Category: лытдыбр

Category was added automatically. Read all entries about "лытдыбр".

(no subject)

Суббота. Новые стихи.
***
А у меня вошло в привычку
Смотреть, куда поставил птичку
Рассвет, куда он бросил тень,
Какую потревожил сень,
Что счёл особо интересным
И осветил лучом небесным,
В чьих окнах радостно блистал,
Кого на свете не застал.

***
Пока я по миру кружу,
Я то и дело нахожу
Причины для сердечной боли.
Не то их слишком много, то ли
Я просто не туда гляжу.
Ищу, куда бы поглядеть,
Чтобы от счастья обалдеть.

ИЗ ПРЕЖНИХ СТИХОВ:

* * *
Так пахнет лесом и травой,
Травой и лесом...
Что делать с пеплом и золой,
С их лёгким весом?
Что делать с памятью живой
О тех, кто в нетях?
Так пахнет скошенной травой
Июньский ветер...
Так много неба и земли,
Земли и неба...
За белой церковью вдали
Бориса - Глеба...
Дни догорают не спеша,
Как выйдут сроки...
Твердит по памяти душа
Все эти строки.
1987

(no subject)

Суббота – новые стихи.

***
Подумать только! Птичьи трели -
Они совсем не устарели,
И юным кажется рассвет,
И небу тоже сносу нет.
Кто в прошлом дне не застревает,
Тот сроду не устаревает.
Я тоже девочка внутри.
На внешний облик не смотри.
И назначает мне свиданье
Не кто-нибудь, а мирозданье.
Хоть я ещё объята сном,
Оно маячит за окном.

***
Я смены дней не замечаю.
Я просто каждый отмечаю,
Как красный день календаря.
Сегодня алая заря,
А я в заре души не чаю.
Дней бесконечна череда,
А для меня любой - среда,
Благоприятная для жизни
Везде. И даже здесь, в отчизне,
Где жить и счастье, и беда.

***
Ну зачем мне менять широту, долготу,
Небо это на то, крону эту на ту?
Ну зачем мне менять обжитой этот край
На неведомо что, на сомнительный рай?
Ну зачем мне стремиться куда-то туда,
Если всюду со счастьем граничит беда?
Если только лишь здесь с самой давней поры
Знаю я наизусть проходные дворы,
И по солнышку летом, по снегу зимой
Я могу, точно в детство, вернуться домой.

***
А утро настало и ясность внесло.
Не только напомнило день и число,
Но даже маршрут помогло мне наметить,
Но даже смогло на вопросы ответить,
Которые я умудрилась задать.
Ещё попросило в тоску не впадать
И дивные планы свои огласило,
И долго свои небеса не гасило.

***
Всех прочих пронзительней первая нота,
Которая до пробужденья и взлёта,
До счастья, до боли, до горькой любви.
Пока не затихла, расслышь, улови.
В ней всё уже есть: невозможность, возможность,
И жизни клише, и цветущая сложность.
Она так пронзительно может звучать,
Что, если с неё своё утро начать,
Не зная, что ждёт вон за тем поворотом,
То верь - всё пойдёт, как по нотам, по нотам.

ИЗ ПРЕЖНИХ СТИХОВ:

***
Нам август, уходя, позолотил пилюлю:
Позолотил листву, скользнул лучом по тюлю
В распахнутом окне, прошелестел садами,
И одарил сполна сладчайшими плодами,
Чтоб мы вкусили миг разлуки горько-сладкий;
Позолотил строку в исписанной тетрадке,
Где маются слова, тире и запятые
В попытке удержать мгновенья золотые.
1986

(no subject)

Суббота – новые стихи.
НОВАЯ КНИГА!

***
А в результате получилось -
Я ничему не научилась.
Не научилась даже спать
И по земле легко ступать.
Ты не смотри, что мне поётся.
Мне всё с большим трудом даётся.
С каким - не в силах передать.
Вот и пою, чтоб не рыдать.
И обнаружила, что пенье
Даёт и силы и терпенье
И дальше этот груз нести,
И даже шанс даёт спасти
Кого-то, кто под эти звуки
Чуть легче переносит муки.

***
То там болит, то сям. И поневоле
Я стала различать оттенки боли,
Я стала различать цвета и краски
В ночи, в неё нырнув не без опаски.
И на глухой и неподвижной стенке
Я разглядела блики и оттенки.
Осталось только смастерить огранку
И превратить в брильянт любую ранку.

***
Ну что ж, поживём без грядущего,
Без юного лика цветущего,
Без планов на после, потом,
И будем в луче золотом,
Сегодняшнем, с неба слетающем
Жить днём, на глазах наших тающим,
Стремительным нынешним днём,
В безмерных заботах о нём.

***
Я люблю только то, что меня не лишает надежды.
Без надежды нельзя, как нельзя без еды и одежды.
Без неё не смогу продолжать со словами игру.
Да причём тут игра? Без надежды я просто умру.
А она норовит от меня увильнуть, увернуться.
Я сама не пойму, как её заставляю вернуться.
И приходится мне днём и ночью её сторожить,
Чтоб ещё один день, чтоб ещё одно лето прожить.

***
Не будем усложнять.
И без того всё сложно.
И без того понять
Хоть что-то невозможно.
Дадим себе зарок
Лишь словом, что воздушно,
Про тяготы дорог
Гуторить простодушно
В том мире, что страшит
Задачей трудоёмкой,
Где вешний день прошит
Лазоревой каёмкой.

----------------------------------

В продажу поступила новая книга «Колыбель висит над бездной» // М.: «Де Либри», май, 2019
Аннотация:
Лариса Миллер - известный поэт, прозаик, эссеист, автор более 30 книг и популярного блога «Стихи гуськом». Данная книга – избранное, имеющее отношение к историческим реалиям в судьбе самого автора, ее родителей, в судьбе страны и мира. Главный рефрен «общественной тематики» в творчестве Ларисы Милле – тревога. Это и «врожденная память о чужих кошмарах» (погромы, война, Холокост, ГУЛАГ), это и острое чувство возможности повторения самого страшного: «Всяко было, всё возможно…», и постоянно звучащее заклинание: «Жизнь, лишенную брони, / Милосердный, сохрани». О том же и заглавие книги. В предисловии составителя – о трех загадках Ларисы Миллер: одной поэтической и двух политических – советской и российской.
https://www.labirint.ru/books/696831/

(no subject)

Суббота – новые стихи.
22 декабря – Лариса Миллер и Евгений Беркович.
16 декабря – в Музее Пастернака

***
Проступили в темноте
Дом и дерево, и птица -
Всё, что жизни не боится
И готово к маете.
Как-то раз и мы с тобой
Точно также поступили
И из мрака проступили
Этот свет назвав судьбой.
И прекрасно, что сюда
Заглянуть мы догадались,
С белым светом повидались
Без особого труда.
Хорошо бы, чтобы мы,
Спать укладываясь, знали,
Что затем во тьму попали,
Чтобы вынырнуть из тьмы.

***
Я больше не тщусь суть вещей изучать,
Я просто веселье хочу излучать.
Хочу, чтоб в краю, где весёлого мало,
Дарёное время зазря не пропало.
А чтобы мы все не пропали за грош,
Ищу, чем же мир этот всё же хорош.
И чтобы не дать улетучиться мигу,
Вчера завела я учётную книгу,
Куда всё хорошее я заношу
И вас поучаствовать очень прошу.
И если случится, что хвори, напасти
Мне спутают карты, всё лучшее застя,
Пусть кто-то воскликнет: "Да ты погляди
Какое сияние там впереди!"

