Category: лытдыбр

Category was added automatically. Read all entries about "лытдыбр".

(no subject)

       2 февраля во Дворце Союза писателей Литвы в Вильнюсе состоялся поэтический вечер Ларисы Миллер:
http://www.voruta.lt/rasytoju-klubas-kviecia-i-renginius-6/susitikimas-su-larisa-miller-page-001/
       Организатор и ведущий вечера Георгий Ефремов специально к этой встрече издал небольшим тиражом книгу стихов Ларисы Миллер «Волшебный след. 27 стихотворений» (Книгоноша, Вильнюс, 2017), которую презентовал всем присутствующим. Некоторые стихи из этой книги размещены ниже:

***
Сперва снега, а после - таянье,
А после - звонкий птичий гам...
Ты только не теряй отчаянья,
Оно необходимо нам,
Чтоб эту жизнь земную, грешную
Любить до боли, до тоски,
Чтоб птичья песенка нездешняя
Рвала нам душу на куски.
2016

* * *
Смертных можно ли стращать
Их бы холить и прощать,
Потому, что время мчится
И придется разлучиться.
И тоски не избежать.
Смертных можно ль обижать,
Изводить сердечной мукой
Перед вечною разлукой?
1984

* * *
Творенье – разве это труд?
Синь неба, листьев изумруд,
Цветок, что на земле родился,
Да разве наш Господь трудился?
Вдохнул и выдохнул – и вот
Земная твердь, небесный свод.
2009

* * *
Столько нежности, Господи. Воздух, крыло.
Третий день снегопад. Даже ночью бело.
Столько нежности, Господи, маленьких крыл,
Будто Ты мне все тайны сегодня открыл.
Не словами, а прикосновеньем одним
К волосам и губам, и ресницам моим.

2008

* * *
Зачем лета свои считать?
Уж лучше, как они, летать.
«Вам сколько?», - спросят. «Не считала.
Я просто, знай себе, летала
И у летящих лет крыла
Порою на прокат брала».
2011

* * *
Из пышного куста акации, сирени,
Где круто сплетены и ветви и листва,
Из пышного куста, его глубокой тени
Возникли мы с тобой, не ведая родства.
Дышало всё вокруг акацией, сиренью,
Акацией, грозой, акацией, дождём…
Ступив на первый круг, поддавшись нетерпенью,
Пустились в дальний путь. Скорей. Чего мы ждём?
И каждый божий день – посул и обещанье.
И каждый божий день, и каждый новый шаг.
Откуда же теперь тоска и обнищанье,
Усталость и тоска, отчаянье и мрак?
А начиналось так: ветвей переплетенье,
И дышит всё вокруг сиренью и грозой,
И видя наш восторг, шумит листва в смятенье,
И плачет старый ствол смолистою слезой.
Неужто лишь затем порыв и ожиданье,
Чтоб душу извели потери без конца?
О, ливень проливной и под дождём свиданье,
О, счастье воду пить с любимого лица.
1989

* * *
Не спугни. Не спугни. Подходи осторожно,
Даже если собою владеть невозможно,
Когда маленький ангел на белых крылах —
Вот ещё один взмах и ещё один взмах —
К нам слетает с небес и садится меж нами,
Прикоснувшись к земле неземными крылами.
Я слежу за случившимся, веки смежив,
Чем жила я доселе, и чем ты был жив,
И моя и твоя в мире сём принадлежность —
Всё неважно, когда есть безмерная нежность.
Мы не снегом — небесной осыпаны пылью.
Назови это сном. Назови это былью.
Я могу белых крыльев рукою коснуться.
Надо только привстать. Надо только проснуться.
Надо сделать лишь шаг различимый и внятный
В этой снежной ночи на земле необъятной.
1971

***
Можно вычислить время прилива,
Скорость ветра и силу его,
Но захочешь понять, чем всё живо,
И опять не поймешь ничего.
Не поймешь, где тот скрытый моторчик,
Не дающий здесь всё сокрушить,
Почему задохнувшийся Корчак
Нам дышать помогает и жить.
2014

* * *
Между облаком и ямой,
Меж березой и осиной,
Между жизнью лучшей самой
И совсем невыносимой,
Под высоким небосводом
Непрестанные качели
Между босховским уродом
И весною Боттичелли.
1980

* * *
Перебрав столетий груду,
Ты в любом найдёшь Иуду,
Кровопийцу и творца,
И за истину борца.
И столетие иное
Станет близким как родное:
Так же мало райских мест,
Те же гвозди, тот же крест.

