Category: лытдыбр

Category was added automatically. Read all entries about "лытдыбр".

(no subject)

Суббота – новые стихи.

***
Подумать только! Птичьи трели -
Они совсем не устарели,
И юным кажется рассвет,
И небу тоже сносу нет.
Кто в прошлом дне не застревает,
Тот сроду не устаревает.
Я тоже девочка внутри.
На внешний облик не смотри.
И назначает мне свиданье
Не кто-нибудь, а мирозданье.
Хоть я ещё объята сном,
Оно маячит за окном.

***
Я смены дней не замечаю.
Я просто каждый отмечаю,
Как красный день календаря.
Сегодня алая заря,
А я в заре души не чаю.
Дней бесконечна череда,
А для меня любой - среда,
Благоприятная для жизни
Везде. И даже здесь, в отчизне,
Где жить и счастье, и беда.

***
Ну зачем мне менять широту, долготу,
Небо это на то, крону эту на ту?
Ну зачем мне менять обжитой этот край
На неведомо что, на сомнительный рай?
Ну зачем мне стремиться куда-то туда,
Если всюду со счастьем граничит беда?
Если только лишь здесь с самой давней поры
Знаю я наизусть проходные дворы,
И по солнышку летом, по снегу зимой
Я могу, точно в детство, вернуться домой.

***
А утро настало и ясность внесло.
Не только напомнило день и число,
Но даже маршрут помогло мне наметить,
Но даже смогло на вопросы ответить,
Которые я умудрилась задать.
Ещё попросило в тоску не впадать
И дивные планы свои огласило,
И долго свои небеса не гасило.

***
Всех прочих пронзительней первая нота,
Которая до пробужденья и взлёта,
До счастья, до боли, до горькой любви.
Пока не затихла, расслышь, улови.
В ней всё уже есть: невозможность, возможность,
И жизни клише, и цветущая сложность.
Она так пронзительно может звучать,
Что, если с неё своё утро начать,
Не зная, что ждёт вон за тем поворотом,
То верь - всё пойдёт, как по нотам, по нотам.

ИЗ ПРЕЖНИХ СТИХОВ:

***
Нам август, уходя, позолотил пилюлю:
Позолотил листву, скользнул лучом по тюлю
В распахнутом окне, прошелестел садами,
И одарил сполна сладчайшими плодами,
Чтоб мы вкусили миг разлуки горько-сладкий;
Позолотил строку в исписанной тетрадке,
Где маются слова, тире и запятые
В попытке удержать мгновенья золотые.
1986

(no subject)

Суббота – новые стихи

***
- Ну и что ты обнаружил,
Выйдя утром из себя?
- Что июль стоит снаружи,
Ветром ветки теребя.
Обнаружил дождик спорый
И весёлый, и грибной,
Обнаружил мир, который
То родной, то неродной.
То приветствует любезно,
То вдруг в голосе ледок.
Обнаружил близкой бездны
Неприятный холодок.

***
Живу в старинном поселении
Я уйму лет.
А здесь такое население,
Что лучше нет.
Ползёт улитка с хрупкой спинкою,
Не наступи.
И коль ползёт твоей тропинкою,
То уступи.
Живёт здесь дятел, что старательно
Долбит кору,
В которой хочет обязательно
Пробить дыру.
Ещё живёт здесь некто маленький, -
Гудит, жужжит,
Облюбовав цветочек аленький,
Над ним дрожит.
Свою имеют траекторию
И тень, и луч.
Мне эта чудо-территория
Сдана под ключ.
Здесь обладает дивным тонусом
Любой жучок,
И служит мне особым бонусом
Небес клочок,
Что голубеет между ветками
Густых древес,
Покрыв тропу мою пометками
Самих небес.

***
Коль жизнь почти что пролетела,
Давай решать по ходу дела,
Что делать нам с остатком лет.
А вдруг подскажет нам ответ
Рассвет, которому всё ясно.
У ночи спрашивать опасно.
А можно, их не теребя,
Спросить о том самих себя.
Мне сил, к примеру, не хватает,
Хотя душа моя летает.
Недуг серьёзно подкосил,
Года лишили всяких сил,
Ограбив чуть ли не до нитки.
Зато сердечный пыл в избытке
И жар, которым дорожу.
Как быть? Ума не приложу.

***
- Всё должно быть крахмальным и свежим.
Ради праздника, тортик нарежем.
- А какой нынче праздник?
- Среда.
А верней, летних дней череда.
Рады всем. Никого не манежим.
День любой нужен нам позарез
И достоин счастливых небес.
Каждый неповторим, ненагляден.
Впрочем, мы даже с чёрным поладим.
Светлых дней всё равно перевес.
Что? Я слишком мажорно звучу?
Это я просто душу лечу.
Я рецепт для неё сочиняю -
Это вычеркну, то поменяю.
Прочитайте, когда дострочу.

***

Лене Саенко

ТАК пролететь сквозь дни и миги,
Играя в бридж, читая книги,
Стих лихорадочно строча,
Чтоб не заметить сгоряча,
Что мы, пока стишки строчили,
Все остановки проскочили.
ТАК были заняты в пути,
Что умудрились не сойти
На остановке. Но, ей-богу,
Зачем, любя езду, дорогу,
Своих попутчиков любя,
Сходить с орбиты, всё губя?

***
Как сень лесная симпатична!
Как жизнь земная травматична!
То больно телу, то душе.
Уж извините за клише.
То сердце ноет, то коленки,
Не позволяя с лета пенки
Наисладчайшие снимать
И заставляя принимать
Не дар бесценный, а лекарство.
Какое дикое коварство!

------------------
Из прежних стихов:

* * *
УРОК АНГЛИЙСКОГО

А будущее все невероятней,
Его уже почти что не осталось,
А прошлое - оно все необъятней,
(Жила-была, вернее, жить пыталась),
Все тащим за собой его и тащим,
Все чаще повторяем "был", чем "буду" ...
Не лучше ль толковать о настоящем:
Как убираю со стола посуду,
Хожу, гуляю, сплю, тружусь на ниве...
- На поле? - Нет, на ниве просвещенья:
Вот аглицкий глагол в инфинитиве -
- Скучает он и жаждет превращенья.
To stand - стоять. Глаголу не стоится,
Зеленая тоска стоять во фрунте,
Ему бы все меняться да струиться
Он улетит, ей-Богу, только дуньте.
А вот и крылья - shall и will - глядите,
Вот подхватили и несут далеко...
Летите, окрыленные, летите,
Гляжу во след, с тоскою вперив око
В те дали, в то немыслимое фьюче,
Которого предельно не хватает...
Учу словцу, которое летуче,
И временам, что вечно улетают.
1998

(no subject)

Суббота – новые стихи.
НОВАЯ КНИГА!

***
А в результате получилось -
Я ничему не научилась.
Не научилась даже спать
И по земле легко ступать.
Ты не смотри, что мне поётся.
Мне всё с большим трудом даётся.
С каким - не в силах передать.
Вот и пою, чтоб не рыдать.
И обнаружила, что пенье
Даёт и силы и терпенье
И дальше этот груз нести,
И даже шанс даёт спасти
Кого-то, кто под эти звуки
Чуть легче переносит муки.

***
То там болит, то сям. И поневоле
Я стала различать оттенки боли,
Я стала различать цвета и краски
В ночи, в неё нырнув не без опаски.
И на глухой и неподвижной стенке
Я разглядела блики и оттенки.
Осталось только смастерить огранку
И превратить в брильянт любую ранку.

***
Ну что ж, поживём без грядущего,
Без юного лика цветущего,
Без планов на после, потом,
И будем в луче золотом,
Сегодняшнем, с неба слетающем
Жить днём, на глазах наших тающим,
Стремительным нынешним днём,
В безмерных заботах о нём.

***
Я люблю только то, что меня не лишает надежды.
Без надежды нельзя, как нельзя без еды и одежды.
Без неё не смогу продолжать со словами игру.
Да причём тут игра? Без надежды я просто умру.
А она норовит от меня увильнуть, увернуться.
Я сама не пойму, как её заставляю вернуться.
И приходится мне днём и ночью её сторожить,
Чтоб ещё один день, чтоб ещё одно лето прожить.

***
Не будем усложнять.
И без того всё сложно.
И без того понять
Хоть что-то невозможно.
Дадим себе зарок
Лишь словом, что воздушно,
Про тяготы дорог
Гуторить простодушно
В том мире, что страшит
Задачей трудоёмкой,
Где вешний день прошит
Лазоревой каёмкой.

----------------------------------

В продажу поступила новая книга «Колыбель висит над бездной» // М.: «Де Либри», май, 2019
Аннотация:
Лариса Миллер - известный поэт, прозаик, эссеист, автор более 30 книг и популярного блога «Стихи гуськом». Данная книга – избранное, имеющее отношение к историческим реалиям в судьбе самого автора, ее родителей, в судьбе страны и мира. Главный рефрен «общественной тематики» в творчестве Ларисы Милле – тревога. Это и «врожденная память о чужих кошмарах» (погромы, война, Холокост, ГУЛАГ), это и острое чувство возможности повторения самого страшного: «Всяко было, всё возможно…», и постоянно звучащее заклинание: «Жизнь, лишенную брони, / Милосердный, сохрани». О том же и заглавие книги. В предисловии составителя – о трех загадках Ларисы Миллер: одной поэтической и двух политических – советской и российской.
https://www.labirint.ru/books/696831/

(no subject)

Суббота – новые стихи.
22 декабря – Лариса Миллер и Евгений Беркович.
16 декабря – в Музее Пастернака

***
Проступили в темноте
Дом и дерево, и птица -
Всё, что жизни не боится
И готово к маете.
Как-то раз и мы с тобой
Точно также поступили
И из мрака проступили
Этот свет назвав судьбой.
И прекрасно, что сюда
Заглянуть мы догадались,
С белым светом повидались
Без особого труда.
Хорошо бы, чтобы мы,
Спать укладываясь, знали,
Что затем во тьму попали,
Чтобы вынырнуть из тьмы.

***
Я больше не тщусь суть вещей изучать,
Я просто веселье хочу излучать.
Хочу, чтоб в краю, где весёлого мало,
Дарёное время зазря не пропало.
А чтобы мы все не пропали за грош,
Ищу, чем же мир этот всё же хорош.
И чтобы не дать улетучиться мигу,
Вчера завела я учётную книгу,
Куда всё хорошее я заношу
И вас поучаствовать очень прошу.
И если случится, что хвори, напасти
Мне спутают карты, всё лучшее застя,
Пусть кто-то воскликнет: "Да ты погляди
Какое сияние там впереди!"

