LIBRIS»

Лариса Миллер,

«И со мной моя тайна всечасно… Несколько шедевров и огромное количество неправдоподобно слабых стихов Владимира Набокова»

http://www.ng.ru/ng_exlibris/2016-02-04/5_miller.html

(no subject)

Книга «Золотая симфония» - проза, Аудиодиск – стихи.
«Время пишет бегущей строкой…» - читает автор:
http://larisamiller.ru/disk1_8.mp3
* * *
Время пишет бегущей строкой,
Пишет тем, что найдёт под рукой
Второпях, с одержимостью редкой —
Карандашным огрызком и веткой,
И крылом над текучей рекой.
Пишет густо и всё на ходу,
С нормативным письмом не в ладу.
И поди разбери его руку —
То ли это про смертную муку,
То ль о радостях в райском саду.

1993
Диск MP3 «Стихи. Проза. Музыка», скачать:
http://larisamiller.ru/audiokniga.html

ПРОЗА:

Фальшиводокументчица


Ес­ли на пер­вом се­ме­ст­ре вто­ро­го кур­са я еще с гре­хом по­по­лам по­се­ща­ла уро­ки физ­куль­ту­ры, то на вто­ром ре­ши­ла за­вя­зать. При­чи­на таи­лась в том, что две на­ши группы мою и мое­го друга не­ожи­дан­но объ­е­ди­ни­ли. Это зна­чи­ло, что при­дет­ся НА ЕГО ГЛА­ЗАХ ска­кать по за­лу с за­жа­тым ме­ж­ду ступ­ня­ми мя­чом, ко­то­рый, ко­неч­но же, бу­дет по­сто­ян­но вы­ка­ты­вать­ся; пры­гать че­рез коз­ла, не­пре­мен­но на нем за­стре­вая; лезть на бру­сья, чтоб на тря­су­щей­ся но­ге де­лать лас­точ­ку. А тут еще и учи­те­ля сме­ни­ли. Ес­ли рань­ше у нас был мо­ло­дой, лы­сый, кар­та­вый пре­по­да­ва­тель, тер­пе­ли­во при­го­ва­ри­ваю­щий: “Пуы­гай, Мил­леу, пуы­гай”, то на вто­ром се­ме­ст­ре его сме­ни­ла мо­ло­дя­щая­ся да­ма, про­зван­ная за свои яр­ко си­ние спор­тив­ные брю­ки “си­неш­тан­ной”. Она с на­ми не це­ре­мо­ни­лась, дей­ст­вуя по ар­мей­ско­му прин­ци­пу: “Не можешь нау­чим, не хочешь за­ста­вим.”  По­се­тив од­но за­ня­тие, я по­ня­ла, что на вто­рое не пой­ду. В ча­сы физ­куль­ту­ры я тор­ча­ла в биб­лио­те­ке или, приль­нув к ще­лоч­ке в две­ри спорт­за­ла, на­блю­да­ла, как лов­ко мой друг от­жи­ма­ет­ся, дер­жит угол, кру­тит­ся на брусь­ях. Так я до­жи­ла до ве­сен­ней сес­сии. И вдруг гром сре­ди яс­но­го не­ба: ме­ня не до­пус­ка­ют к экзаменам нет за­че­та по физ­куль­ту­ре. Я бро­си­лась ис­кать  “си­неш­тан­ную”. За­гля­ну­ла в спорт­зал, в учи­тель­скую, в сто­ло­вую и, на­ко­нец, за­ме­ти­ла ее си­ние брю­ки в бу­фе­те. Де­ли­кат­но до­ж­дав­шись, по­ка она до­жу­ет пи­ро­жок, я об­ра­ти­лась к ней с ду­рац­ким во­про­сом: “Как быть с за­че­том?” “Не знаю”, от­ве­ти­ла та, дос­та­вая из “глу­бо­ких шта­нин” пуд­ре­ни­цу и по­ма­ду. “Но ведь ме­ня не до­пус­ка­ют к эк­за­ме­нам”.  “Са­ма ви­но­ва­та”, ре­зон­но па­ри­ро­ва­ла “си­неш­тан­ная”, по­кры­вая гу­бы тол­стым сло­ем крас­ки.
“Иди в де­ка­нат”, по­со­ве­то­вал мне кто-то из ре­бят. По­до­ж­дав в при­ем­ной, я ока­за­лась в не­объ­ят­ном ка­би­не­те, где за не­объ­ят­ным сто­лом си­де­ла по­жи­лая су­хая се­дая уз­ко­гу­бая де­кан­ша.