1985

* * *
Было всё, что быть могло,
И во что нельзя поверить.
И какой же мерой мерить
Истину, добро и зло.

Кто бесстрашен - взаперти,
Кто на воле - страхом болен,
Хоть, казалось бы, и волен
Выбирать свои пути.

Свод бездонен голубой,
Но черны земли провалы,
Кратковременны привалы
Меж бездонностью любой.

Чёрных дыр не залатать.
Всяко было. Всё возможно.
Может, завтра в путь острожный
Пыль дорожную глотать.

Мой сынок, родная плоть,
Черенок, пустивший корни
Рядом с этой бездной чёрной,
Да хранит тебя Господь

От загула палачей,
От пинков и душегубки,
От кровавой мясорубки
Жути газовых печей.

Ты прости меня, прости,
Что тебя на свет явила.
И какая может сила
В смутный час тебя спасти.

Эти мысли душу жгут,
Точно одурь, сон мой тяжкий.
А в твоём - цветут ромашки.
Пусть же век они цветут.
1974

* * *
То облава, то потрава.
Выжил только третий справа.
Фотография стара.
A на ней юнцов орава.
Довоенная пора.
Что ни имя, что ни дата –
Тень войны и каземата,
Каземата и войны.
Время тяжко виновато,
Что карало без вины,
Приговаривая к нетям.
Хорошо быть справа третьим,
Пережившим этот бред.
Но и он так смят столетьем,
Что живого места нет.
1983

* * *
И в черные годы блестели снега,
И в черные годы пестрели луга,
И птицы весенние пели,
И вешние страсти кипели.
Когда под конвоем невинных вели,
Деревья вишневые нежно цвели,
Качались озерные воды
В те черные, черные годы.
1989

* * *
Погляди-ка, мой болезный,
Колыбель висит над бездной,
И качают все ветра
Люльку с ночи до утра.
И зачем, живя над краем,
Со своей судьбой играем,
И добротный строим дом,
И рожаем в доме том.
И цветет над легкой зыбкой
Материнская улыбка.
Сполз с поверхности земной
Край пеленки кружевной.
                       15 сентября 1976 г.

* * *
А тогда, на начальном этапе,
Рисовала я солнце на папе,
А вернее, на снимке его.
Я не знала о нем ничего.
Лишь одно: его мина убила.
И так сильно я папу любила,
Рисовала на нем без конца.
Вышло солнышко вместо лица.

2010

* * *
Я говорю с пространством, с небом, с Богом,
А отвечают мне последним слогом.
Я вопрошаю: «Ждёт меня беда?»,
А мне в ответ – раскатистое «Да».
«Какие годы лучшие на свете?», -
Я спрашиваю. Отвечают: «Эти».
2012

* * *
Нет, мы не плачем, мы не плачем.
И, будь мы хвостиком собачьим
Любой длины и толщины
С рождения оснащены,
Мы им бы весело виляли,
Безумно радуясь, что взяли
Нас погулять на белый свет,
Где можно взять волшебный след.
2012

* * *
Боже мой, какое счастье!
Всё без моего участья –
Ливень, ветер и трава,
И счастливые слова,
Что в загадочном порядке
Появляются в тетрадке.
2001

* * *
Недоговаривают все:
И старцы мудрые, и дети,
Речушка в средней полосе,
Ромашка в поле и в букете.
И скрытен день, и ночь темнит,
И утро тихой тайне радо.
Сама судьба секрет хранит.
Не договаривай. Не надо.
2011

(no subject)

Дорогие друзья!
Спасибо всем, кто меня поздравил.
Лариса Миллер

***
День умирал, благословляя
Нас дальше жить и умоляя
Не забывать, чем был для нас
День долгий прежде чем погас.

День умирал за лесом, полем,
За старой крышей, крытой толем,
Держась за мир лучом одним,
Прося светло проститься с ним.
2006