***
Я дни свои не тороплю,
Поскольку очень уж люблю
Весь день разглядывать картинки:
На ветке снежные ворсинки,
На таксе пёстрое пальто,
Ещё люблю смотреть на то,
Как по тропинкам ходят двое,
Держась за ручки. Всё живое
Неисчерпаемо. И текст
Совсем не нужен. Тяжкий крест -
Читать к картинкам поясненье.
Сие - свободы притесненье,
И ущемленье, и узда.
Пусть неизвестная звезда
Глядит, как с неизвестной целью
Живём мы здешней канителью.

***
Да всё сложней, чем кажется,
А может быть, и проще.
Вот-вот снежок уляжется
В соседней зимней роще.
И всё пойдёт-покатится
Пушистым снежным комом,
И жизнь назад попятится
К местам давно знакомым.
Пройдёт дорожкой пройденной,
Узнает, как живётся
В краю, который родиной
Единственной зовётся,
Как там живётся-можется
Всему, что стало тишью,
Как всё чудесно сложится,
Сведясь к четверостишью.

***
О, как мечтаю я связаться
С тем, с кем душой могу сказаться.
О, как хочу связаться с тем,
С кем у нас много общих тем.
Вот посидим мы тихи, немы
И помолчим на эти темы.
И, помолчав о том, о сём,
Душой сойдёмся мы во всём.

***
Какая дивная возможность
Вздыхать, заметив жизни сложность.
Вздохнул - и вроде помогло,
Слегка от сердца отлегло.
Вздохнул - и вроде полегчало.
А если боль, что докучала,
Жжёт, не давая отдохнуть,
Попробуй тяжелей вздохнуть.

***
Мы все подранки, недобитки,
Не избежавшие попытки
Жить в больно ранящей среде.
А где ещё-то жить? Ну где?
Когда лишь здесь всегда в избытке
И свет, и воздух, и вода,
И счастье, и, увы, беда,
И всё, что колет, рубит, режет,
И всё, что глаз и ухо нежит
Того, кто залетел сюда.

***
А я всё ещё здесь,
Адрес не изменился.
Кого жду - не пришёл,
Даже не извинился.
А кого же я жду?
Жду кудесника, мага.
Без него по земле
Мне не сделать и шага.
Но я слышу в ответ:
"Близ тебя только маги.
Доказательством - стих
На листочке бумаги.
Столбик света в окне -
Дня грядущего вестник.
Разве это устроил
Не маг? Не кудесник?
Ты сама извинись,
Ты сама виновата
В том, что не замечаешь,
Что чудом чреваты
Все мгновенья твои,
Что в земной твоей доле
Есть ещё кое-что,
Кроме муки и боли.

***
Человек состоит из немыслимой боли,
Из немого вопроса: "Доколе? Доколе?"
Из надежды, пусть робкой, что боль не навек,
Что сумеет без боли пожить человек,
Кабы боль ни терзала, все радости застя,
Состоял человек бы из чистого счастья.

***
А время бежит и бежит, и бежит,
С собой прихватив всё, что плохо лежит.
А всё здесь лежит исключительно плохо,
И вовсе неважно, какая эпоха,
Какая погода стоит на дворе,
Когда происходит - в ночи, на заре -
Вот этот стремительный, неотвратимый
Бег времени. Дай же мне руку, родимый.
Давай все мгновения вместе встречать,
Чтоб время не вздумало нас разлучать,
Когда оно с этим и с тем разберётся,
И, справившись с ними, до нас доберётся.

***
Земля покрыта снежным пухом.
Пора бы укрепиться духом,
Поняв, - ничем нам не грозит
Среда, которая сквозит,
Среда воздушная, где дышим
Дни напролёт, где слышим, слышим
Какой-то шепоток, слушок,
Не то похожий на стишок,
Не то на радостную ноту,
Чудесно пойманную слёту.

-----------------------------

***
22 декабря, в субботу, в 18-00
Литературно-художественный и научно-популярный
журнал «Семь искусств» (представляет Евгений Беркович, Германия)
Стихи читает Лариса Миллер (г. Москва, Россия) -
- В рамках Поэтического фестиваля «Русская поэзия за пределами России»
(г. Москва, 21-23 декабря 2018 г.).
Музей-квартира Алексея Толстого, ул. Спиридоновка, 2/6, телефон: + 7 (495) 690-09-56
http://emlira.ucoz.com/news/poehticheskij_festival_russkaja_poehzija_za_predelami_rossii_g_moskva_21_23_dekabrja_2018_goda/2018-12-09-284

***
16 декабря 2018 г. в 16:00
«О поэтах и поэзии». Вечер Ларисы Миллер
в Доме-музее Б.Л. Пастернака
Переделкино, ул. Павленко, 3
+7 499 934-51-75
https://goslitmuz.ru/poster/7959/

(no subject)

Суббота – новые стихи.
«Я забежала на минутку» (22.11.18 «НГ Ex libris»)

***
1.
День начинается, как проза,
А я хочу, чтоб как стихи,
В которых запредельна доза
Такой волшебной чепухи,
Что впору ждать всего на свете,
Чего и ждать нельзя всерьёз.
И превратятся миги эти
В сплошной поток счастливых слёз.

2.
День задумался и замечтался,
И уйти позабыл и остался,
И стоит, и считает ворон,
Что летают меж вымокших крон,
И летящие листья считает,
И мечтает, мечтает, мечтает.

***
Живу, от боли подвывая,
Всё потому, что я живая.
Кто жив, испытывает боль,
И в этом, видимо, вся соль,
Весь смак, изюминка и фишка.
Тебе не больно, значит, крышка
Тебе. Не знаешь мук и бед -
Тебя на свете больше нет.

***
Милый мой, подумай сам -
Как не верить чудесам?
Только им и можно верить.
Я могу тебя заверить,
Что они не подведут,
И дорогу к нам найдут
В виде блика на скатёрке,
Сквозняка, что треплет шторки.
Даже то, что я и ты
Из кромешной темноты
Проступили в час рассвета, -
Коль диковинкой и это
С благодарностью считать,
То чудес не сосчитать.
Ими ты, коль веришь в сказку,
Обеспечен под завязку.

***
Приходит день в расчёте на меня.
Он знает, что ему я буду рада
И в листопад, и после листопада,
Когда уже ни блеска, ни огня.
Он точно знает: даже если он
Вдруг явится в отвратном настроенье,
Я буду рада воздуха струенью
И шевеленью оголённых крон.

***
Ты ничем не оснащён,
Просто небом освещён.
Ты ничем не обеспечен,
Лишь лучом насквозь просвечен,
Синевою окаймлён
И земным тавром клеймён,
Лёгким дождичком облизан
И на ниточку нанизан,
Чтоб не сгинуть, не пропасть,
А в коллекцию попасть,
Во вселенский тот гербарий,
Где полно подобных тварей.

***
Вот качнулась занавеска,
Прилетела эсэмэска.
Прямо с утренних небес
Прилетело эсэмэс,
Сообщая лаконично,
Что явиться надо лично
Под большие небеса,
И на сборы - полчаса.
Это значит - я живая,
И должна я, не зевая,
Без задержки, сей же миг,
Им ответив, сделать клик:
Мол, спешу на перекличку,
Скоро буду. Ставьте птичку.

***
Куда вы, куда вы, мои однолетки?
Вы стать не хотите ли птичкой на ветке?
Иль бликом небесным, по ветке скользящим,
Иль воздухом тихим, меж веток сквозящим?
Хоть чем-то, хоть чем-то, чтоб всё же остаться
И с жизнью земной никогда не расстаться?
Вот мне повезло: родилась я в сорочке,
С утра до утра превращаюсь я в строчки,
И коль хоть одна умудрится не сгинуть,
То мне не грозит эту землю покинуть.