***
Я дни свои не тороплю,
Поскольку очень уж люблю
Весь день разглядывать картинки:
На ветке снежные ворсинки,
На таксе пёстрое пальто,
Ещё люблю смотреть на то,
Как по тропинкам ходят двое,
Держась за ручки. Всё живое
Неисчерпаемо. И текст
Совсем не нужен. Тяжкий крест -
Читать к картинкам поясненье.
Сие - свободы притесненье,
И ущемленье, и узда.
Пусть неизвестная звезда
Глядит, как с неизвестной целью
Живём мы здешней канителью.

***
Да всё сложней, чем кажется,
А может быть, и проще.
Вот-вот снежок уляжется
В соседней зимней роще.
И всё пойдёт-покатится
Пушистым снежным комом,
И жизнь назад попятится
К местам давно знакомым.
Пройдёт дорожкой пройденной,
Узнает, как живётся
В краю, который родиной
Единственной зовётся,
Как там живётся-можется
Всему, что стало тишью,
Как всё чудесно сложится,
Сведясь к четверостишью.

***
О, как мечтаю я связаться
С тем, с кем душой могу сказаться.
О, как хочу связаться с тем,
С кем у нас много общих тем.
Вот посидим мы тихи, немы
И помолчим на эти темы.
И, помолчав о том, о сём,
Душой сойдёмся мы во всём.

***
Какая дивная возможность
Вздыхать, заметив жизни сложность.
Вздохнул - и вроде помогло,
Слегка от сердца отлегло.
Вздохнул - и вроде полегчало.
А если боль, что докучала,
Жжёт, не давая отдохнуть,
Попробуй тяжелей вздохнуть.

***
Мы все подранки, недобитки,
Не избежавшие попытки
Жить в больно ранящей среде.
А где ещё-то жить? Ну где?
Когда лишь здесь всегда в избытке
И свет, и воздух, и вода,
И счастье, и, увы, беда,
И всё, что колет, рубит, режет,
И всё, что глаз и ухо нежит
Того, кто залетел сюда.

***
А я всё ещё здесь,
Адрес не изменился.
Кого жду - не пришёл,
Даже не извинился.
А кого же я жду?
Жду кудесника, мага.
Без него по земле
Мне не сделать и шага.
Но я слышу в ответ:
"Близ тебя только маги.
Доказательством - стих
На листочке бумаги.
Столбик света в окне -
Дня грядущего вестник.
Разве это устроил
Не маг? Не кудесник?
Ты сама извинись,
Ты сама виновата
В том, что не замечаешь,
Что чудом чреваты
Все мгновенья твои,
Что в земной твоей доле
Есть ещё кое-что,
Кроме муки и боли.

***
Человек состоит из немыслимой боли,
Из немого вопроса: "Доколе? Доколе?"
Из надежды, пусть робкой, что боль не навек,
Что сумеет без боли пожить человек,
Кабы боль ни терзала, все радости застя,
Состоял человек бы из чистого счастья.

***
А время бежит и бежит, и бежит,
С собой прихватив всё, что плохо лежит.
А всё здесь лежит исключительно плохо,
И вовсе неважно, какая эпоха,
Какая погода стоит на дворе,
Когда происходит - в ночи, на заре -
Вот этот стремительный, неотвратимый
Бег времени. Дай же мне руку, родимый.
Давай все мгновения вместе встречать,
Чтоб время не вздумало нас разлучать,
Когда оно с этим и с тем разберётся,
И, справившись с ними, до нас доберётся.

***
Земля покрыта снежным пухом.
Пора бы укрепиться духом,
Поняв, - ничем нам не грозит
Среда, которая сквозит,
Среда воздушная, где дышим
Дни напролёт, где слышим, слышим
Какой-то шепоток, слушок,
Не то похожий на стишок,
Не то на радостную ноту,
Чудесно пойманную слёту.

-----------------------------

***
22 декабря, в субботу, в 18-00
Литературно-художественный и научно-популярный
журнал «Семь искусств» (представляет Евгений Беркович, Германия)
Стихи читает Лариса Миллер (г. Москва, Россия) -
- В рамках Поэтического фестиваля «Русская поэзия за пределами России»
(г. Москва, 21-23 декабря 2018 г.).
Музей-квартира Алексея Толстого, ул. Спиридоновка, 2/6, телефон: + 7 (495) 690-09-56
http://emlira.ucoz.com/news/poehticheskij_festival_russkaja_poehzija_za_predelami_rossii_g_moskva_21_23_dekabrja_2018_goda/2018-12-09-284

***
16 декабря 2018 г. в 16:00
«О поэтах и поэзии». Вечер Ларисы Миллер
в Доме-музее Б.Л. Пастернака
Переделкино, ул. Павленко, 3
+7 499 934-51-75
https://goslitmuz.ru/poster/7959/

(no subject)

Суббота – новые стихи.
«Я забежала на минутку» (22.11.18 «НГ Ex libris»)

***
1.
День начинается, как проза,
А я хочу, чтоб как стихи,
В которых запредельна доза
Такой волшебной чепухи,
Что впору ждать всего на свете,
Чего и ждать нельзя всерьёз.
И превратятся миги эти
В сплошной поток счастливых слёз.

2.
День задумался и замечтался,
И уйти позабыл и остался,
И стоит, и считает ворон,
Что летают меж вымокших крон,
И летящие листья считает,
И мечтает, мечтает, мечтает.

***
Живу, от боли подвывая,
Всё потому, что я живая.
Кто жив, испытывает боль,
И в этом, видимо, вся соль,
Весь смак, изюминка и фишка.
Тебе не больно, значит, крышка
Тебе. Не знаешь мук и бед -
Тебя на свете больше нет.

***
Милый мой, подумай сам -
Как не верить чудесам?
Только им и можно верить.
Я могу тебя заверить,
Что они не подведут,
И дорогу к нам найдут
В виде блика на скатёрке,
Сквозняка, что треплет шторки.
Даже то, что я и ты
Из кромешной темноты
Проступили в час рассвета, -
Коль диковинкой и это
С благодарностью считать,
То чудес не сосчитать.
Ими ты, коль веришь в сказку,
Обеспечен под завязку.

***
Приходит день в расчёте на меня.
Он знает, что ему я буду рада
И в листопад, и после листопада,
Когда уже ни блеска, ни огня.
Он точно знает: даже если он
Вдруг явится в отвратном настроенье,
Я буду рада воздуха струенью
И шевеленью оголённых крон.

***
Ты ничем не оснащён,
Просто небом освещён.
Ты ничем не обеспечен,
Лишь лучом насквозь просвечен,
Синевою окаймлён
И земным тавром клеймён,
Лёгким дождичком облизан
И на ниточку нанизан,
Чтоб не сгинуть, не пропасть,
А в коллекцию попасть,
Во вселенский тот гербарий,
Где полно подобных тварей.

***
Вот качнулась занавеска,
Прилетела эсэмэска.
Прямо с утренних небес
Прилетело эсэмэс,
Сообщая лаконично,
Что явиться надо лично
Под большие небеса,
И на сборы - полчаса.
Это значит - я живая,
И должна я, не зевая,
Без задержки, сей же миг,
Им ответив, сделать клик:
Мол, спешу на перекличку,
Скоро буду. Ставьте птичку.

***
Куда вы, куда вы, мои однолетки?
Вы стать не хотите ли птичкой на ветке?
Иль бликом небесным, по ветке скользящим,
Иль воздухом тихим, меж веток сквозящим?
Хоть чем-то, хоть чем-то, чтоб всё же остаться
И с жизнью земной никогда не расстаться?
Вот мне повезло: родилась я в сорочке,
С утра до утра превращаюсь я в строчки,
И коль хоть одна умудрится не сгинуть,
То мне не грозит эту землю покинуть.

***
О мир несчастий и утрат,
Нет, я не твой электорат,
Нет, я не этого хотела,
Не знаю, как сюда влетела.
Ну раз влетела, то должна
Найти ту краску, что нужна,
Чтобы тобою любоваться.
Ведь мне же некуда деваться.
И что-то всё же нахожу
И очень этим дорожу.
А там, где вид особо мрачный,
Пейзаж я вешаю прозрачный.

***
Я не буду выражений выбирать.
Лишь скажу, что не умею умирать.
Я умею только жить, и жить, и жить.
Только жизнью я умею дорожить.
То бишь, лёгким трепетанием крыла,
Днём сегодняшним, в который забрела,
Днём вчерашним, что дела недавно сдал,
Днём грядущим, что покуда не настал.

--------------------
22 ноября 2018, «НГ Ex libris»
«Я забежала на минутку»:
http://www.ng.ru/ng_exlibris/2018-11-22/14_1000_miller.html

(no subject)

Суббота – новые стихи.
Завтра, 30 сентября, в Музее Пастернака

***
И, видя эту жизнь насквозь,
Скажу: с ней надо осторожно,
И жить на белом свете можно,
Лишь полагаясь на авось.
Поосторожней надо с ней
И ускользающей, и зыбкой,
И было бы большой ошибкой
Искать в ней что-то попрочней.
Её ручательств не прошу,
И векселей не домогаюсь,
И лишь на воздух полагаюсь,
Которым с жадностью дышу.


***
Ну а скоро осенняя темень накатит.
Право слово, с меня этой темени хватит.
Но в ответ говорят: "Не тебе здесь решать,
Что дарить и чего тебя надо лишать.
Твоё дело - со вздохом - мол, ну и погодка -
Принимать то, что есть, и смиренно и кротко.
Твоё дело - во всём небесам доверять,
По погоде одеться и в темень нырять".


***
Ничего тут не поделать.
Только разве что подделать
Божью роспись, чтоб иметь
Разрешение не делать
Ничего земного впредь;
Чтоб иметь Его расписку
В том, что Он добавил к списку,
К перечню небесных тел
Нас с тобой, поскольку риску
Подвергать нас не хотел.
Не хотел земной нам доли,
Где так много разной боли,
Разных хворостей и бед,
Где лишь ветру, ветру в поле
Горя мала, дела нет.


***
На что-то надо опереться.
О, как мне хочется втереться
В доверие к текущим дням,
К их облетающим огням,
Которыми нельзя согреться.
О, как мне надо быть своей
Для этих усечённых дней,
Ночей, что набирают силу,
Ветров, что еле упросила
Не рвать столь жадно лист с ветвей.


***
А праздники всегда печальны.
Весёлых праздников и нет.
И за права свои отчаянно
Воюет с мороком рассвет.
И пробивается с усильем
К лучам весенняя трава.
Воюют с тупости засильем
Необходимые слова.
Смех пробивается сквозь слёзы,
Как первоцвет сквозь мёрзлый грунт.
И жизнь сражается с угрозой
Для жизни с первых же секунд.