***
И вчера я здесь была,
И тропа меня вела,
Тень моя перемещалась.
Я ходила и прощалась
С мигом сладостным, земным,
Ускользающим, как дым.
От забвенья защищала,
Долго помнить обещала.
2006

***
Я простыми, простыми словами
Целый день говорю с деревами.
С деревами, цветами, травой.
Чтобы вышла беседа живой
Отвечайте, шуршите, скрипите,
Не теряйте, пожалуйста, нити,
Убедите в течение дня,
Что не можете жить без меня.
2006
Из Раздела 2 «А мир творится и творится…» сборника «Накануне не знаю чего», М.: «Время», 2009.
http://larisamiller.ru/nakanune.html

(no subject)

Суббота: новые стихи

***
Нет, эта жизнь - не для меня.
И если что-то получилось,
То потому, что я училась
Наукам всем у бела дня:
У птиц его училась петь,
А у небес его - лучиться,
Хоть было нелегко учиться,
Ведь может даже день темнеть,
Совсем, как ночь, темнеть лицом,
Грозя несчастьем и концом.

***
Я за слова не отвечаю,
Я просто в них души не чаю.
Они настолько хороши,
Что я не чаю в них души.
И как они ко мне попали?
Наверное, с небес упали:
Господь молчание хранил
И вдруг словечко обронил.
А я как раз под ним бродила,
Оно ко мне и угодило,
Легко в стихи мои легло,
И вмиг от сердца отлегло.

***
Ну что же мне делать? Я умная Эльза.
Я, чуя опасность, пугаюсь донельзя.
А ждёт нас опасность за каждым углом,
Поскольку в пространстве живём нежилом.
Да я бы всех близких к груди бы прижала,
Схватила в охапку бы и убежала.
Но чую, что беды пойдут по пятам
Иль даже обгонят, чтоб встретить нас там.
И, что ни мгновенье, сгущаются краски,
И выхода нету из страшненькой сказки.

***
Ищу лишь те слова, что обладают тягой,
Слова, что без труда расстануться с бумагой,
Чтоб устремиться ввысь к бездонным небесам.
Всю жизнь томлюсь я лишь по этим словесам,
По словесам, чья цель - не белая страница,
А высь, куда они готовы устремиться.

***
Когда листа пером касаюсь,
Я не стихи пишу - спасаюсь
От всех затрещин и тычков,
И страшноватых сквознячков,
И тупиков, и бездорожья,
И мир опять Творенье Божье,
С которым в счастье и в ладу
Живу у неба на виду.

-----------------
Сайт Ларисы Миллер:
http://larisamiller.ru/

(no subject)

Из книги «Золотая симфония», М.: «Время», 2008

«Вот какая здесь кормёжка…» - читает автор
http://larisamiller.ru/disk2_70.mp3

ПРОЗА:

Фея времён года
Из раздела «Героини ненаписанных романов»