***
О мир несчастий и утрат,
Нет, я не твой электорат,
Нет, я не этого хотела,
Не знаю, как сюда влетела.
Ну раз влетела, то должна
Найти ту краску, что нужна,
Чтобы тобою любоваться.
Ведь мне же некуда деваться.
И что-то всё же нахожу
И очень этим дорожу.
А там, где вид особо мрачный,
Пейзаж я вешаю прозрачный.

***
Я не буду выражений выбирать.
Лишь скажу, что не умею умирать.
Я умею только жить, и жить, и жить.
Только жизнью я умею дорожить.
То бишь, лёгким трепетанием крыла,
Днём сегодняшним, в который забрела,
Днём вчерашним, что дела недавно сдал,
Днём грядущим, что покуда не настал.

--------------------
22 ноября 2018, «НГ Ex libris»
«Я забежала на минутку»:
http://www.ng.ru/ng_exlibris/2018-11-22/14_1000_miller.html

(no subject)

Суббота – новые стихи.
Завтра, 30 сентября, в Музее Пастернака

***
И, видя эту жизнь насквозь,
Скажу: с ней надо осторожно,
И жить на белом свете можно,
Лишь полагаясь на авось.
Поосторожней надо с ней
И ускользающей, и зыбкой,
И было бы большой ошибкой
Искать в ней что-то попрочней.
Её ручательств не прошу,
И векселей не домогаюсь,
И лишь на воздух полагаюсь,
Которым с жадностью дышу.


***
Ну а скоро осенняя темень накатит.
Право слово, с меня этой темени хватит.
Но в ответ говорят: "Не тебе здесь решать,
Что дарить и чего тебя надо лишать.
Твоё дело - со вздохом - мол, ну и погодка -
Принимать то, что есть, и смиренно и кротко.
Твоё дело - во всём небесам доверять,
По погоде одеться и в темень нырять".


***
Ничего тут не поделать.
Только разве что подделать
Божью роспись, чтоб иметь
Разрешение не делать
Ничего земного впредь;
Чтоб иметь Его расписку
В том, что Он добавил к списку,
К перечню небесных тел
Нас с тобой, поскольку риску
Подвергать нас не хотел.
Не хотел земной нам доли,
Где так много разной боли,
Разных хворостей и бед,
Где лишь ветру, ветру в поле
Горя мала, дела нет.


***
На что-то надо опереться.
О, как мне хочется втереться
В доверие к текущим дням,
К их облетающим огням,
Которыми нельзя согреться.
О, как мне надо быть своей
Для этих усечённых дней,
Ночей, что набирают силу,
Ветров, что еле упросила
Не рвать столь жадно лист с ветвей.


***
А праздники всегда печальны.
Весёлых праздников и нет.
И за права свои отчаянно
Воюет с мороком рассвет.
И пробивается с усильем
К лучам весенняя трава.
Воюют с тупости засильем
Необходимые слова.
Смех пробивается сквозь слёзы,
Как первоцвет сквозь мёрзлый грунт.
И жизнь сражается с угрозой
Для жизни с первых же секунд.


***
Живу я во времени, вечно летящем.
Не в прошлом, не в будущем, лишь в настоящем.
Летящем из света куда-то во мглу.
Вон блики его у меня на полу,
Вон тени его серебрятся на стенке.
Его и не силюсь подвергнуть оценке.
Откуда я знаю, какое оно,
Когда только это мне время дано?
Когда лишь оно на рассвете разбудит?
Лишь это дано и другого не будет.
А это - оно норовит уходить,
И, значит, не время с ним счёты сводить,
А время - его и жалеть и тетешкать,
Беречь его всячески. Жить и не мешкать.


***
Не заморачивайся бытом.
Оставь окно своё открытым
Всему, что может захотеть
В него однажды залететь, -
Будь это шмель, будь это ветер.
Здесь всё летает, ты заметил?
И даже ты, когда кряхтишь,
С трудом ступая, ты летишь.
И дни, которые влачатся
И медлят, норовят умчаться.


***
Бежали дни. Пока бежали,
Внезапно так подорожали,
Так сильно возросли в цене
Неведомо по чьей вине,
Что стали просто дефицитом,
С трудом у вечности добытым.
И, прижимая день к груди,
Ему шепчу: "Не уходи".
А день, лучом своим играя
И прямо на глазах сгорая,
И угасая на виду,
Шепнул в ответ: "Увы, уйду.
Хоть жаль с тобою расставаться,
Уйду. Счастливо оставаться".


***
А белый день так ярко жил,
Что он мне голову вскружил
И убедил неосторожно,
Что можно жить и даже можно,
Коль спросят: "Счастлива?", "О да", -
Сказать, не дав себе труда,
Не дав себе труда при этом
Всерьёз подумать над ответом.


***
Я не профи. Я просто любитель
Этой жизни земной. Просто житель,
Обыватель вполне рядовой,
Я живу этой жизнью живой,
Населяю земную обитель.
Я любитель. Я лишь дилетант.
Если что и могу, то диктант,
Еле слышную Божью диктовку
Записать, проявляя сноровку,
Ну а может быть даже талант.


***
Уж ежели чем запасаться, то только терпеньем.
Едва ли мы можем спасаться одним вдохновеньем.
Так много терпения требует жизнь на земле,
Что день пережит, а терпенье уже на нуле.
Лишь день пережит, а терпенье уже истощилось.
Сама не пойму, как до вечера я дотащилась.
А надо суметь ещё долгую ночь пережить,
И так с этим справиться, чтобы рассвет заслужить.

----------------------------
«В рифму говоренье». Вечер Ларисы Миллер
в Доме-музее Б.Л. Пастернака
30 сентября 2018 г. в 16:00

***
И лишь в последний день творенья
Возникло в рифму говоренье,
Когда Господь на дело рук
Своих взглянул, и в нем запело
Вдруг что–то, будто бы задело
Струну в душе, запело вдруг,
Затрепетало и зажглось,
И все слова, что жили розно, —
«О Господи», — взмолились слезно, —
«О сделай так, чтоб все сошлось,
Слилось, сплелось». И с той поры
Трепещет рифма, точно пламя,
Рожденное двумя словами
В разгар Божественной игры.

Переделкино, ул. Павленко, 3
+7 499 934-51-75
https://goslitmuz.ru/poster/7376/

(no subject)

Сегодня День Рождения моего мужа Бориса Альтшулера.

***
День надо с музыкой встречать.
Сказать тебе, родимый, кто ты?
Ты - те ликующие ноты,
С которых день хочу начать.

Про то, что в мире двое нас,
Душа ликует в той октаве,
Где день в лазоревой оправе
Всегда поёт в рассветный час.


***
Когда уходишь, умоляю слёзно:
"Темнеет рано, приходи не поздно".
Иль говорю: "Такой холодный день.
Ты заболеешь, свитер пододень".
Но мысленно я знаешь что сказала,
Когда тебе я свитер навязала,
И что твержу я летом и зимой:
"Мне без тебя не жить, родимый мой".


***
А знаешь ты зачем я тут,
Зачем здесь лютики цветут,
Зачем трава меня щекочет,
Зачем кузнечик так стрекочет,
Зачем шиповник заалел,
Зачем так дождик звонко пел,
Зачем в глаза мне солнце било?
Затем, чтоб я тебя любила.


***
Погоди, я с тобой, я с тобой.
Даже если ведут на убой,
Даже если там морок и плаха.
Я не ведаю большего страха,
Чем вдруг выпустить руку твою
И остаться навеки в раю.