***
Живу я во времени, вечно летящем.
Не в прошлом, не в будущем, лишь в настоящем.
Летящем из света куда-то во мглу.
Вон блики его у меня на полу,
Вон тени его серебрятся на стенке.
Его и не силюсь подвергнуть оценке.
Откуда я знаю, какое оно,
Когда только это мне время дано?
Когда лишь оно на рассвете разбудит?
Лишь это дано и другого не будет.
А это - оно норовит уходить,
И, значит, не время с ним счёты сводить,
А время - его и жалеть и тетешкать,
Беречь его всячески. Жить и не мешкать.


***
Не заморачивайся бытом.
Оставь окно своё открытым
Всему, что может захотеть
В него однажды залететь, -
Будь это шмель, будь это ветер.
Здесь всё летает, ты заметил?
И даже ты, когда кряхтишь,
С трудом ступая, ты летишь.
И дни, которые влачатся
И медлят, норовят умчаться.


***
Бежали дни. Пока бежали,
Внезапно так подорожали,
Так сильно возросли в цене
Неведомо по чьей вине,
Что стали просто дефицитом,
С трудом у вечности добытым.
И, прижимая день к груди,
Ему шепчу: "Не уходи".
А день, лучом своим играя
И прямо на глазах сгорая,
И угасая на виду,
Шепнул в ответ: "Увы, уйду.
Хоть жаль с тобою расставаться,
Уйду. Счастливо оставаться".


***
А белый день так ярко жил,
Что он мне голову вскружил
И убедил неосторожно,
Что можно жить и даже можно,
Коль спросят: "Счастлива?", "О да", -
Сказать, не дав себе труда,
Не дав себе труда при этом
Всерьёз подумать над ответом.


***
Я не профи. Я просто любитель
Этой жизни земной. Просто житель,
Обыватель вполне рядовой,
Я живу этой жизнью живой,
Населяю земную обитель.
Я любитель. Я лишь дилетант.
Если что и могу, то диктант,
Еле слышную Божью диктовку
Записать, проявляя сноровку,
Ну а может быть даже талант.


***
Уж ежели чем запасаться, то только терпеньем.
Едва ли мы можем спасаться одним вдохновеньем.
Так много терпения требует жизнь на земле,
Что день пережит, а терпенье уже на нуле.
Лишь день пережит, а терпенье уже истощилось.
Сама не пойму, как до вечера я дотащилась.
А надо суметь ещё долгую ночь пережить,
И так с этим справиться, чтобы рассвет заслужить.

----------------------------
«В рифму говоренье». Вечер Ларисы Миллер
в Доме-музее Б.Л. Пастернака
30 сентября 2018 г. в 16:00

***
И лишь в последний день творенья
Возникло в рифму говоренье,
Когда Господь на дело рук
Своих взглянул, и в нем запело
Вдруг что–то, будто бы задело
Струну в душе, запело вдруг,
Затрепетало и зажглось,
И все слова, что жили розно, —
«О Господи», — взмолились слезно, —
«О сделай так, чтоб все сошлось,
Слилось, сплелось». И с той поры
Трепещет рифма, точно пламя,
Рожденное двумя словами
В разгар Божественной игры.

Переделкино, ул. Павленко, 3
+7 499 934-51-75
https://goslitmuz.ru/poster/7376/

(no subject)

Сегодня День Рождения моего мужа Бориса Альтшулера.

***
День надо с музыкой встречать.
Сказать тебе, родимый, кто ты?
Ты - те ликующие ноты,
С которых день хочу начать.

Про то, что в мире двое нас,
Душа ликует в той октаве,
Где день в лазоревой оправе
Всегда поёт в рассветный час.


***
Когда уходишь, умоляю слёзно:
"Темнеет рано, приходи не поздно".
Иль говорю: "Такой холодный день.
Ты заболеешь, свитер пододень".
Но мысленно я знаешь что сказала,
Когда тебе я свитер навязала,
И что твержу я летом и зимой:
"Мне без тебя не жить, родимый мой".


***
А знаешь ты зачем я тут,
Зачем здесь лютики цветут,
Зачем трава меня щекочет,
Зачем кузнечик так стрекочет,
Зачем шиповник заалел,
Зачем так дождик звонко пел,
Зачем в глаза мне солнце било?
Затем, чтоб я тебя любила.


***
Погоди, я с тобой, я с тобой.
Даже если ведут на убой,
Даже если там морок и плаха.
Я не ведаю большего страха,
Чем вдруг выпустить руку твою
И остаться навеки в раю.


***
Не ведаю – к счастью ли это, к несчастью,
Но стал ты моей неотъемлемой частью.
В чём счастье? Да в том, что люблю и любима,
Несчастье же в том, что вдвойне уязвима.


* * *
Ей-богу, легче стать любимым,
Чем стать родным, незаменимым.
Любимых можно разлюбить
И потихонечку забыть.
А жить без существа родного —
Как жить без молока грудного
Младенцу, что впадет в тоску,
Коль срочно не прильнет к соску.



http://magazines.russ.ru/continent/2000/103/ml.html

DAHIN, DAHIN

Тебе, с кем я блуждаю

во времени и пространстве

Шевелил ли нам волосы ветер дальних странствий? Шевелил. Пел ли нам песню весёлый ветер? Пел. Звал ли ты меня в даль светлую? Звал. Мы только поженились, ноги были резвыми, а песни манящими: “Нам нет преград ни в море, ни на суше…”, “…и мелькают города и страны, параллели и меридианы…”. Ну страны, положим, не мелькали, но нам вполне хватало городов и весей. Набив рюкзак тушёнкой, сгущёнкой и сухарями, мы отправлялись в дорогу. Ехали в плацкартном вагоне на верхней полке. Лёжа на животе, смотрели в окно. В нос набивались пыль и копоть. В вагоне стойко пахло туалетом, в котором денно и нощно качалась вода (вода ли?). Она была на полу, в раковине и даже на полочке под зеркалом. За каждым, выходящим из туалета, долго тянулся влажный след. Но это не портило нам ни настроения, ни аппетита, который рос по мере удаления от постоянного места жительства. Куда мы ехали? Куда-нибудь туда. К примеру, на Мещёру. Почему на Мещёру? Потому что о ней необычайно ярко написал Паустовский, чем, говорят, сослужил этим краям дурную службу.

Хотя поезд нас нисколько не утомлял, выйти из него и отправиться куда глаза глядят было ох как приятно. Если бы только не рюкзаки, которые превращали нас в тупо передвигающее ноги и мечтающее о привале вьючное животное. Когда мы присели отдохнуть в какой-то деревушке, к нам подошла крохотная бабуля в ослепительно белой косынке и, примостившись рядом, угостила пучком молодой морковки. Пока мы ее грызли, бабуля смотрела на нас ласково и жалостливо. “ А я в окно глянула — вижу бредут сердешные, под мешками гнутся. И кто вас гонит с таким грузом-то? Что за Ирод проклятый?”

В самом начале 60-х Мещёра казалась местом тихим и даже патриархальным. Как-то раз, проходя мимо избы, мы услышали монотонный скрип и заунывное пение. Заглянув в окно, увидели как молодая женщина, напевая колыбельную, раскачивает висящую под потолком люльку. Видели мы и старуху, которая пряла на старинной прялке. А однажды попали на хутор, где жил молодой пасечник с женой и сопливым мальцом. Пасечник усадил нас за стол, принёс тазы с разными сортами мёда и не отпускал, пока мы всё не перепробовали. Ночевали мы в просторной комнате на полу. Постелив под себя палатку, залезли в спальные мешки и приготовились спать. Но не тут-то было. Едва наступила тишина, как вся комната наполнилась шуршанием и шорохом. Изба оказалась густо населённой. Жили в ней мыши и тараканы, которые определённо были рады свежим людям. Пугались они только тогда, когда мы направляли на них луч фонарика. Но, ненадолго исчезнув, возвращались и с новыми силами принимались за дело: сновали в головах, в ногах, ползали по палатке, норовя залезть в спальник. Когда наутро хозяин опять принёс тазы с мёдом, мы с вожделением подумали о хранящейся в рюкзаке тушёнке и сказали, что теперь угощать будем мы. Хозяин подвёл нас к сложенной во дворе печке, и мы принялись за дело. В какой-то момент, оглянувшись, обнаружили, что за нами внимательно следят два рогатых существа — бык и корова. Но если бык, пытаясь сохранить своё мужское достоинство, вёл себя так, будто ему совсем неважно, что там кипит и булькает, то бесстыжая корова, неистово мыча, лезла мордой прямо в котелок.

Однако в домах мы ночевали редко. Чаще в лесу или на реке. “ Есть речка по имени Пра,/ Там стелется дым от костра…”, — охваченная романтическим порывом, записывала я в свой блокнот. Однажды утром, выйдя из палатки, мы увидели… Но в том-то и дело, что ничего мы не увидели, кроме накрывшего реку и окрестности густого белого тумана. Всё отсырело. Даже не пытаясь развести костёр, мы снялись с места и побрели в тумане. Совсем рядом лаяли собаки, переругивались рыбаки, но всё закрывала молочная пелена. А была ли Мещёра, ночёвка у реки, болото, где мы перепрыгивали с кочки на кочку, чтоб в конце пути обнаружить, что рядом идёт нормальная просёлочная дорога, бабуля с морковкой, сельпо, в котором пахло свежим хлебом, резиной да бензином? Вот, однако, куда завёл меня туман, какие элегические ноты он извлёк из меня. И в самом деле, что остаётся в памяти от всех этих путешествий? Туман, один туман да кое-какие детали.

Следующим летом ты снова позвал меня в даль светлую. Такую светлую, что светлей не бывает. Мы отправились на Белое море. Причём в самый разгар белых ночей. (А, может, это я, прочитав северные рассказы Юрия Казакова, позвала тебя в даль светлую.) Мы доехали до Архангельска, про который местные жители шутили “треска, доска, тоска”, остановились на ночь в плавучей гостинице на причале, и тут я заболела. Войдя в крохотный гостиничный номер, почувствовала, что не стою на ногах. Только этого не хватало — в чужом городе, в самом начале пути. “Меня качает”, — сообщила я. “Меня тоже”, — признался ты. Значит, и ты болен. И тут нас обоих сильно качнуло. Мы глянули в окно и увидели за окном воду. Господи, да мы ж в плавучей гостинице, под нами плещется Северная Двина — вот нас и качает. Слава Богу, мы здоровы и завтра поплывём дальше, к самому Белому морю.