- Слу­шаю, про­из­нес­ла она, ото­рвав­шись от бу­ма­жек и при­под­няв оч­ки.
- Ме­ня не до­пус­ка­ют  к сес­сии, по­то­му что я не по­лу­чи­ла за­че­та по физ­куль­ту­ре.
- А по­че­му не по­лу­чи­ла?
- Не хо­ди­ла.
- А по­че­му не хо­ди­ла?
Я про­мол­ча­ла. –
- Бо­ле­ла, что ли?
Я кив­ну­ла.
- При­не­си справ­ку.
- А мож­но мне сдать за­чет сей­час?
- Во­прос не по ад­ре­су. Сту­пай к пре­по­да­ва­те­лю.
- Я уже бы­ла у нее.
- И что же ?
Я по­жа­ла пле­ча­ми и роб­ко спро­си­ла:
- А Вы не мо­же­те рас­по­ря­дить­ся, чтоб она при­ня­ла у ме­ня за­чет?
- А с ка­кой ста­ти? Ты про­пус­ка­ла за­ня­тия, а я при­ка­жу ей по­ста­вить те­бе за­чет?!
- Но я же хо­чу по­про­бо­вать его сдать.
- Вот и про­бо­ва­ла бы рань­ше. По­че­му ты во­об­ще при­шла сю­да?
- Мне по­со­ве­то­ва­ли к Вам об­ра­тить­ся.
- Зря посо­ве­то­ва­ли.
По­няв, что раз­го­вор окон­чен, я сно­ва от­пра­ви­лась вниз, в спорт­зал к “си­неш­та­ной”.
- Мож­но сдать за­чет?
- Ка­кой за­чет? – вос­клик­ну­ла та, яв­но по­лу­чая удо­воль­ст­вие от мое­го рас­те­рян­но­го ви­да. Оцен­ки вы­став­ле­ны, ито­ги под­ве­де­ны, ве­до­мо­сти сда­ны: я ухо­жу на пен­сию. Так что те­перь уж как-ни­будь без ме­ня.
И сно­ва тем же путем ко­ри­дор, ле­ст­ни­ца, приемная в де­ка­нат.
- За­чем ты опять при­шла?
Я пе­ре­ска­за­ла раз­го­вор с “си­неш­тан­ной”.
- Что же ты хо­чешь от ме­ня? Ли­по­вых за­че­тов мы не ста­вим. Болела – не­си справ­ку. Ина­че к сес­сии не до­пус­тим.
По до­ро­ге до­мой я ду­ма­ла толь­ко об од­ном: что ска­зать ма­ме? Даль­ше скры­вать не­воз­мож­но. Как я и ожи­да­ла, ма­ма бы­ла в бе­шен­ст­ве. «Как ты мог­ла? Как по­сме­ла? Я це­лый год ра­бо­та­ла, как прук­ля­тая, на­ни­ма­ла учи­те­лей, что­бы ты по­сту­пи­ла, а ты из-за ка­кой-то ерунды ... - Она мет­ну­лась к те­ле­фо­ну и на­бра­ла ба­буш­кин но­мер. - Ма­ма, про­изош­ла ка­тастро­фа: эту дрянь мо­гут вы­гнать из ин­сти­ту­та. Не кри­чи, слу­шай и не за­да­вай во­про­сов. Сроч­но нуж­на справ­ка, что она бо­ле­ла.  При­чем, серь­ез­но, по­то­му что про­пу­ще­но мно­го уро­ков. По­про­си свою По­ли­ну Вуль­фов­ну. Объ­яс­ни, уго­во­ри, сде­лай, что угод­но, но справ­ка нуж­на сроч­но».
По­ли­на Вуль­фов­на, ба­буш­кин рай­он­ный врач, до­б­рая ду­ша, к ко­то­рой боль­ные хо­ди­ли не толь­ко с жа­ло­ба­ми на здо­ро­вье, но и с жа­ло­ба­ми на все на све­те, на­пи­са­ла в справ­ке, что я, пе­ре­бо­лев грип­пом, по­лу­чи­ла ос­лож­не­ние на серд­це. Ос­лож­не­ние име­ло кра­си­вое на­зва­ние, ко­то­ро­го я не пом­ню. По­лу­чив дра­го­цен­ную бу­маж­ку я, оша­лев от сча­стья, по­ле­те­ла в Со­коль­ни­ки. До эк­за­ме­нов ос­та­ва­лось все­го ни­че­го, а я еще и не на­чи­на­ла го­то­вить­ся. Толь­ко