***
Не ведаю – к счастью ли это, к несчастью,
Но стал ты моей неотъемлемой частью.
В чём счастье? Да в том, что люблю и любима,
Несчастье же в том, что вдвойне уязвима.


* * *
Ей-богу, легче стать любимым,
Чем стать родным, незаменимым.
Любимых можно разлюбить
И потихонечку забыть.
А жить без существа родного —
Как жить без молока грудного
Младенцу, что впадет в тоску,
Коль срочно не прильнет к соску.



http://magazines.russ.ru/continent/2000/103/ml.html

DAHIN, DAHIN

Тебе, с кем я блуждаю

во времени и пространстве

Шевелил ли нам волосы ветер дальних странствий? Шевелил. Пел ли нам песню весёлый ветер? Пел. Звал ли ты меня в даль светлую? Звал. Мы только поженились, ноги были резвыми, а песни манящими: “Нам нет преград ни в море, ни на суше…”, “…и мелькают города и страны, параллели и меридианы…”. Ну страны, положим, не мелькали, но нам вполне хватало городов и весей. Набив рюкзак тушёнкой, сгущёнкой и сухарями, мы отправлялись в дорогу. Ехали в плацкартном вагоне на верхней полке. Лёжа на животе, смотрели в окно. В нос набивались пыль и копоть. В вагоне стойко пахло туалетом, в котором денно и нощно качалась вода (вода ли?). Она была на полу, в раковине и даже на полочке под зеркалом. За каждым, выходящим из туалета, долго тянулся влажный след. Но это не портило нам ни настроения, ни аппетита, который рос по мере удаления от постоянного места жительства. Куда мы ехали? Куда-нибудь туда. К примеру, на Мещёру. Почему на Мещёру? Потому что о ней необычайно ярко написал Паустовский, чем, говорят, сослужил этим краям дурную службу.

Хотя поезд нас нисколько не утомлял, выйти из него и отправиться куда глаза глядят было ох как приятно. Если бы только не рюкзаки, которые превращали нас в тупо передвигающее ноги и мечтающее о привале вьючное животное. Когда мы присели отдохнуть в какой-то деревушке, к нам подошла крохотная бабуля в ослепительно белой косынке и, примостившись рядом, угостила пучком молодой морковки. Пока мы ее грызли, бабуля смотрела на нас ласково и жалостливо. “ А я в окно глянула — вижу бредут сердешные, под мешками гнутся. И кто вас гонит с таким грузом-то? Что за Ирод проклятый?”

В самом начале 60-х Мещёра казалась местом тихим и даже патриархальным. Как-то раз, проходя мимо избы, мы услышали монотонный скрип и заунывное пение. Заглянув в окно, увидели как молодая женщина, напевая колыбельную, раскачивает висящую под потолком люльку. Видели мы и старуху, которая пряла на старинной прялке. А однажды попали на хутор, где жил молодой пасечник с женой и сопливым мальцом. Пасечник усадил нас за стол, принёс тазы с разными сортами мёда и не отпускал, пока мы всё не перепробовали. Ночевали мы в просторной комнате на полу. Постелив под себя палатку, залезли в спальные мешки и приготовились спать. Но не тут-то было. Едва наступила тишина, как вся комната наполнилась шуршанием и шорохом. Изба оказалась густо населённой. Жили в ней мыши и тараканы, которые определённо были рады свежим людям. Пугались они только тогда, когда мы направляли на них луч фонарика. Но, ненадолго исчезнув, возвращались и с новыми силами принимались за дело: сновали в головах, в ногах, ползали по палатке, норовя залезть в спальник. Когда наутро хозяин опять принёс тазы с мёдом, мы с вожделением подумали о хранящейся в рюкзаке тушёнке и сказали, что теперь угощать будем мы. Хозяин подвёл нас к сложенной во дворе печке, и мы принялись за дело. В какой-то момент, оглянувшись, обнаружили, что за нами внимательно следят два рогатых существа — бык и корова. Но если бык, пытаясь сохранить своё мужское достоинство, вёл себя так, будто ему совсем неважно, что там кипит и булькает, то бесстыжая корова, неистово мыча, лезла мордой прямо в котелок.

Однако в домах мы ночевали редко. Чаще в лесу или на реке. “ Есть речка по имени Пра,/ Там стелется дым от костра…”, — охваченная романтическим порывом, записывала я в свой блокнот. Однажды утром, выйдя из палатки, мы увидели… Но в том-то и дело, что ничего мы не увидели, кроме накрывшего реку и окрестности густого белого тумана. Всё отсырело. Даже не пытаясь развести костёр, мы снялись с места и побрели в тумане. Совсем рядом лаяли собаки, переругивались рыбаки, но всё закрывала молочная пелена. А была ли Мещёра, ночёвка у реки, болото, где мы перепрыгивали с кочки на кочку, чтоб в конце пути обнаружить, что рядом идёт нормальная просёлочная дорога, бабуля с морковкой, сельпо, в котором пахло свежим хлебом, резиной да бензином? Вот, однако, куда завёл меня туман, какие элегические ноты он извлёк из меня. И в самом деле, что остаётся в памяти от всех этих путешествий? Туман, один туман да кое-какие детали.

Следующим летом ты снова позвал меня в даль светлую. Такую светлую, что светлей не бывает. Мы отправились на Белое море. Причём в самый разгар белых ночей. (А, может, это я, прочитав северные рассказы Юрия Казакова, позвала тебя в даль светлую.) Мы доехали до Архангельска, про который местные жители шутили “треска, доска, тоска”, остановились на ночь в плавучей гостинице на причале, и тут я заболела. Войдя в крохотный гостиничный номер, почувствовала, что не стою на ногах. Только этого не хватало — в чужом городе, в самом начале пути. “Меня качает”, — сообщила я. “Меня тоже”, — признался ты. Значит, и ты болен. И тут нас обоих сильно качнуло. Мы глянули в окно и увидели за окном воду. Господи, да мы ж в плавучей гостинице, под нами плещется Северная Двина — вот нас и качает. Слава Богу, мы здоровы и завтра поплывём дальше, к самому Белому морю.

“Пароход, он белеет на просторе — пароход”. На просторе белел целый теплоход — огромный и величественный. К тому же полупустой. Пассажиров — раз, два и обчёлся. Мы облазали его сверху донизу. Впрочем, плавание на теплоходе помню смутно. Зато во всех подробностях помню спуск по трапу в карбас (так местные называли баркас), который подплыл к теплоходу, чтоб забрать пассажиров. В тот день штормило. Мы долго следили с палубы, как карбас то исчезал в волнах, то появлялся. Наконец он остановился (если считать остановкой постоянную болтанку), с теплохода спустили трап и объявили, что можно выходить. Трап мотало во все стороны. Единственно куда он не попадал, это в карбас. Его держали сверху, ловили снизу, но волны и ветер делали с ним, что хотели. Тот самый весёлый ветер, который пропел нам песню, позвав в дорогу. Что ж, спускаться, так спускаться. Только страх мог заставить меня ринуться вперёд и ступить на трап первой. Хоть в воду, хоть в лодку, но лишь бы поскорее. Ждать не было сил. Волны шумели, люди кричали, трап мотало, кто-то протягивал мне руку, за которую я уцепилась, плохо понимая, что происходит. Всё. Вроде бы я в лодке. “Садись, садись”, — кричали мне, указывая на скамейку, но я плюхнулась на дно карбаса. Чем ниже, тем лучше — не видно волн. Если я была первой, то ты шёл последним, пропустив впереди себя всех, кому не терпелось попасть в лодку. Наконец несколькими рывками завели мотор и поплыли к берегу. Теплоход проводил нас низким прощальным гудком. Однако до берега мы не доплыли — был отлив. Мужчины вынесли на берег детей и женщин. “Здесь есть опасные места, — говорили нам, — после отлива песок вязкий. Засосать может”. — “А как узнать, где вязко?” — “Да разве объяснишь? Мы-то знаем, чутьё у нас. И то, бывает, попадаемся”.