“Пароход, он белеет на просторе — пароход”. На просторе белел целый теплоход — огромный и величественный. К тому же полупустой. Пассажиров — раз, два и обчёлся. Мы облазали его сверху донизу. Впрочем, плавание на теплоходе помню смутно. Зато во всех подробностях помню спуск по трапу в карбас (так местные называли баркас), который подплыл к теплоходу, чтоб забрать пассажиров. В тот день штормило. Мы долго следили с палубы, как карбас то исчезал в волнах, то появлялся. Наконец он остановился (если считать остановкой постоянную болтанку), с теплохода спустили трап и объявили, что можно выходить. Трап мотало во все стороны. Единственно куда он не попадал, это в карбас. Его держали сверху, ловили снизу, но волны и ветер делали с ним, что хотели. Тот самый весёлый ветер, который пропел нам песню, позвав в дорогу. Что ж, спускаться, так спускаться. Только страх мог заставить меня ринуться вперёд и ступить на трап первой. Хоть в воду, хоть в лодку, но лишь бы поскорее. Ждать не было сил. Волны шумели, люди кричали, трап мотало, кто-то протягивал мне руку, за которую я уцепилась, плохо понимая, что происходит. Всё. Вроде бы я в лодке. “Садись, садись”, — кричали мне, указывая на скамейку, но я плюхнулась на дно карбаса. Чем ниже, тем лучше — не видно волн. Если я была первой, то ты шёл последним, пропустив впереди себя всех, кому не терпелось попасть в лодку. Наконец несколькими рывками завели мотор и поплыли к берегу. Теплоход проводил нас низким прощальным гудком. Однако до берега мы не доплыли — был отлив. Мужчины вынесли на берег детей и женщин. “Здесь есть опасные места, — говорили нам, — после отлива песок вязкий. Засосать может”. — “А как узнать, где вязко?” — “Да разве объяснишь? Мы-то знаем, чутьё у нас. И то, бывает, попадаемся”.

Посёлок, в который мы прибыли, назывался Майда. В Койду мы приехали позже. Наши попутчики пригласили нас к себе на ночёвку. Угощали рыбой — варёной, жареной, солёной, в том числе и сёмгой, которую, как нам объяснили, ловить после испытаний на Новой Земле было строго запрещено. Ели все из одной миски руками. Постелили нам на печке, но не спалось. Мешали свет и духота. На следующий день нас отвели к старикам, у которых была пустая комната на втором этаже. Оттуда открывался дивный вид: мшистое поле да небо. И больше ничего. “На приполярном белом свете / Белы ночами кочки мхов. / Опять не сплю до самых третьих / Горластых самых петухов…”/ Стойкое романтическое настроение диктовало множество стихотворных строк. Завидую самой себе: как дышалось, как писалось, как не спалось! Не так, как сейчас — тяжело и безрадостно, — а совсем по-другому — легко и тревожно, в ожидании стихов и всяческой новизны. Новизна была всюду. Завтра за морошкой идём с двумя бабулями. “Ходи, девка, ходи”, — звали они нас, когда мы отставали. К мужику, старухе, ребенку — ко всем здесь обращались “девка”. “Ходи, девка, поспевай”. С кочки на кочку, с кочки на кочку и полная банка морошки — “…И перед нею на колени / В тепло и влагу мшистых кочек. / Да будет на зиму варенье, / Чтоб коротать длинноты ночи”. “КушайТЕ, — угощали нас всюду, — кушайТЕ”, — говорили с ударением на последнем слоге. И подставляли рыбу, варенец с коричневой пенкой, морошку или сваренную в печи рассыпчатую кашу. В соседней деревне Жуковка жили всего две старухи. Одной дома не было, а другая пригласила нас в избу и, приподняв кружевную покрышку, долго демонстрировала все свои перины да одеяла. И того и другого было в избытке. Вдоволь нахваставшись, она позвала нас к столу, налила чаю и, приговаривая певучее “кушайТЕ”, смотрела, как мы прихлёбываем пустой чай.

“Море смеялось”, — писал классик. У него смеялось море Чёрное, а у нас Белое. Положишь на песок свои вещи, пойдёшь плавать, оглянешься, а на берегу нет ничего. Куда всё подевалось? Да вон оно, плывёт. Вон полотенце, вон одёжки. Вода пришла. Здесь ведь приливы и отливы. Забыла разве? Беги, лови своё добро.

Когда это было — в первое наше северное путешествие или во второе, — не помню. Да и неважно. Помню, что долго шла по пустынному берегу и вдруг увидела влажное бревно с вырезанными на нём тремя буквами. Нет, не с теми, о которых вы подумали. На бревне аршинными буквами было вырезано слово “РАЙ”. Да, это был рай. Особенно для тех, кто приехал в самое светлое время года, чтоб, побродив да поглядев, в то же светлое время и уехать. Правда, уехать оказалось не так-то просто. У моря погоды, а значит, и теплохода пришлось ждать трое суток. Но что за беда? Спешить было некуда. Мы даже решили на обратном пути попробовать наняться на работу. Нам посоветовали добраться до поселка Каменка в устье реки Мезени, где есть большая лесобиржа и всегда нужны люди. Начальник долго обнюхивал наши паспорта, удивляясь тому, что у нас чудные да к тому же разные фамилии, но на работу взял. Какую работу выполнял ты — не помню. Мне велели перетаскивать и складывать штабелями ровные дивно пахнущие свежей древесиной доски. Я работала на некоторой высоте. Что подо мной было? Возможно, всё те же доски. Помню, что однажды, задумавшись и заглядевшись на реку, я чуть не рухнула вниз. “Куда, девка!” — крикнули над ухом, хватая за плечо.

В самом деле, куда? Куда опять влечет нас неведомая сила? Dahin, dahin, туда… То в Башкирию, где столько земляники, что можно собирать её, лежа на животе и лениво переползая с места на место. То на Оку, где, заночевав в лесу, мы проснулись от истошного визга электрической пилы и дикого хруста. Оказалось, совсем рядом рухнуло огромное спиленное дерево. То в Эстонию, где, набредя на брошенный хутор, мы увидели в окно висящие на вешалке старые плащи, куртки, шапки и стоящие под ними отжившие свой срок сапоги и туфли. А может, хозяева ещё собирались за ними вернуться? Во всяком случае, дом был заперт, но сарай открыт, и дверь сарая тоскливо и жалобно скрипела. Ночью над нашей палаткой с диким граем летало вороньё, шумели на ветру деревья и безостановочно скрипели ворота сарая. Прислушиваясь к этим ночным звукам, я вспомнила брошенные в пустом доме вещи и поняла, что это привидения, которые, снявшись с места, бродят где-то рядом. Недаром всё вокруг шуршит, шелестит, шепчется и вздыхает. Не в силах выдержать охвативший меня ужас, я уже готова была разбудить тебя, как вдруг ты громко и с большим воодушевлением запел “Добровольческий марш” Петра Старчика на стихи Марины Цветаевой “И марш вперёд, уже трубят поход…”. Присмотревшись, я увидела, что ты крепко спишь и будить тебя не имеет смысла. Оставалось воспитывать волю и ждать утра.

Была ещё Волга, где вечерами так приятно наблюдать с высокого берега за разноцветными огнями проплывающих мимо катеров и так неприятно беседовать с подвыпившими парнями, которые, завидев костёр, непременно подходили и принимались весьма нагло разглядывать двух москвичей и особенно молодую москвичку, не то евреечку, не то армяночку.

А может, махнуть на Алтай? Но почему на Алтай? Ведь я боюсь высоты и не люблю горы. Решено: Алтай. Когда вся наша компания вышла из поезда Москва — Барнаул, лил дождь, который не прекращался целых две недели. Это было настоящее стихийное бедствие. Обезумевшие реки с диким грохотом несли свои мутные воды. Штампы, сплошные штампы. Ну как ещё описать бешеный Чулышман, над которым мы шли по склону холма. То есть шли все, кроме меня. Я ползла на полусогнутых. Кто-то нёс мой рюкзак, кто-то крепко держал за руку. Кто-то проводил со мной на ходу психотерапевтический сеанс. Спасибо всем, не давшим мне пропасть в трудную минуту. Однако алтайское путешествие почти целиком состояло из подобных минут. Разверзлись хляби земные и небесные. Вода была всюду — сверху и снизу. Горы походили на тучи, тучи на горы. Реку мы узнавали по грохоту. Однажды, подойдя к притоку Чулышмана, через который нам надлежало переправиться, мы увидели жуткую сцену: пастухи и присланный им в помощь милиционер пытались перегнать на другой берег стадо яков. Бедных животных, не желающих лезть в ревущие, клокочущие воды, загоняли туда силой. На них орали, их били кнутом, в них швыряли камни. Они пытались убежать, но их ловили и гнали в реку. До сих пор не могу забыть огромные полные тоски и ужаса глаза беспомощных яков, которых стремительно уносила река. Только у молодых и крепких хватало сил бороться со стихией. Остальные были обречены. Милиционер объяснил нам, что начальство, учтя обстоятельства, спустило им некую процентную норму. Так что потери запланированы.

Переправившись на другой берег, мы, конечно же, снова оказались под дождём и по щиколотку в воде. Хлюпая давно промокшими сапогами, добрели до одинокой избы и попросились погреться. Лучше бы мы этого не делали. Нет ничего хуже, чем после тепла и уюта, тарелки манной каши с малиновым вареньем и двух стаканов горячего чая снова влезать в мокрые сапоги и пускаться в путь, не сулящий радости. “А не рвануть ли нам во Фрунзе? — предложил кто-то из нашей команды. — Там, говорят, жара сорок градусов”. Прекрасная идея. Пожалуй, так мы и поступим. Хорошенького помаленечку. Но нам не удалось осуществить свой дерзкий план. Выйдя утром из палатки, мы чуть не упали от неожиданности: в чистом небе светило солнце. Это было 16-го августа, в твой день рождения. Мы развели гигантский костер, сварили огромную кастрюлю киселя из брикетов и подарили тебе букет полевых цветов. Нет ничего глупее, чем дарить цветы в чистом поле. Но что поделаешь, если ничего, кроме бутылки вина, у нас для подарка не было.

Именинное настроение, возникшее по причине хорошей погоды и твоего дня рождения, не покидало нас ни на следующий день, ни через день. Оно не покинуло бы нас и дальше, если бы не случайно подслушанный на почте междугородний разговор с Москвой. Почта находилась в живописном окружённом горами посёлке, куда мы зашли, чтоб пополнить свои запасы и отправить весточки в Москву. Выглядела почта совсем по-домашнему — светёлка с чисто вымытыми полами и тюлевыми занавесками на окнах. Переступив порог, мы увидели румяную девушку, которая выполняла все функции сразу: продавала почтовые принадлежности, принимала телеграммы и служила телефонисткой. Мы попытались купить у неё открытки, но поняли, что она нас в упор не видит, прислушиваясь к хриплому мужскому голосу, доносившемуся из телефонной будки. Оглянувшись, мы увидели молодых ребят, с которыми три недели назад садились в поезд Москва — Барнаул. Тогда их было пятеро. Сейчас трое. Двое, как мы поняли из телефонного разговора, утонули, когда перевернулся плот, на котором они пытались сплавиться по бешеному Чулышману. Об этом сбивчиво, с дрожью в голосе говорил кому-то (родителям погибших? Своим близким? Друзьям?) низкорослый паренёк — тот, что тогда на платформе поразил меня своей причудливой тирольского вида шляпой с пером. Серые, осунувшиеся, заросшие густой щетиной лица ребят, их воспалённо-красные глаза и страшная новость, которую выкрикивал по телефону один из них, абсолютно не вязались с безмятежно ясным днём, тишиной посёлка и тюлевыми занавесками на окнах. Прислушиваясь к разговору, я снова вспомнила ревущую реку и полные тоски глаза гибнущих яков.