      В чём она была тогда на сцене?  Кажется, в чёрном трико. Гибкая, тонкая, она играла фею в спектакле “Времена Года”, поставленном студией пластической драмы (не уверена, что студия называлась именно так). В спектакле звучала музыка Вивальди, которая  нынче весьма популярна в американских супермаркетах, где, наверное, часто бывает Фея, переселившаяся в Штаты лет десять назад. Приятно ли ей  постоянно слышать столь знакомую музыку?  Вспоминает ли она конец  7О-ых, когда играла на сцене популярной тогда студии пластики?
      “Знаешь, я так устаю от всех своих нагрузок, что просто стоя сплю”, - написала она мне из Штатов. Наверное, при такой усталости и вспоминать нет сил. Да и зачем вспоминать? Йоги считают это занятие бесплодным и бесполезным. Так предадимся же ему – этому бесполезному занятию, которое одно только и способно объяснить нам, что происходит внутри и  вокруг нас. А потому я направляю луч памяти на сцену, где хрупкий принц тщетно пытается всучить красную розу очередному объекту своей любви: то сумасбродной, розовой, как поросёнок, принцессе, то похожей на фарфоровую куклу дочери китайского мандарина, то бесстрашной и бессердечной, закованной в латы  воительнице. Зима сменяется весной, весна летом, лето осенью, а  принц,  всё страдает и странствует в поисках счастья, в упор не видя преданно любящую его Фею Времён Года. Вот она, вовлекая его в свой танец, снежным вихрем носится по сцене, вот медленно вращается в веночке из полевых цветов, вот, утягивая его за собой, неистово кружится, подобно гонимым ветром  осенним листьям. А принц – он с ней и не с ней. С ней – потому что она - это снег, трава, листья. Не с ней - потому что это всего лишь снег, трава, листья, то есть некая данность, нечто само собой разумеющееся. Как она - Фея может убедить его в том, что и весенний хаос, и летнее многоцветье, и снежный вихрь -  всё это ему, ему, от которого ей нужна самая малость - чтоб он подарил ей свою красную розу?  Но этого никогда не случится, потому что он относится к ней как к погоде и, в очередной раз  влюбляясь, рассеянно грызёт протянутую ему Феей травинку.
          После спектакля моя спутница повела меня за кулисы знакомиться с Феей, которую хорошо знала. Я ожидала увидеть богемного вида примадонну, а увидела приветливую молодую женщину, которая, протянув мне руку, человечьим голосом сказала:  “Марта”. Мы похвалили спектакль и её игру. “Вам понравилось? Правда понравилось?”, - радостно переспросила она.  По коридору прошли  еще не успевшие разгримироваться аист с аистихой, в углу курили принц с китайским мандарином. Несли какие-то громоздкие коробки, приборы. Кто-то с кем-то о чём-то торопливо договаривался. “Вы, наверное, едва стоите на ногах.  Не будем Вас больше держать”.  “Нет-нет. Я очень рада, что вы пришли. Мы обязательно увидимся. Я знаю, что Вы пишете стихи и очень хотела бы их почитать”. “Конечно, я подарю Вам книжку”.
   “Это Фея. Узнаёшь?”, - спросила я сына, когда Марта впервые пришла к нам в гости. Сын смотрел на неё во все глаза. К тому времени я успела сводить на спектакль почти всех своих друзей и близких. Во мне непрерывно звучала музыка Вивальди, а теперь и сама Фея пожаловала. Она сидела в кресле и слушала мои стихи. “Хочешь  я пластически изображу какую-нибудь стихотворную строку? Мы это часто практикуем во время занятий. Скажи какую”. “Печаль моя светла. Печаль моя полна тобою”, - предложила я. Марта встала, сбросила толстый свитер и, на секунду задумавшись, закрыла лицо руками. Потом откинулась назад, наклонилась вперёд и, наконец, медленно отведя руки от лица, устремила взгляд в пространство, в котором жил её (если бы ЕЁ!) принц.