Посёлок, в который мы прибыли, назывался Майда. В Койду мы приехали позже. Наши попутчики пригласили нас к себе на ночёвку. Угощали рыбой — варёной, жареной, солёной, в том числе и сёмгой, которую, как нам объяснили, ловить после испытаний на Новой Земле было строго запрещено. Ели все из одной миски руками. Постелили нам на печке, но не спалось. Мешали свет и духота. На следующий день нас отвели к старикам, у которых была пустая комната на втором этаже. Оттуда открывался дивный вид: мшистое поле да небо. И больше ничего. “На приполярном белом свете / Белы ночами кочки мхов. / Опять не сплю до самых третьих / Горластых самых петухов…”/ Стойкое романтическое настроение диктовало множество стихотворных строк. Завидую самой себе: как дышалось, как писалось, как не спалось! Не так, как сейчас — тяжело и безрадостно, — а совсем по-другому — легко и тревожно, в ожидании стихов и всяческой новизны. Новизна была всюду. Завтра за морошкой идём с двумя бабулями. “Ходи, девка, ходи”, — звали они нас, когда мы отставали. К мужику, старухе, ребенку — ко всем здесь обращались “девка”. “Ходи, девка, поспевай”. С кочки на кочку, с кочки на кочку и полная банка морошки — “…И перед нею на колени / В тепло и влагу мшистых кочек. / Да будет на зиму варенье, / Чтоб коротать длинноты ночи”. “КушайТЕ, — угощали нас всюду, — кушайТЕ”, — говорили с ударением на последнем слоге. И подставляли рыбу, варенец с коричневой пенкой, морошку или сваренную в печи рассыпчатую кашу. В соседней деревне Жуковка жили всего две старухи. Одной дома не было, а другая пригласила нас в избу и, приподняв кружевную покрышку, долго демонстрировала все свои перины да одеяла. И того и другого было в избытке. Вдоволь нахваставшись, она позвала нас к столу, налила чаю и, приговаривая певучее “кушайТЕ”, смотрела, как мы прихлёбываем пустой чай.

“Море смеялось”, — писал классик. У него смеялось море Чёрное, а у нас Белое. Положишь на песок свои вещи, пойдёшь плавать, оглянешься, а на берегу нет ничего. Куда всё подевалось? Да вон оно, плывёт. Вон полотенце, вон одёжки. Вода пришла. Здесь ведь приливы и отливы. Забыла разве? Беги, лови своё добро.

Когда это было — в первое наше северное путешествие или во второе, — не помню. Да и неважно. Помню, что долго шла по пустынному берегу и вдруг увидела влажное бревно с вырезанными на нём тремя буквами. Нет, не с теми, о которых вы подумали. На бревне аршинными буквами было вырезано слово “РАЙ”. Да, это был рай. Особенно для тех, кто приехал в самое светлое время года, чтоб, побродив да поглядев, в то же светлое время и уехать. Правда, уехать оказалось не так-то просто. У моря погоды, а значит, и теплохода пришлось ждать трое суток. Но что за беда? Спешить было некуда. Мы даже решили на обратном пути попробовать наняться на работу. Нам посоветовали добраться до поселка Каменка в устье реки Мезени, где есть большая лесобиржа и всегда нужны люди. Начальник долго обнюхивал наши паспорта, удивляясь тому, что у нас чудные да к тому же разные фамилии, но на работу взял. Какую работу выполнял ты — не помню. Мне велели перетаскивать и складывать штабелями ровные дивно пахнущие свежей древесиной доски. Я работала на некоторой высоте. Что подо мной было? Возможно, всё те же доски. Помню, что однажды, задумавшись и заглядевшись на реку, я чуть не рухнула вниз. “Куда, девка!” — крикнули над ухом, хватая за плечо.

В самом деле, куда? Куда опять влечет нас неведомая сила? Dahin, dahin, туда… То в Башкирию, где столько земляники, что можно собирать её, лежа на животе и лениво переползая с места на место. То на Оку, где, заночевав в лесу, мы проснулись от истошного визга электрической пилы и дикого хруста. Оказалось, совсем рядом рухнуло огромное спиленное дерево. То в Эстонию, где, набредя на брошенный хутор, мы увидели в окно висящие на вешалке старые плащи, куртки, шапки и стоящие под ними отжившие свой срок сапоги и туфли. А может, хозяева ещё собирались за ними вернуться? Во всяком случае, дом был заперт, но сарай открыт, и дверь сарая тоскливо и жалобно скрипела. Ночью над нашей палаткой с диким граем летало вороньё, шумели на ветру деревья и безостановочно скрипели ворота сарая. Прислушиваясь к этим ночным звукам, я вспомнила брошенные в пустом доме вещи и поняла, что это привидения, которые, снявшись с места, бродят где-то рядом. Недаром всё вокруг шуршит, шелестит, шепчется и вздыхает. Не в силах выдержать охвативший меня ужас, я уже готова была разбудить тебя, как вдруг ты громко и с большим воодушевлением запел “Добровольческий марш” Петра Старчика на стихи Марины Цветаевой “И марш вперёд, уже трубят поход…”. Присмотревшись, я увидела, что ты крепко спишь и будить тебя не имеет смысла. Оставалось воспитывать волю и ждать утра.

Была ещё Волга, где вечерами так приятно наблюдать с высокого берега за разноцветными огнями проплывающих мимо катеров и так неприятно беседовать с подвыпившими парнями, которые, завидев костёр, непременно подходили и принимались весьма нагло разглядывать двух москвичей и особенно молодую москвичку, не то евреечку, не то армяночку.

А может, махнуть на Алтай? Но почему на Алтай? Ведь я боюсь высоты и не люблю горы. Решено: Алтай. Когда вся наша компания вышла из поезда Москва — Барнаул, лил дождь, который не прекращался целых две недели. Это было настоящее стихийное бедствие. Обезумевшие реки с диким грохотом несли свои мутные воды. Штампы, сплошные штампы. Ну как ещё описать бешеный Чулышман, над которым мы шли по склону холма. То есть шли все, кроме меня. Я ползла на полусогнутых. Кто-то нёс мой рюкзак, кто-то крепко держал за руку. Кто-то проводил со мной на ходу психотерапевтический сеанс. Спасибо всем, не давшим мне пропасть в трудную минуту. Однако алтайское путешествие почти целиком состояло из подобных минут. Разверзлись хляби земные и небесные. Вода была всюду — сверху и снизу. Горы походили на тучи, тучи на горы. Реку мы узнавали по грохоту. Однажды, подойдя к притоку Чулышмана, через который нам надлежало переправиться, мы увидели жуткую сцену: пастухи и присланный им в помощь милиционер пытались перегнать на другой берег стадо яков. Бедных животных, не желающих лезть в ревущие, клокочущие воды, загоняли туда силой. На них орали, их били кнутом, в них швыряли камни. Они пытались убежать, но их ловили и гнали в реку. До сих пор не могу забыть огромные полные тоски и ужаса глаза беспомощных яков, которых стремительно уносила река. Только у молодых и крепких хватало сил бороться со стихией. Остальные были обречены. Милиционер объяснил нам, что начальство, учтя обстоятельства, спустило им некую процентную норму. Так что потери запланированы.