Снова туман. Но уже не мещёрский, а соловецкий. Он настиг нас на реке на полпути к Анзерам — заповедному острову, куда диких туристов старались не пускать. В обход всех правил нам удалось договориться с местными рыбаками, чтоб они ночью перевезли нас — человек пятнадцать дикарей — на остров в своей моторке. Мужики были в сильном подпитии, но трезвых не нашлось. К тому же путь предстоял недолгий и хорошо им знакомый. Однако на середине пути случилось непредвиденное: на море спустился туман да к тому же заглох мотор. “Всё. Приехали”, — сообщил один из наших проводников в наступившей тишине. “А бензин?” — поинтересовался кто-то. “Нет бензина. Не взяли”. — “Что же делать?” — “Что делать — грести. Но теперь дольше будет”. Рыбаки налегли на вёсла. “Давай, молодёжь, запевай, а то больно тихо стало”. Кто-то из пассажиров затянул “Дубинушку”. Но набиравшая силу песня была прервана лаконичным и уже знакомым: “Всё. Приехали”. — “А теперь что?” — “Как что — туман. Суши вёсла. Всё равно ни хера не видно”. Мужики завели между собой тихую ленивую беседу: “Вот так Федора прошлый год унесло, помнишь?” — “Ага”. — “Тоже туман накрыл, и всё. Вроде близко, а ни х.. не видать”. — “А ракетница?” — спросил один. “Что — ракетница? Может, забыл, а может, отсырела”, — отозвался другой. “А мы взяли?” — “Я не брал. А ты?” — “Да на кой она мне. Я её отродясь не беру”. Мы напряжённо прислушивались к беседе. “Что теперь будет?” — робко спросил кто-то из пассажиров. “Что будет? Унесёт в открытое море и с концами”. — “Как это — с концами?” — переспросила я, вцепившись в скамейку. “Ну, может, о валуны разобьёт. Здесь же валуны кругом — не подберёшься. Есть только одно место, где подплыть можно. Да поди — найди его в тумане. Вот прошлый год Федька…”. Меня била мелкая дрожь. И куда нас, дураков, занесло? Дома сын маленький. Разве мы имеем право пропасть в открытом море или разбиться о валуны? “Есть у кого-нибудь поблизости карта?” — спросил ты. Нашли карту и компас. Ты сел за руль, кто-то взялся за весла, и лодка поплыла в неизвестность. “Господи, наставь на путь истинный, помоги нам выбраться. Я больше никогда…”, — мысленно молилась я, не зная, что пообещать. И вдруг резкий толчок. У меня упало сердце. Но, увидев просветленные лица проводников, я мгновенно поняла — остров. Вот когда до меня дошёл истинный смысл ликующего вопля мореплавателей, о которых я так любила читать в детстве: “ЗЕМЛЯ-Я-Я!”. “Земля, земля”, — твердила я, ступая на скользкие мшистые камни. Сам остров, прогулки по нему, скит, путь обратно — всё сегодня покрыто туманом. Зато я с редкой ясностью помню туман, закрывший от нас Анзеры, бессрочное пребывание в лодке с заглохшим мотором, пугающую тишину, эсхатологическую беседу пьяненьких мужичков, свой ужас, надежду, молитву и наконец внезапный толчок и береговые камни, которые хотелось целовать и поливать счастливыми слезами.

Куда теперь? Пожалуй, в Закарпатье. Ведь именно там я испытала особенно острое чувство восторга от пребывания в новых, доселе неведомых краях, казавшихся нам почти заграницей: шикарный, хоть и не очень ухоженный Львов, напоминающий старого, обнищавшего, но всё ещё гордого аристократа; тесные, средневековые, весьма живописные, игрушечные города Мукачев, Ужгород, Хуст; окруженная зелёными горами турбаза в Ясенях, где весёлый инструктор каждое утро будил постояльцев одной и той же песней: “Ой, Маричка, чичери, чичери, чичери, расчеши мя кучери, кучери, кучери…”. Но главное горы, которые, в отличие от суровых и сумрачных алтайских, ласкали взгляд зелёными склонами, ублажали слух звуками пастушьей длиннющей трубы марицы и перезвоном овечьих колокольчиков, угощали белым и нежным овечьим сыром, звали остаться, рухнуть в траву и всё забыть. Правда, не всегда они были столь уж гостеприимны. Однажды мы долго не могли выбраться из зарослей колючего, исколовшего нам ноги можжевельника, встречи с которым я тем не менее была очень рада, поскольку незадолго перед этим впервые прочла строки Заболоцкого: “Можжевеловый куст, можжевеловый куст,/ Остывающий лепет изменчивых уст,/ Лёгкий лепет, едва отдающий смолой,/ Проколовший меня смертоносной иглой!” Цитируя эту строфу, я тотчас же вспомнила строки другого поэта: “Пой о том, как ты земную / Боль, и соль, и желчь пила, / Как входила в плоть живую/ Смертоносная игла”. Почему — игла, да еще смертоносная? Потому, наверное, что поэт жаждет остроты чувств, предельного, даже запредельного их проявления. А запредельное всегда за пределами жизни. Ведь недаром говорят: “умереть от счастья, умирать со смеху, устать смертельно”. Не смертоносная игла страшит поэта, а её отсутствие. Нечувствительность, тупое безразличие — вот, где таится погибель его. “Ты ни холоден, ни горяч; о, если бы ты был холоден или горяч! Но как ты тёпл, а не горяч и не холоден, то извергну тебя из уст Моих”, — сказано в Библии.

Перемещаясь в пространстве, мы неизбежно перемещаемся во времени. И со временем теряем охоту перемещаться в пространстве, поскольку внешние перемены сулят новизну лишь до тех пор, пока её сулит странствие по ВНУТРЕННЕЙ территории, пока внутри тебя остаётся неисследованное пространство, некая целина, которую тебе ещё предстоит возделать. Едва ты теряешь это чувство, никакой ветер дальних странствий тебе не поможет и покажется, что “Всё туман. Бреду в тумане я / Скуки и непонимания”. Это уже не мещёрский туман и не соловецкий, обещающий просвет и ясность, а совсем другой — тяжкий и бессрочный. И ветер не столько поёт, сколько воет по всем тем, кого он же и унёс невесть куда. Скорее всего туда, где протекает Лета с вечно стелющимся над ней туманом.

“Мрачно, мрачно”, — как говорил один мой знакомый. Неужели всё это писалось ради столь безутешного вывода? Да нет. (Замечательный ответ, который, наверное, возможен только в русском языке; во всяком случае в английском существует либо yes, либо no). Писалось это, во-первых, по причине, сформулированной Маяковским: “Я в долгу перед бродвейской лампионией, перед вами — багдадские небеса,/ Перед Красной Армией, перед вишнями Японии,/ Перед всем, про что не успел написать”. А во-вторых, потому что, пока пишу, внутри меня звучит “надежды маленький оркестрик”, исполняющий некую еле слышную мелодию под условным названием “Ещё не вечер”. Вот так топчешься-топчешься на давно опостылевшем пятачке, в который превратилось твоё внутреннее пространство, и вдруг… резкий толчок и ликующий крик (чей? Мой, наверное, а то чей же?): “Земля”. И не просто земля, а “Supernova. Terra incognita”. Господи, прости мне эту корысть и помоги, если можешь.

Лето 1999

----------------------
«Правозащитник и поэт», «Новый берег», № 60, дек. 2017
http://magazines.russ.ru/bereg/2017/60/pravozashitnik-i-poet.html
Сокр. Вариант: 18.12.2017, «Новая газета»:
https://www.novayagazeta.ru/articles/2017/12/18/74957-boris-altshuler-hotite-kogo-to-zaschitit-obraschaytes-v-kosmos

Следующий пост в четверг 16 августа 2018 г.

Суббота – новые стихи. Подборка в «Арионе».
Каникулы блога до 16.08.2018

***
Вон как легко дорожка вьётся,
А мне ходьба с трудом даётся,
А мне так трудно - просто жуть -
По ней дойти куда-нибудь.
Вон как легко июль сияет,
Как он легко цвета меняет,
А мне даётся всё трудней
Непостоянство пёстрых дней,
Всё тяжелей - их юркость, ловкость,
Их прыткость, расставанья лёгкость.

***
Я ничего не понимаю
И не пытаюсь понимать.
Проснувшись, взглядом обнимаю
Земную эту благодать,
Что на глазах моих творима
Из ничего, из ничего,
Из мига, мчащегося мимо,
Из трепетания его.

***
Влажный куст, шмеля гуденье -
Это всё мои владенья...
Куст жасмина, гуд шмеля.
Знать бы чьё это раденье,
Почему щадит земля
И никак меня не сбросит,
А, бывает, даже спросит,
Не терплю ли в чём-то крах.
А, бывает, даже носит
Как ребёнка, на руках.

***
Знаю, как стишки сложить,
Их слагаю поминутно,
Но не знаю абсолютно,
Как на белом свете жить,
Как попасть из яви в сон,
Как обратно в явь вернуться,
Как уйти - не оглянуться
На былого тихий стон.
Я ума не приложу,
Где ответ на то, на это,
И опять взамен ответа
Только рифму нахожу.

***
Я слов сегодня не ищу,
Я их на волю отпущу,
Я нынче брошу их на ветер.
Пусть погуляют по планете
На воле, в летнем отпуску.
Довольно утолять тоску
И что-то мнить, и что-то значить,
И на мои стишки батрачить,
И говорить, как на духу.
Пусть поиграют в чепуху,
В балду, в лото, во что угодно.
Гуляй же, слово, ты свободно.
А надоест тебе играть,
Ты знаешь, где моя тетрадь,
Умеешь, подравняв носочки,
Стоять в строю. Вернее, в строчке.

***
Столь обычная на вид
Неприметная картинка:
Меж стволами паутинка,
К паутинке лист прибит,
Лист пожухлый, что слетел
В час урочный с дальней ветки.
Но ему подарок редкий
Случай сделать захотел,
И, не дав ему пропасть,
Подарил подобье крова,
Будто он всего живого
Неотъемлемая часть.
Вдруг грядущее таит
И для нас чудес крупицы,
Вдруг нам тоже зацепиться
Хоть за что-то предстоит:
Хоть за воздух, что дрожит,
Хоть за время, что бежит.