    “Знаешь, - говорила она мне в одну из наших  встреч, - я жить не хотела, когда он ушёл. В крайнем случае я готова была что-нибудь с собой сделать”. Это  “в крайнем случае”  она употребляла к месту и не к месту. Родным её языком был литовский, и  до восемнадцати лет она жила в маленьком литовском городке, где русская соседка, привязавшись к  девочке, проводила в беседах с ней целые часы. Отсюда и беглый русский и почти полное отсутствие акцента. Разве что слегка редуцированные гласные и некоторые невпопад употребляемые слова. “Спасло меня только то, что я перешла в другую труппу, - говорила Марта, - если бы  осталась на прежнем месте и встречалась с ним  каждый день… До сих пор не пойму, как я выжила. Знаешь, когда мы её впервые увидели – его теперешнюю жену, она ему активно не понравилась. Он всё приставал ко мне: “Что у неё с лицом? Почему у нее такая  кожа? Она что – рябая?” И я, как дура, её защищала: “Ну что ты хочешь? Чем она виновата? В крайнем случае не хуже других”. И вдруг однажды как обухом по голове: “Знаешь, я ухожу к ней. Прости, но так получилось”. Я выбежала из дома в чём была. Где ходила, что делала, как назад вернулась – ничего не помню. Не спала, не ела. Только курила. Сейчас уже легче –  пять лет прошло. И всё же иногда сердце ноет, ноет и тоска такая”.
       Как-то раз Марта позвала меня на прогон нового спектакля, где у неё была небольшая роль. Она играла мать скульптора, которая, сама того не желая,  мешает ему жить, мучая  своей  неустанной заботой. Сын  борется с ней, пытаясь освободиться от её мелочной опеки и чрезмерной  любви, чтоб, освободившись… лепить её скульптуру. В каждом его движении одержимость и мощь. Изгнав мать, он заполняет ею свою жизнь и, встаёт на колени перед завершённой скульптурой. Что это - позднее раскаяние, прозрение? Но окажись мать рядом, он, скорей всего, снова  прогонит её. Ему необходима  свобода от тесных  уз и назойливой  реальности, чтоб превратить эту реальность в произведение искусства.
        Но какую бы роль Марта не играла, я видела в ней фею. Когда-то в одной французской книге я читала о женщине настолько гибкой и тонкой, что она походила на чёрточку. Готическая фигурка Марты в чёрном трико была такой чёрточкой, таким  лёгким, летучим штрихом.
     Однажды Марта взяла меня с собой на репетицию, которой предшествовала  разминка. Продемонстрировав   несколько движений, руководитель,  щёлкнув пальцами, предлагал актёрам  поменять позу. Щёлк – одна поза, щёлк – другая, щёлк – третья. Темп убыстряется, и движения, сменяя друг друга, сливаются в одно. Гибче, гибче, быстрее, легче, держите темп. А теперь глиссандо. И никакого залипания на одной  ноте, всё летит, всё движется. Как в жизни. Щёлк - зима, щёлк - лето, щёлк - и Марта  замужем.  Вот уже и дочка  родилась. Пройдёт несколько лет, и девочка станет такой же гибкой  и длинноногой, как её мать. К тому же она окажется исключительно музыкальной. С ней будет заниматься музыкой бабушка, а позже, - когда жизнь опять сделает “щёлк”, -  человек, про которого Марта несколько высокопарно скажет мне: “Это мужчина моей жизни”.  Но щелчки судьбы – они ведь весьма болезненны. Щёлк – и “мужчина её жизни”, измучив Марту перепадами настроения, приступами язвенной болезни, взаимоотношениями с прежними  женами, уезжает на Запад. Он пишет ей оттуда и даже присылает деньги, но Марта  одна. Нет, не одна. Теперь  у неё дочь  и щенок, который приблудился к ней во время каких-то гастролей. Он знал, что делал: ведь она – Фея времен года, то есть душа флоры и фауны.
        Но фея ли она? Разве фея может перестать быть феей? Разве актёр может покинуть театр?
       “Я больше не могу, - сказала она, - я стала истеричкой”. “Но как ты будешь жить без сцены?” “Вот так и буду. В крайнем случае  подлечу спину”. Марта стала меняться на глазах. Из гибкой лозы она превратилась в даму с красивыми формами. Она перестала испытывать постоянный голод и хроническую усталость. Она начала печь пироги и готовить цепелины - картофельные оладьи с творогом – фирменное литовское блюдо. Однажды, когда мы сидели на её уютной кухне, по радио зазвучали “Времена года”. Я в страхе посмотрела на Марту, ожидая взрыва эмоций, сама не знаю каких. Ведь это был голос прежней жизни, каторжной, безумной, но неповторимо яркой. К моему великому удивлению Марта продолжала спокойно чистить картошку. “Узнаёшь?”, - спросила я, кивнув на приёмник. “Конечно, - ответила она ровным голосом, - здесь мы скользим, взявшись за руки, помнишь?” Как  не помнить. Я смотрела этот спектакль несметное количество раз и помню всё: и бег, и скольжение, и весеннее ликование, и похороны аистихи, и… Короче говоря, помню всё.