Переправившись на другой берег, мы, конечно же, снова оказались под дождём и по щиколотку в воде. Хлюпая давно промокшими сапогами, добрели до одинокой избы и попросились погреться. Лучше бы мы этого не делали. Нет ничего хуже, чем после тепла и уюта, тарелки манной каши с малиновым вареньем и двух стаканов горячего чая снова влезать в мокрые сапоги и пускаться в путь, не сулящий радости. “А не рвануть ли нам во Фрунзе? — предложил кто-то из нашей команды. — Там, говорят, жара сорок градусов”. Прекрасная идея. Пожалуй, так мы и поступим. Хорошенького помаленечку. Но нам не удалось осуществить свой дерзкий план. Выйдя утром из палатки, мы чуть не упали от неожиданности: в чистом небе светило солнце. Это было 16-го августа, в твой день рождения. Мы развели гигантский костер, сварили огромную кастрюлю киселя из брикетов и подарили тебе букет полевых цветов. Нет ничего глупее, чем дарить цветы в чистом поле. Но что поделаешь, если ничего, кроме бутылки вина, у нас для подарка не было.

Именинное настроение, возникшее по причине хорошей погоды и твоего дня рождения, не покидало нас ни на следующий день, ни через день. Оно не покинуло бы нас и дальше, если бы не случайно подслушанный на почте междугородний разговор с Москвой. Почта находилась в живописном окружённом горами посёлке, куда мы зашли, чтоб пополнить свои запасы и отправить весточки в Москву. Выглядела почта совсем по-домашнему — светёлка с чисто вымытыми полами и тюлевыми занавесками на окнах. Переступив порог, мы увидели румяную девушку, которая выполняла все функции сразу: продавала почтовые принадлежности, принимала телеграммы и служила телефонисткой. Мы попытались купить у неё открытки, но поняли, что она нас в упор не видит, прислушиваясь к хриплому мужскому голосу, доносившемуся из телефонной будки. Оглянувшись, мы увидели молодых ребят, с которыми три недели назад садились в поезд Москва — Барнаул. Тогда их было пятеро. Сейчас трое. Двое, как мы поняли из телефонного разговора, утонули, когда перевернулся плот, на котором они пытались сплавиться по бешеному Чулышману. Об этом сбивчиво, с дрожью в голосе говорил кому-то (родителям погибших? Своим близким? Друзьям?) низкорослый паренёк — тот, что тогда на платформе поразил меня своей причудливой тирольского вида шляпой с пером. Серые, осунувшиеся, заросшие густой щетиной лица ребят, их воспалённо-красные глаза и страшная новость, которую выкрикивал по телефону один из них, абсолютно не вязались с безмятежно ясным днём, тишиной посёлка и тюлевыми занавесками на окнах. Прислушиваясь к разговору, я снова вспомнила ревущую реку и полные тоски глаза гибнущих яков.

Снова туман. Но уже не мещёрский, а соловецкий. Он настиг нас на реке на полпути к Анзерам — заповедному острову, куда диких туристов старались не пускать. В обход всех правил нам удалось договориться с местными рыбаками, чтоб они ночью перевезли нас — человек пятнадцать дикарей — на остров в своей моторке. Мужики были в сильном подпитии, но трезвых не нашлось. К тому же путь предстоял недолгий и хорошо им знакомый. Однако на середине пути случилось непредвиденное: на море спустился туман да к тому же заглох мотор. “Всё. Приехали”, — сообщил один из наших проводников в наступившей тишине. “А бензин?” — поинтересовался кто-то. “Нет бензина. Не взяли”. — “Что же делать?” — “Что делать — грести. Но теперь дольше будет”. Рыбаки налегли на вёсла. “Давай, молодёжь, запевай, а то больно тихо стало”. Кто-то из пассажиров затянул “Дубинушку”. Но набиравшая силу песня была прервана лаконичным и уже знакомым: “Всё. Приехали”. — “А теперь что?” — “Как что — туман. Суши вёсла. Всё равно ни хера не видно”. Мужики завели между собой тихую ленивую беседу: “Вот так Федора прошлый год унесло, помнишь?” — “Ага”. — “Тоже туман накрыл, и всё. Вроде близко, а ни х.. не видать”. — “А ракетница?” — спросил один. “Что — ракетница? Может, забыл, а может, отсырела”, — отозвался другой. “А мы взяли?” — “Я не брал. А ты?” — “Да на кой она мне. Я её отродясь не беру”. Мы напряжённо прислушивались к беседе. “Что теперь будет?” — робко спросил кто-то из пассажиров. “Что будет? Унесёт в открытое море и с концами”. — “Как это — с концами?” — переспросила я, вцепившись в скамейку. “Ну, может, о валуны разобьёт. Здесь же валуны кругом — не подберёшься. Есть только одно место, где подплыть можно. Да поди — найди его в тумане. Вот прошлый год Федька…”. Меня била мелкая дрожь. И куда нас, дураков, занесло? Дома сын маленький. Разве мы имеем право пропасть в открытом море или разбиться о валуны? “Есть у кого-нибудь поблизости карта?” — спросил ты. Нашли карту и компас. Ты сел за руль, кто-то взялся за весла, и лодка поплыла в неизвестность. “Господи, наставь на путь истинный, помоги нам выбраться. Я больше никогда…”, — мысленно молилась я, не зная, что пообещать. И вдруг резкий толчок. У меня упало сердце. Но, увидев просветленные лица проводников, я мгновенно поняла — остров. Вот когда до меня дошёл истинный смысл ликующего вопля мореплавателей, о которых я так любила читать в детстве: “ЗЕМЛЯ-Я-Я!”. “Земля, земля”, — твердила я, ступая на скользкие мшистые камни. Сам остров, прогулки по нему, скит, путь обратно — всё сегодня покрыто туманом. Зато я с редкой ясностью помню туман, закрывший от нас Анзеры, бессрочное пребывание в лодке с заглохшим мотором, пугающую тишину, эсхатологическую беседу пьяненьких мужичков, свой ужас, надежду, молитву и наконец внезапный толчок и береговые камни, которые хотелось целовать и поливать счастливыми слезами.

Куда теперь? Пожалуй, в Закарпатье. Ведь именно там я испытала особенно острое чувство восторга от пребывания в новых, доселе неведомых краях, казавшихся нам почти заграницей: шикарный, хоть и не очень ухоженный Львов, напоминающий старого, обнищавшего, но всё ещё гордого аристократа; тесные, средневековые, весьма живописные, игрушечные города Мукачев, Ужгород, Хуст; окруженная зелёными горами турбаза в Ясенях, где весёлый инструктор каждое утро будил постояльцев одной и той же песней: “Ой, Маричка, чичери, чичери, чичери, расчеши мя кучери, кучери, кучери…”. Но главное горы, которые, в отличие от суровых и сумрачных алтайских, ласкали взгляд зелёными склонами, ублажали слух звуками пастушьей длиннющей трубы марицы и перезвоном овечьих колокольчиков, угощали белым и нежным овечьим сыром, звали остаться, рухнуть в траву и всё забыть. Правда, не всегда они были столь уж гостеприимны. Однажды мы долго не могли выбраться из зарослей колючего, исколовшего нам ноги можжевельника, встречи с которым я тем не менее была очень рада, поскольку незадолго перед этим впервые прочла строки Заболоцкого: “Можжевеловый куст, можжевеловый куст,/ Остывающий лепет изменчивых уст,/ Лёгкий лепет, едва отдающий смолой,/ Проколовший меня смертоносной иглой!” Цитируя эту строфу, я тотчас же вспомнила строки другого поэта: “Пой о том, как ты земную / Боль, и соль, и желчь пила, / Как входила в плоть живую/ Смертоносная игла”. Почему — игла, да еще смертоносная? Потому, наверное, что поэт жаждет остроты чувств, предельного, даже запредельного их проявления. А запредельное всегда за пределами жизни. Ведь недаром говорят: “умереть от счастья, умирать со смеху, устать смертельно”. Не смертоносная игла страшит поэта, а её отсутствие. Нечувствительность, тупое безразличие — вот, где таится погибель его. “Ты ни холоден, ни горяч; о, если бы ты был холоден или горяч! Но как ты тёпл, а не горяч и не холоден, то извергну тебя из уст Моих”, — сказано в Библии.