***
Я не сама. Я всё списала
У ветки, что с куста свисала.
А эти росные слова
Прошелестела мне трава,
Которую ветра трепали.
А как те щебеты попали
В мой стих, ума не приложу,
А фон, на коем вывожу
Строку, мне небо подсинило.
Я ничего не сочинила,
Не наплела, не наврала, -
Я просто с миру собрала
По драгоценной пёстрой нитке,
Которых у него в избытке.

***
Да и разбитое корыто
Нельзя считать предметом быта.
Оно отнюдь не просто так,
А некий судьбоносный знак.
И не провал, и не фиаско,
Не крах, не срыв - судьбы подсказка,
И даже сказка, где оно
С волшебной рыбкой заодно.

***
Мне бы с собой договориться, -
Чего бояться, с чем мириться,
Чего на дух не выносить,
Чего у Господа просить,
Когда пожить плакучей ивой,
Когда считать себя счастливой.

***
Я боюсь, что утратят ко мне интерес
Все вокруг, начиная с далёких небес,
Что и сад на меня поглядит безучастно,
Потому что всё-всё про меня ему ясно,
И утратит ко мне интерес тишина,
И я буду вниманья её лишена,
Равнодушно промчат мимо окон мгновенья,
Потому что не ждут от меня откровенья.
Я боюсь, что однажды средь ночи иль дня
Жизнь пройдёт себе мимо, устав от меня.
И не я от неё, а она так устанет
От меня, что меня замечать перестанет.

----------------------------------
***
«Арион», № 2, 2018 – новые стихи
http://magazines.russ.ru/arion/2018/2/larisa-miller.html

***
Друзья, у блога «Стихи гуськом» летние каникулы.
Следующий пост в четверг 16 августа 2018 г.
Л.М.

(no subject)

Суббота: новые стихи.
К юбилею Татяны Александровены Правдиной-Гердт

***
Я встречу день, пока не встреченный,
Никем не встреченный пока,
В его предел, едва намеченный,
Уже поплыли облака.
Коль нам позволит мироздание,
Коль не случится ничего,
Коль не отменится свидание,
Вот-вот увижу я его.
И будет он весь в белом, новеньком,
Во всём прозрачном, как слеза.
Ведь жить нельзя на всём готовеньком,
И мы, не зная ни аза,
Начнём очаг усердно складывать
И тропы разные торить,
Чтоб было, чем друг друга радовать
И чем друг друга одарить.

***
Люблю весну за глупый лепет
Ручья, где мой кораблик плыл
Бог весть когда. Люблю за трепет
Души, листвы и птичьих крыл,
Люблю её за упованье
Невесть на что, за пир тщеты,
За чаянье, за убыванье
Ночной кромешной темноты.

***
Все эти птички - баловство,
Их дивный способ - жить мелькая,
Всех этих бликов колдовство -
Всё баловство. Жизнь не такая.
Она отнюдь не из сквозной,
Не из ажурной, лёгкой ткани,
А из шершавости одной,
Что задевает, больно раня.
Все эти птички, боже мой...
Но без любезных небосводу
Лучей и птичек, путь земной
Мы не осилили бы сроду.

***
Хорошо бы застрять на одной стихотворной строке,
Хорошо бы застрять на какой-нибудь дивной странице,
В них утонув, наконец разглядеть, что творится
В их сердцевине, а не где-то там, вдалеке.
Хорошо б, упросив не спешить, не бежать, не летать,
Не мельтешить пёстрых мигов летучее племя,
Вдруг обрести, потеряв хоть ненАдолго время,
Нечто такое, про что говорят "благодать".

***
Какой нарядный нынче день!
А мне о тряпках думать лень,
Не наряжаюсь.
Надела нечто набекрень
И отражаюсь
В весёлых лужах и ручьях,
И дух не только не зачах, -
Он воскресает,
И свет в лазоревых очах
Не угасает,
И дней весенних вязкий мёд,
Сердец растапливая лёд,
На землю льётся…
Не говори, что всё пройдёт
И не вернётся.

***
Я ещё не освоилась здесь.
Как здесь жить, мне пока непонятно.
Объясняли, но как-то невнятно.
Инструктаж поняла, но не весь.
И, проснувшись, я, прежде чем встать,
Обвожу недоверчивым взглядом
Мир, в котором всё близко, всё рядом:
Ад немыслимый и благодать.

***
Зачем нам думать, чем заняться,
Коль наше дело - с места сняться?
Коль наше дело - лень, не лень -
Переместиться в новый день,
В грядущий день переместиться,
И в нём удачно разместиться,
Свои вещички разложить
И хоть немного в нём пожить,
Чтоб утром снова сняться с места -
Слететь с шестка, сойти с насеста,
И в дне, в котором не бывал,
Устроить наново привал.
А что за день - прозрачный, мрачный -
Неважно. Коль уклад бивачный,
То мы должны из года в год
К любому дню искать подход,
Чтоб новый день - пришелец некий -
Решил, что все мы здесь навеки,
И чтобы день очередной
Нам, хоть на миг, но стал родной.

***
Всё только повод для стихов:
Разлука - повод, встреча - повод,
Ворона, севшая на провод,
И чаща буйных лопухов,
Всё повод: лето и зима,
И день, и ночь, и жизнь сама.

------------------------------------------

9 мая в Центральном доме литераторов в Москве друзья торжественно отметили юбилей Татяны Александровны Правдиной-Гердт, которая сказала, что самый счастливый в ее жизни день – это 9 мая 1945 года: «Мне 17, мой день рождения и Победа!». Ниже стихи, которые я ей презентовала.

Дорогой Татьяне Александровне
в День Юбилея
9 мая 2018 года
Лариса Миллер

* * *
Сил осталось – ноль,
всё ушло в песок,
И кочует боль
из виска в висок…
Всё ушло в песок
золотой речной
Или стало в срок
лишь золой печной.
Но не всё ль равно
что куда ушло,
Коль не жжёт давно
то, что прежде жгло.
Путь закрыт назад,
и потерян ключ,
И горит закат,
я иду на луч,
И другого нет
У меня пути,
кроме как на свет
до конца идти.

***
Кто музыку такую сочинил,
Тот знает то, чего никто не знает:
Куда уходит день, когда он тает,
Кто этот зимний вечер засинил,
И почему горят через один
Все фонари. И почему на свете
Живут одни лишь маленькие дети -
Те - с чёлочкой, те - в облаке седин.

***
Надо насмерть стоять.
Вот мы так и стоим.
И сегодня опять
Этим делом своим
Занялись мы, едва
На земле рассвело.
Ясно, как дважды два,
Что нас всех бы смело,
Если б мы, выползая на свет из ночи,
Не твердили б себе: "Хлопочи, хлопочи".
Даже если все хлопоты блажь, миражи,
Всё равно хлопочи, спинку ровно держи.

(no subject)

Сегодня День Рождения моего мужа Бориса Альтшулера. Но замечателен он не только тем, что мы вместе уже 55 лет, а много чем ещё. Перечислять не буду. Кое-что об этом в моем интервью в Лондоне 2013 года, которое Боря недавно перевел на русский - прилагаю. И как всегда - стихи.

***
Не ведаю – к счастью ли это, к несчастью,
Но стал ты моей неотъемлемой частью.
В чём счастье? Да в том, что люблю и любима,
Несчастье же в том, что вдвойне уязвима.

***
Так охота остаться в живых,
Чтобы жить среди струй дождевых,
Средь теней и средь солнечных пятен,
Средь деревьев, чей шёпот невнятен.
Так охота остаться живой,
Слышать голос единственный твой
И легко на него откликаться
И в ладони твои утыкаться.

ПРИЛОЖЕНИЕ

«Слово – огонь, не спаливший бумаги»
Интервью Ларисы Миллер (ЛМ) Руфь О'Каллаган (Руфь)
Лондон, 2013.

Руфь:
Вы выросли в послевоенной Москве. Не могли бы Вы описать свое детство и юность в ту очень суровую эпоху.

ЛМ:
Основное мое ощущение того времени – это острое чувство счастья. По крайней мере, я могу сказать это о моем детстве, о первых десяти годах моей жизни. Мой отец погиб на войне в 1942 году, когда мне было всего два года, а в 1951 году моя мама снова вышла замуж. Моя жизнь радикально изменилась, это был конец моего детства. Думаю, что у всех подростков всегда есть в этом возрасте проблемы с их внутренним миром и окружающей средой, хотя, конечно, такое резкое изменение этой самой «среды», как случилось со мной, - дело не частое, и я никому этого не пожелаю. Но вот в раннем детстве, несмотря на все прелести того, что вы называете «суровой эпохой», мне вспоминается именно это – ощущение счастья. Я подробно рассказываю об этом в своей повести «Большая Полянка» (английский перевод: “Dim and Distant Days”, Trans. By Kathleen Cook and Natalie Roy, Glas, 2000).

Руфь:
В сборнике «У вечности в гостях» (двуязычный сборник стихов “Guests of Eternity”, Trans. by Richard McKane, ARC Publ., 2008) ваши стихотворения охватывают четыре десятилетия, начиная с 1960-х годов… Принято считать, что во второй половине 50-х и в 60-е годы при Хрущеве была «оттепель», уменьшение цензуры. Каков Ваш опыт в связи с этим?

ЛМ:
Да, в 1950-х годах была «оттепель» - после смерти Сталина в 1953 году и особенно после XX Съезда в мае 1956 года, где Хрущев разоблачил «культ личности» Сталина и впервые сказал о репрессиях. Но довольно быстро Хрущев начал «закручивать гайки», и этот процесс продолжался и после его отстранения в октябре 1964 года. Это было время, когда я начала писать стихи, так что какие-то перемены в давлении цензуры до этого времени я почувствовать никак не могла. А потом уже ощущала это давление в полной мере.

Мой первый сборник стихов «Безымянный день» я сдала в издательство в 1971 году, вышел он только в 1977 году и в сильно сокращенном виде. И, как выяснилось после его выхода в свет, продажа его в Москве была запрещена – его можно было купить где угодно, но только не в столице. Тогда я собрала 26 стихотворений, не прошедших издательскую цензуру, и сделала самиздатское «Дополнение к сборнику «Безымянный день»». Оно тогда широко распространялось по каналам самиздата в сотнях машинописных экземплярах. Позже я встретила немало людей, которые знали мое имя из этого «Дополнения». Сегодня его можно прочитать на моем сайте в том виде, как это выглядело тогда - http://larisamiller.ru/dopbd.html

Руфь:
Первые стихи сборника «У вечности в гостях», написанные в 1960-х и 70-х годах, откровенно политизированы, критикуют советский режим, чистки и пытки. В течение этих десятилетий Вы были преподавателем английского языка - Вы когда-нибудь предлагали своим ученикам писать? Вы когда-нибудь пытались опубликовать стихи? Если нет, была ли еще одна цель в их написании?