бы по­ско­рее все это кон­чить, от­дать справ­ку и за­быть о ней. В ин­сти­ту­те бы­ло пус­то и про­хлад­но. За­ня­тия за­вер­ши­лись и лишь у дос­ки с рас­пи­са­ни­ем эк­за­ме­нов тол­пи­лись сту­ден­ты. Мне по­вез­ло: в при­ем­ной ни­ко­го не бы­ло и де­кан­ша ока­за­лась на мес­те. Вой­дя в ка­би­нет, я с тор­же­ст­вую­щим ви­дом про­тя­ну­ла справ­ку. Взяв ее в ру­ки, де­кан­ша при­ня­лась вни­ма­тель­но изу­чать бу­маж­ку.
- Кто те­бе это дал?, спро­си­ла она, под­няв го­ло­ву и впе­рив­шись в ме­ня взгля­дом.
Я по­хо­ло­де­ла и, чуя не­доб­рое, ре­ши­ла не на­зы­вать фа­ми­лию.
- Там же на­пи­са­но.
- На­пи­са­но не­раз­бор­чи­во. Так как фа­ми­лия?
- Не пом­ню.
- Ты что, не зна­ешь фа­ми­лию сво­его уча­ст­ко­во­го вра­ча?
- Это не мой врач. Ко­гда я бо­ле­ла, то жи­ла у ба­буш­ки.
- Та-а-а‑к, – удов­ле­тво­рен­но про­тя­ну­ла де­кан­ша, и ее тон­кие гу­бы рас­тя­ну­лись в иро­ни­че­ской улыб­ке. - Та-а-а-к, что это за врач, мы еще вы­яс­ним. Зна­чит ты бо­ле­ла грип­пом и за­ра­бо­та­ла ос­лож­не­ние. Ес­ли это так, ты долж­на бы­ла про­пус­тить не­ма­ло за­ня­тий и по дру­гим пред­ме­там. Все это мы сей­час про­ве­рим. Ми­лоч­ка, об­ра­ти­лась она к сек­ре­тар­ше, дос­тань-ка мне жур­нал 205-й груп­пы и по­зо­ви мед­се­стру. Да пусть она за­хва­тит кар­точ­ку Мил­лер.
Все про­ис­хо­дя­щее ка­за­лось мне дур­ным сном, в ко­то­ром к то­му же поя­ви­лось по­до­баю­щее это­му сну но­вое дей­ст­вую­щее лицо хро­мая гор­бу­нья в бе­лом ха­ла­те. Она cла­ви­лась тем, что ка­ж­до­му, вхо­дя­ще­му в ее ка­би­нет сту­ден­ту, ста­ви­ла ди­аг­ноз: “Зло­ст­ный си­му­лянт”. По­смот­рев на ме­ня, как удав на кро­ли­ка, гор­бу­нья по­ло­жи­ла ка­кую-то пап­ку на стол де­кан­ши. Даль­ней­шее за­бы­то. В па­мя­ти ос­тал­ся лишь са­мый ко­нец сна и ме­тал­ли­че­ский го­лос, ко­то­рый про­из­нес:
- Ну, что ж. С то­бой все яс­но. Ни­ка­ким грип­пом ты не бо­ле­ла, ни­ка­ких за­ня­тий, кро­ме физ­куль­ту­ры не про­пус­ка­ла, на серд­це не жа­ло­ва­лась. Справ­ка твоя фаль­ши­вая и ос­та­нет­ся здесь. А ты мо­жешь ид­ти. Ко­гда по­на­до­бишь­ся, при­гла­сим.
- Мои но­ги при­рос­ли к по­лу.
- Что еще?, спро­си­ла де­кан­ша.
- А мож­но мне по­сле­зав­тра сда­вать эк­за­мен? про­из­нес­ла я, с тру­дом ше­ве­ля гу­ба­ми.
Де­кан­ша хлоп­ну­ла руч­кой по сто­лу и, от­ки­нув­шись на спин­ку крес­ла, за­хо­хо­та­ла са­та­нин­ским сме­хом.
- Эк­за­мен, го­во­ришь? Да ты же фаль­ши­во­до­ку­мент­чи­ца. Те­бя су­дить на­до. - И, пе­ре­став сме­ять­ся, де­ло­вым то­ном до­ба­ви­ла: - Зав­тра бу­дет при­каз об от­чис­ле­нии. По­том со­бе­рем об­ще­ин­сти­тут­ское со­б­ра­ние и ре­шим, что с то­бой де­лать даль­ше. Ис­клю­че­ние из ком­со­мо­ла те­бе обес­пе­че­но, а там по­смот­рим. Боль­ше во­про­сов нет? Мо­жешь ид­ти.