Перемещаясь в пространстве, мы неизбежно перемещаемся во времени. И со временем теряем охоту перемещаться в пространстве, поскольку внешние перемены сулят новизну лишь до тех пор, пока её сулит странствие по ВНУТРЕННЕЙ территории, пока внутри тебя остаётся неисследованное пространство, некая целина, которую тебе ещё предстоит возделать. Едва ты теряешь это чувство, никакой ветер дальних странствий тебе не поможет и покажется, что “Всё туман. Бреду в тумане я / Скуки и непонимания”. Это уже не мещёрский туман и не соловецкий, обещающий просвет и ясность, а совсем другой — тяжкий и бессрочный. И ветер не столько поёт, сколько воет по всем тем, кого он же и унёс невесть куда. Скорее всего туда, где протекает Лета с вечно стелющимся над ней туманом.

“Мрачно, мрачно”, — как говорил один мой знакомый. Неужели всё это писалось ради столь безутешного вывода? Да нет. (Замечательный ответ, который, наверное, возможен только в русском языке; во всяком случае в английском существует либо yes, либо no). Писалось это, во-первых, по причине, сформулированной Маяковским: “Я в долгу перед бродвейской лампионией, перед вами — багдадские небеса,/ Перед Красной Армией, перед вишнями Японии,/ Перед всем, про что не успел написать”. А во-вторых, потому что, пока пишу, внутри меня звучит “надежды маленький оркестрик”, исполняющий некую еле слышную мелодию под условным названием “Ещё не вечер”. Вот так топчешься-топчешься на давно опостылевшем пятачке, в который превратилось твоё внутреннее пространство, и вдруг… резкий толчок и ликующий крик (чей? Мой, наверное, а то чей же?): “Земля”. И не просто земля, а “Supernova. Terra incognita”. Господи, прости мне эту корысть и помоги, если можешь.

Лето 1999

----------------------
«Правозащитник и поэт», «Новый берег», № 60, дек. 2017
http://magazines.russ.ru/bereg/2017/60/pravozashitnik-i-poet.html
Сокр. Вариант: 18.12.2017, «Новая газета»:
https://www.novayagazeta.ru/articles/2017/12/18/74957-boris-altshuler-hotite-kogo-to-zaschitit-obraschaytes-v-kosmos

Следующий пост в четверг 16 августа 2018 г.

Суббота – новые стихи. Подборка в «Арионе».
Каникулы блога до 16.08.2018

***
Вон как легко дорожка вьётся,
А мне ходьба с трудом даётся,
А мне так трудно - просто жуть -
По ней дойти куда-нибудь.
Вон как легко июль сияет,
Как он легко цвета меняет,
А мне даётся всё трудней
Непостоянство пёстрых дней,
Всё тяжелей - их юркость, ловкость,
Их прыткость, расставанья лёгкость.

***
Я ничего не понимаю
И не пытаюсь понимать.
Проснувшись, взглядом обнимаю
Земную эту благодать,
Что на глазах моих творима
Из ничего, из ничего,
Из мига, мчащегося мимо,
Из трепетания его.

***
Влажный куст, шмеля гуденье -
Это всё мои владенья...
Куст жасмина, гуд шмеля.
Знать бы чьё это раденье,
Почему щадит земля
И никак меня не сбросит,
А, бывает, даже спросит,
Не терплю ли в чём-то крах.
А, бывает, даже носит
Как ребёнка, на руках.

***
Знаю, как стишки сложить,
Их слагаю поминутно,
Но не знаю абсолютно,
Как на белом свете жить,
Как попасть из яви в сон,
Как обратно в явь вернуться,
Как уйти - не оглянуться
На былого тихий стон.
Я ума не приложу,
Где ответ на то, на это,
И опять взамен ответа
Только рифму нахожу.

***
Я слов сегодня не ищу,
Я их на волю отпущу,
Я нынче брошу их на ветер.
Пусть погуляют по планете
На воле, в летнем отпуску.
Довольно утолять тоску
И что-то мнить, и что-то значить,
И на мои стишки батрачить,
И говорить, как на духу.
Пусть поиграют в чепуху,
В балду, в лото, во что угодно.
Гуляй же, слово, ты свободно.
А надоест тебе играть,
Ты знаешь, где моя тетрадь,
Умеешь, подравняв носочки,
Стоять в строю. Вернее, в строчке.

***
Столь обычная на вид
Неприметная картинка:
Меж стволами паутинка,
К паутинке лист прибит,
Лист пожухлый, что слетел
В час урочный с дальней ветки.
Но ему подарок редкий
Случай сделать захотел,
И, не дав ему пропасть,
Подарил подобье крова,
Будто он всего живого
Неотъемлемая часть.
Вдруг грядущее таит
И для нас чудес крупицы,
Вдруг нам тоже зацепиться
Хоть за что-то предстоит:
Хоть за воздух, что дрожит,
Хоть за время, что бежит.

***
Я не сама. Я всё списала
У ветки, что с куста свисала.
А эти росные слова
Прошелестела мне трава,
Которую ветра трепали.
А как те щебеты попали
В мой стих, ума не приложу,
А фон, на коем вывожу
Строку, мне небо подсинило.
Я ничего не сочинила,
Не наплела, не наврала, -
Я просто с миру собрала
По драгоценной пёстрой нитке,
Которых у него в избытке.

***
Да и разбитое корыто
Нельзя считать предметом быта.
Оно отнюдь не просто так,
А некий судьбоносный знак.
И не провал, и не фиаско,
Не крах, не срыв - судьбы подсказка,
И даже сказка, где оно
С волшебной рыбкой заодно.

***
Мне бы с собой договориться, -
Чего бояться, с чем мириться,
Чего на дух не выносить,
Чего у Господа просить,
Когда пожить плакучей ивой,
Когда считать себя счастливой.

***
Я боюсь, что утратят ко мне интерес
Все вокруг, начиная с далёких небес,
Что и сад на меня поглядит безучастно,
Потому что всё-всё про меня ему ясно,
И утратит ко мне интерес тишина,
И я буду вниманья её лишена,
Равнодушно промчат мимо окон мгновенья,
Потому что не ждут от меня откровенья.
Я боюсь, что однажды средь ночи иль дня
Жизнь пройдёт себе мимо, устав от меня.
И не я от неё, а она так устанет
От меня, что меня замечать перестанет.

----------------------------------
***
«Арион», № 2, 2018 – новые стихи
http://magazines.russ.ru/arion/2018/2/larisa-miller.html

***
Друзья, у блога «Стихи гуськом» летние каникулы.
Следующий пост в четверг 16 августа 2018 г.
Л.М.

(no subject)

Суббота: новые стихи.
К юбилею Татяны Александровены Правдиной-Гердт

***
Я встречу день, пока не встреченный,
Никем не встреченный пока,
В его предел, едва намеченный,
Уже поплыли облака.
Коль нам позволит мироздание,
Коль не случится ничего,
Коль не отменится свидание,
Вот-вот увижу я его.
И будет он весь в белом, новеньком,
Во всём прозрачном, как слеза.
Ведь жить нельзя на всём готовеньком,
И мы, не зная ни аза,
Начнём очаг усердно складывать
И тропы разные торить,
Чтоб было, чем друг друга радовать
И чем друг друга одарить.