      Однажды она позвонила мне почти ночью: “Прости, что я так поздно. Но ты знаешь, мой бывший муж собирается уезжать в Штаты и зовёт нас с собой. Он хочет, чтоб дочка была рядом с ним и считает, что ей там  будет лучше. Как  ты думаешь, стоит ли мне всё это затевать? Он говорит, что поможет”. “Ну если поможет…”.
    Нет, она не Фея. Она – железная женщина. У неё  стальные мышцы и  сильные руки, которыми она будет драить полы и мыть лестницы в американских домах, чтоб обеспечить себя и дочку. Эти её сильные руки до сих пор помнит мой сын. Двадцать лет назад, когда мы вместе жили на даче, Марта вдруг схватила его, сунула под мышку и с диким гиканьем побежала по тропинке. Крепко зажатый и слегка придушенный   малыш  был абсолютно уверен, что его уносит Баба Яга. Эта роль ей действительно отлично удавалась. Уйдя из театра, Марта организовала в своём доме детскую танцевальную студию и каждый год устраивала новогодние спектакли, в которых играла Ведьму. Она так страшно хохотала, так вращала подведенными глазами, так натурально летала на метле, что дети визжали  от ужаса и восторга.
        Из Штатов она  прислала мне два или три письма. Писала, что много работает, но ни о чем не жалеет. “В крайнем случае дочка Яна учится в хорошей школе, вполне овладела английским, танцует и занимается музыкой”. В письмо были вложены фотографии: вот их дом  на берегу океана, вот Яна в национальном костюме на празднике литовской общины. Вот они обе – мать и дочь. Кто из них Яна, кто Марта? Обе юные  и стройные. Яна, Марта, Март, Январь – смена времён года, смена декораций, перемена участи.
     Как-то ночью в нашей квартире раздался звонок.  Звонила Марта. То ли она забыла, что  у нас ночь, то ли вообще часов не наблюдала. Сын, который подошёл к телефону, не решился меня будить, зная, что я принимаю на ночь снотворное. Мы ещё раза два обменялись письмами и замолчали.  Где она  сейчас? Как - где? В самом надёжном месте – в моей памяти, вмещающей тьму разных образов, событий и времён. Там всё ещё длится тот беспросветный  мартовский день, когда умерла моя  мама. Марта приехала ко мне и, не говоря ни слова, не пытаясь ни утешить, ни отвлечь, обняла за плечи и по-деревенски, по-бабьи завыла. А мне ничего другого и не надо было. Я хотела только одного - выплакаться, и она дала мне такую возможность.
      А вот мой день рождения, на который она пришла  с букетом каких-то полупризрачных сухих трав и собственным рисунком, сделанным тушью. “Это – фантазия на тему твоего стихотворения. Угадай какого”. Я долго всматривалась в переплетающиеся и расходящиеся абстрактные линии, но так и не угадала.  Она дарила мне множество своих рисунков, которыми одно время  сильно увлекалась. Все они напоминали её танец: удлинённые гибкие линии  переплетались,   расходились,  свивались в кольцо, снова расходились. И как она может жить без танца, без сцены? Вот так и может. Она много чего может. Может, уехав из Литвы, обосноваться в Армении, потом в Москве, потом в Штатах. “Я, наверное, начисто лишена ностальгии, - говорила она, - легко обживаюсь на новом месте. Я и в поезде могу жить. Повешу картины на стену, занавески на окна, брошу что-нибудь пёстрое на лежанку – и дома”.
     Кто же она? – Фея? Баба Яга? Железная  женщина?  И то, и другое, и третья. Зачем ей театр? Весь мир – театр, где у неё тьма ролей. Мне нравилось смотреть на Марту, когда она проводила  разминку перед началом репетиции.  Волевая, сильная, она звонко щёлкала пальцами, приказывая всем повторять за ней: щёлк – и она висит, как бельё на верёвке, щёлк – и тянется ввысь, как шпиль готического собора, щёлк – и кисти сжаты  наручниками, щёлк – и становится темно от крыльев. Вон их сколько – больших, шуршащих. Ещё секунда, и  полетим. Так её, - судьбу. Так её, так её. Пусть знает, кто здесь хозяин. Нет никаких наручников – есть крылья. Нет ностальгии – есть свобода. Нет тоски, нет отчаяния. Есть амазонка с хлыстом, которая повелевает.