ЛМ:
Мои ученики не знали, что я пишу стихи, я избегала личных отношений на работе. Что касается моих попыток опубликовать эти стихи, я первоначально включила их в свою книгу и передала рукопись в издательство. Редактор был хорошим человеком, он их мне свернул и сказал: «Спасибо за доверие», он понимал, что они в любом случае не прошли бы цензуру. А также он вынул стихи со словом «Бог» - это тоже было тогда непроходное.
Вот эти 26 стихов и вошли в то самиздатское «Дополнение», о котором я уже говорила.

Руфь:
Какое влияние оказывала политическая деятельность ваша и вашего мужа на ваши стихи и на Вашу повседневную жизнь?

ЛМ:
Я никогда не занималась какой-либо политической или общественной деятельностью. Я думаю, что мой муж тоже возражал бы против термина «политическая деятельность», потому что он не считает помощь людям, деятельность по защите прав человека политической. И я с ним тут полностью согласна.

Но, конечно, тот факт, что наша семья долгое время находилась в эпицентре этих бурных событий, не мог не повлиять и на мои стихи и на нашу повседневную жизнь. Я не имею в виду только неприятности и угрозы. Просто во всей этой гнетущей обстановке мы старались жить так, как будто этого нет, т.е. как свободные люди. Например, когда в 1971 году наши близкие друзья подали на выезд в Израиль, а после 2 лет мучительной борьбы эмигрировали, мы все эти годы и до их отъезда и потом продолжали с ними общаться, после эмиграции по телефону и по почте. Многие тогда боялись поддерживать такие отношения и вычеркивали подавантов-эмигрантов из своей жизни.

Руфь:
Не могли бы вы рассказать о «неприятностях и угрозах» и о причине того, что Бориса чуть было не арестовали. Но если Вам трудно об этом говорить, то, пожалуйста, проигнорируйте этот мой вопрос и простите меня.

ЛМ:
Слава богу, Боря избежал ареста. Однако, будучи кандидатом физико-математических наук, он был вынужден пять лет работать дворником, в 1982-87 годах. Но он оставался с нами, дома со мной и детьми, и это счастье. А когда в декабре 1986 года Горбачев вернул Сахарова из ссылки, Андрей Дмитриевич настоял, чтобы Бориса Альтшулера взяли на работу в ту же лабораторию, где работал Сахаров в Отделе теоретической физики в Физическом институте Академии наук, где он работает и по сей день.

Боря активно участвовал в правозащитной деятельности в СССР в 1970-е, 80-е годы. Его заявления в защиту арестованных товарищей транслировались «вражескими» радиостанциями. Он много помогал Андрею Сахарову и его жене Елене Боннэр во время ссылки Сахарова в 1980-86 годах. И как-то это долго нам сходило с рук. Пока в феврале 1982 года не начались те самые неприятности. Вначале сотрудники КГБ неожиданно пришли в детский сад на работу к моей маме. Как они пояснили, чтобы предупредить ее о подрывной деятельности ее зятя (она была ужасно напугана), а в начале марта меня вызвали в главный офис КГБ, где мне угрожали. Они показали толстую папку «антисоветских», как они выразились, заявлений Бориса и сказали, что он должен прекратить свою подрывную деятельность. «Иначе ваш муж 10-15 лет не увидит своих детей», - пояснили они. Они потребовали, чтобы он прекратил общаться «вы знаете с кем» (интересно, что фамилии Сахаров, Боннэр они ни разу не произнесли). Через две недели они вызвали самого Бориса и повторили свои угрозы и требования.

И в этой критической ситуации спасительной оказалась помощь наших друзей - физиков, которые, как я говорила, еще в 1973 году эмигрировали в Израиль и в США. Это Павел Василевский, Дима Рогинский, Лева Левитин и другие. Они смогли организовать широкую кампанию «в защиту»: 300 американских университетов обратились к властям СССР «в защиту Бориса Альтшулера». Были организованы призывы от Национальной либеральной партии Германии, от сенатора Эдварда Кеннеди. Также Чак Грессли, сенатор от штата Айова, направил такую телеграмму на имя тогдашнего Председателя КГБ СССР: «Уважаемый господин Чебриков, я слышал, что у вас преследуют физика Бориса Альтшулера. Прошу Вас принять к сведению, что в моем штате Айова производится 80% той сои, которую СССР закупает в США» (тогда мы об этом не знали, друзья дали нам копию этой телеграммы позже, когда началась перестройка, и мы посетили их за рубежом). Многие западные ученые также обратились к советским властям в защиту Бориса.

В результате мы были спасены. Но тогда Борю уволили с преподавательской работы, а потом стали угрожать уголовным преследование «за тунеядство». Вот тогда он и устроился дворником недалеко от дома, что было совсем неплохо. Работа занимала не более 2 часов в день, с зарплатой не меньше той, что Боря потом получал в Академии наук. Наши два сына помогали ему чистить тротуары от снега после зимних метелей. Но различные «приключения» продолжались, как, например, девятичасовой обыск в нашей квартире в ноябре 1983 года (я описала это в своих воспоминаниях).

Руфь:
В какой мере поэзия может влиять на политические перемены?

ЛМ:
Когда в начале XIX века Александр Пушкин писал: «Мы добрых граждан позабавим / И у позорного столпа / Кишкой последнего попа / Последнего царя удавим», - это вряд ли стало причиной революции, которая произошла 100 лет спустя в 1917 году, хотя революция буквально сделала именно то, о чем писал Пушкин. Но с другой стороны, еще один великий русский поэт Федор Тютчев сказал: «Нам не дано предугадать, как слово наше отзовется ...»

Руфь:
Правда ли, что распад СССР почти 20 лет назад принес большую свободу писателям? Были ли писатели / поэты, которые все еще были готовы служить рупором государства?

ЛМ:
Да, конечно, после начала перестройки в СССР в конце 1980-х цензура была фактически отменена. В 1992 году у меня в издательстве «Терра» вышел большой сборник «Стихи и проза», содержание которого я ни с кем не согласовывала. Об этом раньше нельзя было даже мечтать. В 1996-98 годах издательство «Глас» выпустило три моих книги, а в 2000 году оно же издало книгу автобиографической прозы в переводе на английский «Dim and Distant Days», о которой я говорил выше. Всего после начала перестройки на сегодня, т.е. к 2013 году, у меня вышли 19 бесцензурных книг стихов и прозы. Это было бы немыслимо в советские времена.

Всегда есть писатели, которые охотно становятся рупором для государства, но в 1990-е годы у нас не было государства, о котором можно было бы говорить.

Руфь:
Какие изменения принесло русским писателям первое десятилетие нового тысячелетия? Есть ли диалог с писателями / поэтами из соседних стран и / или с Западом? И есть ли еще такая же настоятельная необходимость в политической поэзии?

ЛМ:
Все преимущества и недостатки 1990-х годов все еще существуют в России 21-го века. Конечно, отсутствие цензуры является преимуществом, но глобальной трудностью являются дороговизна издаваемых книг и фактическое отсутствие системы их распространения по всей стране. Издается много книг, в том числе очень хороших, но их можно купить только в Москве и Санкт-Петербурге. Основная масса населения нашей огромной страны, которая раньше славилась своими читателями, теперь практически исключена из культурного процесса. Это большая проблема. Люди вынуждены потреблять то, что они видят по телевидению, а это очень агрессивная антикультура. Однако Интернет принес новую реальность и вселяет надежду. Я почувствовала это, когда два года назад начала вести свой ежедневный блог «Стихи гуськом» в Живом журнале и на Фейсбуке. И я не перестаю радоваться и удивляться тому интересу, который это вызывает у читателей: статистика Живого журнала говорит о 500-800 читателях тех 1-2 стихотворений, которые я размещаю в блоге по утрам каждый день.

Я мало знаю о культурных контактах с другими странами, но уверена, что они существуют. Но я знаю, что российское государство не очень дружит со мной лично - так же, как это было во времена СССР. Я это знаю, потому что Федеральное агентство по печати и массовым коммуникациям систематически вычеркивает мое имя из списков российских делегатов на международные книжные ярмарки. Самое шокирующее событие было весной 2012 года, когда по предложению издательства ARC Publ. Британский Совет как соорганизатор Лондонской книжной ярмарки включил меня (как автора недавно опубликованной книги «У вечности в гостях») в предлагаемый Список участников ярмарки. Как они были поражены, когда московские соорганизаторы, т.е. указанное Агентство по печати, вычеркнули мое имя из числа участников этой Книжной ярмарки. И это не единственный случай.

Что касается «политической поэзии», то ведь исторически это получается само собой в условиях тоталитарного государства, такого, как царский режим или СССР. В 1990-е годы вся страна находилась в состоянии безвластия и криминального хаоса, и поэты просто понятия не имели, против какой власти протестовать. Но, возможно, в XXI веке ситуация постепенно возвращается к хорошо знакомым временам. В любом случае мне было приятно узнать от моих друзей, что плакаты с некоторыми моими стихами были замечены на демонстрациях оппозиции в 2012 году и в январе 2013 года.

Руфь:
Каков по Вашему мнению общественный статус поэта - традиционно, а также в современной России?

ЛМ:
О поведении поэта в обществе наиболее точно сказал все тот же Пушкин: «Ты царь, живи один».

Руфь:
Ваша поэзия, по-видимому, обусловлена как общественно-политическими, так и духовными потребностями. Каким образом эти силы конфликтуют или дополняют друг друга?

ЛМ:
Моя поэзия никогда не подчинялась никаким политическим требованиям, а только духовным. Я пишу только о вещах, которые близки мне. И поскольку наша политика часто вмешивается в нашу жизнь грубо и агрессивно, эта тема также беспокоит меня и побуждает меня писать об этом.

Руфь:
Не могли бы вы привести пример такого грубого агрессивного вторжения, результатом которого стало конкретное стихотворение.