  Не пом­ню, как я вы­шла из ин­сти­ту­та, как до­би­ра­лась до до­му, что го­во­ри­ла ма­ме. Пом­ню толь­ко, что че­рез не­ко­то­рое вре­мя я сно­ва ока­за­лась на ули­це, но не од­на, а с ма­мой. Мы дош­ли до мет­ро, дое­ха­ли до стан­ции Со­коль­ни­ки, се­ли в нуж­ный трам­вай и со­шли воз­ле ин­сти­ту­та. В ка­би­нет де­ка­на ма­ма во­шла без ме­ня. Я ос­та­лась ждать в са­мом тем­ном уг­лу ко­ри­до­ра. Ма­мы не бы­ло це­лую веч­ность. Ко­гда она на­ко­нец поя­ви­лась, то, да­же не по­пы­тав­шись оты­скать ме­ня взгля­дом, на­пра­ви­лась к вы­хо­ду. Я дви­ну­лась за ней. Мы мол­ча дош­ли до трам­вай­ной ос­та­нов­ки. И вдруг, по­вер­нув­шись ко мне, ма­ма уда­ри­ла ме­ня по ли­цу: “Дрянь, – по­вто­ря­ла она, ры­дая, – дрянь ты эта­кая. Из-за те­бя я ва­ля­лась в но­гах, по по­лу сте­ли­лась, на ко­ле­нях пол­за­ла.” Я мол­ча смот­ре­ла на нее, и вдруг сле­зы хлы­ну­ли у ме­ня из глаз. Впер­вые за все это вре­мя я пла­ка­ла, за­хле­бы­ва­ясь сле­за­ми и не мог­ла ос­та­но­вить­ся. По­до­шел трам­вай. Мы се­ли на зад­нее си­де­нье и, об­няв ме­ня за пле­чи, ма­ма за­шеп­та­ла: «Ну все, все, ус­по­кой­ся. Этой справ­ки боль­ше не су­ще­ст­ву­ет. Нам по­вез­ло: во вре­мя раз­го­во­ра в ка­би­нет во­шла зам­де­ка­на. Она ока­за­лась очень ми­лым че­ло­ве­ком. Ко­гда я упа­ла на ко­ле­ни, она бро­си­лась ме­ня под­ни­мать, а ко­гда уз­на­ла, что твой отец по­гиб на фрон­те, и я од­на те­бя рас­ти­ла, под­бе­жа­ла к сто­лу и ра­зо­рва­ла справ­ку на мел­кие клоч­ки. “Пусть при­хо­дит и сда­ет эк­за­ме­ны, – ска­за­ла она, – бе­ру все на се­бя”».
Сес­сию я сда­ла хо­ро­шо, но ка­ж­дый раз воз­ле ау­ди­то­рии, где про­хо­дил эк­за­мен, по­яв­ля­лась по­хо­жая на при­зрак де­кан­ша и, улы­ба­ясь тон­ки­ми бес­кров­ны­ми гу­ба­ми, гро­зи­ла мне паль­цем. Как буд­то боя­лась, что я ее за­бу­ду.
--------------------                                                                                  
Из книги «Золотая симфония»
М.: «Время», 2008
http://larisamiller.ru/zolsimkniga.html
_________________
«Семь искусств», № 1(70) январь 2016 г.
Лариса Миллер, новые стихи ноября-декабря 2015 года:
http://7iskusstv.com/2016/Nomer1/Miller1.php

Диплом «За заслуги перед порталом»:
http://www.berkovich-zametki.com/2016/Zametki/Nomer1/Berkovich1.php

(no subject)

* * *
Устаревшее — “сквозь слёз”,
Современное — ”сквозь слёзы” —
Лишь одна метаморфоза
Среди тьмы метаморфоз.
Все меняется, течёт.
Что такое “штука”, “стольник”
Разумеет каждый школьник,
И детсадовец сечёт.
Знают, что “тяжелый рок”
Это вовсе не судьбина,
А звучащая лавина,
Звуков бешеных поток.
От скрежещущих колёс,
Вздутых цен и дутых акций, —
Обалдев от всех новаций,
Улыбаемся сквозь слёз.

1993
Из книги «Стихи и о стихах» («Глас», 1996):
http://larisamiller.ru/stiost.html