***
Люблю весну за глупый лепет
Ручья, где мой кораблик плыл
Бог весть когда. Люблю за трепет
Души, листвы и птичьих крыл,
Люблю её за упованье
Невесть на что, за пир тщеты,
За чаянье, за убыванье
Ночной кромешной темноты.

***
Все эти птички - баловство,
Их дивный способ - жить мелькая,
Всех этих бликов колдовство -
Всё баловство. Жизнь не такая.
Она отнюдь не из сквозной,
Не из ажурной, лёгкой ткани,
А из шершавости одной,
Что задевает, больно раня.
Все эти птички, боже мой...
Но без любезных небосводу
Лучей и птичек, путь земной
Мы не осилили бы сроду.

***
Хорошо бы застрять на одной стихотворной строке,
Хорошо бы застрять на какой-нибудь дивной странице,
В них утонув, наконец разглядеть, что творится
В их сердцевине, а не где-то там, вдалеке.
Хорошо б, упросив не спешить, не бежать, не летать,
Не мельтешить пёстрых мигов летучее племя,
Вдруг обрести, потеряв хоть ненАдолго время,
Нечто такое, про что говорят "благодать".

***
Какой нарядный нынче день!
А мне о тряпках думать лень,
Не наряжаюсь.
Надела нечто набекрень
И отражаюсь
В весёлых лужах и ручьях,
И дух не только не зачах, -
Он воскресает,
И свет в лазоревых очах
Не угасает,
И дней весенних вязкий мёд,
Сердец растапливая лёд,
На землю льётся…
Не говори, что всё пройдёт
И не вернётся.

***
Я ещё не освоилась здесь.
Как здесь жить, мне пока непонятно.
Объясняли, но как-то невнятно.
Инструктаж поняла, но не весь.
И, проснувшись, я, прежде чем встать,
Обвожу недоверчивым взглядом
Мир, в котором всё близко, всё рядом:
Ад немыслимый и благодать.

***
Зачем нам думать, чем заняться,
Коль наше дело - с места сняться?
Коль наше дело - лень, не лень -
Переместиться в новый день,
В грядущий день переместиться,
И в нём удачно разместиться,
Свои вещички разложить
И хоть немного в нём пожить,
Чтоб утром снова сняться с места -
Слететь с шестка, сойти с насеста,
И в дне, в котором не бывал,
Устроить наново привал.
А что за день - прозрачный, мрачный -
Неважно. Коль уклад бивачный,
То мы должны из года в год
К любому дню искать подход,
Чтоб новый день - пришелец некий -
Решил, что все мы здесь навеки,
И чтобы день очередной
Нам, хоть на миг, но стал родной.

***
Всё только повод для стихов:
Разлука - повод, встреча - повод,
Ворона, севшая на провод,
И чаща буйных лопухов,
Всё повод: лето и зима,
И день, и ночь, и жизнь сама.

------------------------------------------

9 мая в Центральном доме литераторов в Москве друзья торжественно отметили юбилей Татяны Александровны Правдиной-Гердт, которая сказала, что самый счастливый в ее жизни день – это 9 мая 1945 года: «Мне 17, мой день рождения и Победа!». Ниже стихи, которые я ей презентовала.

Дорогой Татьяне Александровне
в День Юбилея
9 мая 2018 года
Лариса Миллер

* * *
Сил осталось – ноль,
всё ушло в песок,
И кочует боль
из виска в висок…
Всё ушло в песок
золотой речной
Или стало в срок
лишь золой печной.
Но не всё ль равно
что куда ушло,
Коль не жжёт давно
то, что прежде жгло.
Путь закрыт назад,
и потерян ключ,
И горит закат,
я иду на луч,
И другого нет
У меня пути,
кроме как на свет
до конца идти.

***
Кто музыку такую сочинил,
Тот знает то, чего никто не знает:
Куда уходит день, когда он тает,
Кто этот зимний вечер засинил,
И почему горят через один
Все фонари. И почему на свете
Живут одни лишь маленькие дети -
Те - с чёлочкой, те - в облаке седин.

***
Надо насмерть стоять.
Вот мы так и стоим.
И сегодня опять
Этим делом своим
Занялись мы, едва
На земле рассвело.
Ясно, как дважды два,
Что нас всех бы смело,
Если б мы, выползая на свет из ночи,
Не твердили б себе: "Хлопочи, хлопочи".
Даже если все хлопоты блажь, миражи,
Всё равно хлопочи, спинку ровно держи.

(no subject)

Воскресенье: стихи новые и старые.

***
Я пуганая. Больше не хочу
О страшном слышать. Я во сне кричу.
Прошу вас, дни и ночи, не пугайте,
Лучом дразните, звёздочкой мигайте.
Я с маминым впитала молоком
Всё, от чего сегодня в горле ком.
Я просто целовать готова руки
Тому, кто мне расскажет не про муки,
А лишь о счастье, праздниках, пирах
В каких-то мне неведомых мирах.

***
Наверно, не стоило даже являться
Тому, кто не в силах с собою справляться.
Не стоило даже являться на свет,
Где столько немыслимых тягот и бед.
Такой лишь наплачется и изведётся,
И вряд ли какой-нибудь выход найдётся,
Какой-нибудь курс молодого бойца,
Который его превратит в молодца,
Способного быстро упасть и отжаться,
За место под солнцем умело сражаться,
И вместо того, чтобы пялиться в даль,
Научит его закаляться, как сталь.
И, ежели ты, как и я, не обучен,
Немолод и чем-нибудь сильно измучен,
То наше спасение только в одном -
Быть рядышком в хаосе этом родном.

***
Помоги, чем можешь.
Тем хоть помоги,
Что листок положишь
Близ моей ноги, -
Бурый, одинокий,
Что висел едва.
Вышли его сроки,
Ну а я жива
И полна печали,
И полна любви.
День, что лишь в начале,
Шепчет мне: "Лови!"
Что ловить - не знаю.
Он не пояснил,
Но зато он с краю
Небо подсинил,
Разбудил синичку
И под птичий гам
Мне вручил отмычку
К разным тайникам.

***
До чего же мы все ненадёжные люди -
Мы круиз совершаем в дырявой посуде.
Мы, как те мудрецы, что в дырявом тазу
Покататься решили по морю в грозу.
А в пути мы себе же подобных рожаем
И к себе на коленки любовно сажаем,
И заводим о жизни мудрёную речь,
Забывая заделать опасную течь.

***
Снег пишет книгу голубиную
Про жизни суть неуловимую,
Словами тихими сорит.
Коль суть и есть, она парит,
Даря нам тайну столь любимую.
Страницы белые пусты
И целомудренно чисты.
И лишь снежинки ювелирные
Покинув области надмирные,
Всё множат чистые листы.

------------------------------
Из сборника «Потаённого смысла поимка»
М.: «Время», 2010
http://larisamiller.ru/potayonnogo.html

***
Любите меня, я прошу вас, любите
И веткой меня за рукав теребите.
Деревья, родные, любите меня.
Я друг вам, а может быть даже родня.
Я тоже вросла в эту землю корнями.
Я тоже общаюсь с лучами, с тенями.
2009

***
Когда сирень в окно вломилась,
Что делала душа? Томилась.
Она другого не умеет.
А от сирени счастьем веет,
Желанным, близким и тревожным,
Недостижымым, невозможным.
2009

* * *
Творенье – разве это труд?
Синь неба, листьев изумруд,
Цветок, что на земле родился,
Да разве наш Господь трудился?
Вдохнул и выдохнул – и вот
Земная твердь, небесный свод.
2009