ЛМ:
Это произошло 15 сентября 1976 года, когда мы стали свидетелями ареста и насильственной госпитализации в психиатрическую больницу нашего друга композитора и певца Петра Старчика. В тот день мы (я, Боря, его брат Алик, а также жена и двое детей Старчика) поехали на машине Алика смотреть картины друга-художника. Петя попросил нас заехать ненадолго в наше общее отделение милиции, потому что накануне он получил туда повестку. И там произошла эта ужасная трагедия. Его там ждали агенты КГБ и скорая помощь для отправки в психбольницу. Единственная его «вина» - это еженедельные домашние концерты, на которые собиралось много народа. И, конечно, некоторые песни Старчика очень не нравились властям. Он исполнял песни на стихи Цветаевой, Мандельштама, поэтов ГУЛАГа – как сталинского, так и потом. Его не раз предупреждали, а он игнорировал их предупреждения и продолжал свои концерты. Вот его и забрали в психушку. «Карательная психиатрия» применялась тогда достаточно широко. И мы все знали, что его никогда не освободят из сумасшедшего дома. Это было действительно страшно. Петру дали возможность проститься с женой и детьми, а когда скорая помощь, куда его поместили, тронулась со двора, жена Пети попыталась за ней бежать. Как она кричала! Я слышу это даже сейчас, спустя 37 лет после того события. В эту ночь я написал стихотворение:

* * *
Погляди-ка, мой болезный,
Колыбель висит над бездной,
И качают все ветра
Люльку с ночи до утра.
И зачем, живя над краем,
Со своей судьбой играем,
И добротный строим дом,
И рожаем в доме том.
И цветет над легкой зыбкой
Материнская улыбка.
Сполз с поверхности земной
Край пеленки кружевной.

Однако тогда Петра Старчика удалось спасти. Боря написал обращение к президенту Франции Валери Жискар д'Эстену. Его подписали многие друзья. И тот факт, что в СССР человека арестовали «за исполнение песен в собственном доме», вызвал бурю протеста на Западе, и Петра через два месяца освободили. «Лечение», которому он подвергался, было фактически пыткой. Я пишу об этом подробнее в автобиографической прозе.

Еще один пример того, о чем вы спрашиваете, - это стихотворение «Благие вести у меня, / Есть у меня благие вести: / Ещё мы целы и на месте / К концу сбесившегося дня» (стр. 66-67 в сборнике «У вечности в гостях»). Оно было написано через несколько дней после задержания Сахарова и отправки его в ссылку в Горький. Это произошло 22 января 1980 года. Боря был очень близок к нему, и я действительно не знала, что может произойти на следующий день.

Руфь:
Для Вашей поэзии характерно сильное трансцендентное начало. Связано ли это с вашим еврейским происхождением, религиозностью, или же это находится за пределами какой-либо религиозной конфессии?

ЛМ:
Нет, это не связано с религией. Ни к какой религиозной конфессии я не принадлежу.

Руфь:
Тогда не могли ли бы Вы подробнее сказать об этом трансцендентном начале вашей поэзии. И привести несколько примеров.

ЛМ:
Во-первых, как это происходит со многими поэтами, меня часто посещает острое чувство, что не я пишу стихотворение, а кто-то мне диктует, а я просто записываю. Это ощущение трансцендентного, вероятно, является частью творческого процесса. Мне часто кажется, что я «говорю с Небесами», и это мой лучший собеседник. У меня много таких стихотворений, в том числе в книге «У вечности в гостях». Например, стихи «Казалось бы, всё мечено, опознано, открыто…» (стр. 43), «Шито белыми нитками наше житьё…» (стр. 45), «А вместо благодати – намёк на благодать…» (стр. 47), «Однажды выйти из судьбы» (стр. 69), «Ещё пролёт, ещё ступени…» (стр. 71), «А что там над нами в дали голубой…» (стр. 123), «Я опять за своё, а за чьё же, за чьё же?» (стр. 127).

Руфь:
Вашу поэзию отличает цельность. Что же является доминирующим фактором - духовное путешествие или что-то ещё?

ЛМ:
«Духовное путешествие» - хорошая формула для моей поэзии. Спасибо за это определение.

Руфь:
Какой смысл Вы вкладываете в определение «бессловесная поэзия»?

ЛМ:
Конечно, эта фраза – метафора. Её смысл становится ясен, если сравнивать конкретные стихи и конкретных авторов. Я написал эссе на эту тему: «О, если б без слова...». Некоторые авторы очень изощрённы и красноречивы, в то время как другие используют простой язык, оставляющий больше воздуха в стихах, когда интонация и музыка слов превращают стихотворение в поэзию. Такие «бессловесные» стихи больше напоминают поток воздуха, а не поток слов.

Руфь:
Насколько буквально следует понимать Вашу фразу «Слово условно, как поза и жест» (стихотворение «Слово – слеза, но без соли и влаги», 1985 г.). Означает ли это недоверие к слову, как инструменту коммуникации? И как это условное слово становится «огнём, не спалившим бумагу»?

ЛМ:
Слово, конечно, условно. Человек, который выучил наизусть словарь, по-прежнему не сможет адекватно общаться с помощью механически запомненных слов. Слово становится инструментом коммуникации и даже может стать поэзией только тогда, когда оно создает множественные ассоциации, то есть когда наше сознание, наше подсознание, наше воображение и наши эмоции участвуют в этом процессе.

Руфь:
В эссе «Homo Ludens» («Человек играющий») 1996 года Вы написали: «Самое сложное – поддерживать порядок на вверенной тебе территории – в собственной душе...». Не могли бы Вы рассказать об этом?

ЛМ:
Я считаю, что внутренние проблемы человека, проблемы его личности - самые важные. Вот почему говорят: «Можно быть свободным в тюрьме и не свободным на воле». В Библии сказано: «Царство Божие внутри нас».

Руфь:
Быть поэтом – это дар или бремя, или и то, и другое?

ЛМ:
И то и другое.

Руфь:
Не могли бы Вы уточнить, в каком смысле быть поэтом - это: а) дар б) бремя.

ЛМ:
Начиная с 16 и до 23 лет, когда я уже окончила Институт иностранных языков, стала работать преподавателем, вышла за Борю замуж (мы вместе уже 51 год) – все эти годы я жила в постоянном мучении. Я не могла понять зачем живу, с какой целью и очень от этого страдала. Мои мучения закончились, когда я стала писать стихи. В этом смысле поэзия - это, безусловно, дар, по крайней мере для меня.

Но нельзя же писать стихи все время. Более того, эйфория от удачного стихотворения быстро проходит: эта радость длится день-два. А потом начинают одолевать мрачные, удручающие мысли, что это может быть мое последнее стихотворение, и я никогда не смогу больше ничего написать. А потом снова Бог знает откуда появляются стихи, а потом опять эта жуткая депрессия. Вот такая поденная работа: я не могу не писать, но это тяжелая ноша.

Руфь:
Какие поэты повлияли на Вас и почему?

ЛМ:
В разные периоды моей жизни меня увлекали разные поэты. Я люблю многих из них по сей день. Но я не могу сказать, что кто-то из них повлиял на мою собственную поэзию. Что касается моей жизни, то для моего развития, для меня огромное значение имела многолетняя (1965-1989) дружба с Арсением Тарковским - знаменитым поэтом и отцом не менее знаменитого режиссера Андрея Тарковского.

Руфь:
Насколько сильна в России традиция женщин-поэтов, или же в целом сфера поэзии традиционно патриархальна? Тот факт, что Вы – женщина, как-то повлиял на Вашу поэтическую судьбу?

ЛМ:
Все-таки Ваш вопрос скорее относится к XIX веку и к более ранним эпохам, когда женщина считалась существом низшего порядка. Я никогда не чувствовала дискриминации по признаку пола.

Руфь:
Как Вы видите или каким вы хотели бы видеть развитие русской поэзии в следующем десятилетии?

ЛМ:
Я уверена, что в поэзии, как и в искусстве вообще, нет таких понятий, как прогресс и развитие. И тем более невозможно применять эти понятия на таких коротких промежутках времени, как десятилетие.

Руфь:
Есть ли другие вопросы и темы, которые Вы хотели бы прокомментировать?

ЛМ:
Я все еще нахожусь под сильным впечатлением от моих Поэтических чтений в Англии в конце 2008 года, когда в Лондоне были презентации сборника «У вечности в гостях», на Фестивале поэзии в сентябре 2009 года (King’s Lynn Poetry Festival), в Университете Сент-Эндрюс в Шотландии, а также на Поэтических чтениях, организованных издательством ARC Publ. в Хебден Бридж (Hebden Bridge) и в Манчестере. Меня особенно поразило, что мои стихи, которые часто называют «бессловесными» (мы обсуждали это выше), в английских переводах Ричарда МакКейна, очевидно «сделанных словами», вызывали сильную эмоциональную реакцию англоязычных слушателей и читателей, не знающих русского языка. Честно говоря, у меня нет этому объяснения, для меня это чудо. Мой муж даже написал об этом под заголовком «Загадка перевода: вопрос без ответа». Это размещено на моем веб-сайте: http://larisamiller.ru/pres_g_o_e.html

Руфь:
Спасибо.
---------------------------------
Руфь О'Каллаган (Ruth O'Callaghan), лауреат международных конкурсов поэзии, организатор трех регулярных Поэтических чтений в Лондоне, ее часто приглашают читать стихи в США и в других странах. Ее стихи, публиковавшиеся во многих сборниках и альманахах, были переведены на итальянский и румынский языки. Адвокат-консультант, интервьюер и рецензент конкурсов. Ее сборник “Where Acid Has Etched” (Bluechrome Publ.) был опубликован в июне 2007 года.

Пять стихотворений из двуязычного сборника
«У вечности в гостях» (Англия, ARC Publ. 2008)

* * *
Слово – слеза, но без соли и влаги.
Слово – огонь, не спаливший бумаги.
Слово условно, как поза и жест:
Любят и гибнут, не сдвинувшись с мест.
Слово надежды и слово угрозы
Точно скупые античные позы…
Дело зашло за порог болевой.
Вот и свидетельство боли живой:
Десять попарно рифмованных строчек
С нужным количеством пауз и точек.
1985

* * *
Между облаком и ямой,
Меж березой и осиной,
Между жизнью лучшей самой
И совсем невыносимой,
Под высоким небосводом
Непрестанные качели
Между босховским уродом
И весною Боттичелли.
1980

* * *
Откуда ты?
Как все — из мамы,
Из темноты, из старой драмы,
Из счастья пополам с бедой,
Из анекдота с бородой.
Ну а куда?
Туда куда-то,
Где все свежо: цветы и дата,
И снег, и елка в Новый год,
И кровь, и боль, и анекдот.
1996

* * *
И в черные годы блестели снега,
И в черные годы пестрели луга,
И птицы весенние пели,
И вешние страсти кипели.
Когда под конвоем невинных вели,
Деревья вишневые нежно цвели,
Качались озерные воды
В те черные, черные годы.
1989

* * *
“ Oh, I believe in yesterday”
Beatles

Пели “Yesterday”, пели на длинных волнах,
Пели “Yesterday”, так упоительно пели,
И пылали лучи, что давно догорели,
Пели дивную песню о тех временах,
Полупризрачных тех, где всегда благодать,
Где пылают лучи, никогда не сгорая...
Да хранит наша память подобие рая,
Из которого нас невозможно изгнать.
1998