Category: литература

Category was added automatically. Read all entries about "литература".

(no subject)

Суббота, новые стихи
***
В краю, где выпало родиться,
Дорожки вьются те и те...
Да разве может жизнь сводиться
К мирской вседневной суете,
Коль ранний луч, пройдя сквозь шторки,
От нетерпения дрожит?
Коль на пригреве с вешней горки
Ручей молоденький бежит?
Как может, если столько шири
И столько выси нам дано,
Быть пребыванье в этом мире
К вещам конечным сведено?

***
Денёк, что нынче зарождается,
В моих услугах не нуждается.
Начало нынешнего дня
Уже воспето без меня.
Воспето трелями хрустальными,
Что не умеют быть банальными,
Заставив верить каждый раз,
Что родились они сейчас
И только-только стали нотками,
То бишь догадками, находками.

ИЗ ПРЕЖНИХ СТИХОВ:
* * *
Я опять за своё, а за чьё же, за чьё же?
Ведь и Ты, Боже мой, повторяешься тоже,
И сюжеты Твои не новы,
И картинки Твои безнадёжно похожи:
Небо, морось, шуршанье травы...
Ты - своё, я - своё, да и как же иначе?
Дождь идёт - мы с Тобою сливаемся в плаче.
Мы совпали. И как не совпасть?
Я - подобье Твоё, и мои неудачи -
Лишь Твоих незаметная часть.

(no subject)

Воскресенье, новые стихи
***
И вовсе я не умиляюсь
Себе самой на старом снимке.
Я просто тихо удивляюсь
Возникшей вдруг воздушной дымке.
Той, что, увы, не устранима,
Хоть нежной кажется и тонкой,
И ею прошлое хранимо,
Как зеркало защитной плёнкой.
О, непостижное устройство!
Что было дней и лет цепочкой,
Врождённое имеет свойство
Вдруг покрываться оболочкой
Воздушной, дымчатой, туманной,
Чтоб, позабыв земные рамки,
Вдруг явью стать обетованной
В небесной трепетной огранке.

***
Мне казалось, что весной
Жить мне станет веселее,
Небо станет чуть синее,
Жизни ткань совсем сквозной.
Но сегодняшний рассвет,
В мир придя, меня застукал
За беседою со скукой
С глазу на глаз tete-a-tete.
Мне бы радоваться дню,
Что настал, а я не знаю,
То ли я воспряну к маю,
То ль весну в тоску вгоню.

ИЗ ПРЕЖНИХ СТИХОВ:

***
Я малолетка. Я в Клину.
Я у Чайковского в плену.
Я тереблю промокший, мятый
Платочек. Плачу я над Пятой
Симфонией. Пластинку нам
Поставили. За дверью гам.
В музее людно. День воскресный.
А музыка с горы отвесной
Столкнула, снова вознесла.
Я плакала. Душа росла.
2011

(no subject)

Суббота, новые стихи
***
Коль ты проснулся поутру
Под птичий простенький мотивчик,
То ты - везунчик и счастливчик,
Твой адрес - счастье точка ру.
И, коль проснулся ты чуть свет
Бок о бок с тем, кто всех дороже,
То, кроме слов «любимчик божий»,
Слов подходящих в речи нет.

***
Упала капля дождевая
На талый снег с карниза крыши.
О, эта музыка живая!
Как можно жить, её не слыша -
Её, рождённую апрелем
Сырым и зябким, и туманным,
Слегка приправленную хмелем
И неким счастьем первозданным,
Которое всегда граничит
С неописуемым мгновеньем,
Когда и жалоба, и причет
С восторгом слиты и моленьем.

ИЗ ПРЕЖНИХ СТИХОВ:

* * *
Дни тяжелы и неподъёмны.
Казалось бы, светлы, бездонны,
Легки - и всё же тяжелы.
Столь ощутимы и объёмны,
А догорят - и горсть золы.
И как нести всю тяжесть эту:
Весомых дней, текущих в Лету,
Событий иллюзорный вес,
Покров небес, которых нету, -
Аквамариновых небес.

(no subject)

Воскресенье, новые стихи
***
Откуда я знаю, что всё состоится?
Что утро прийти сюда не побоится?
Что день сюда тоже дорожку найдёт?
Что вечер наступит и не подведёт?
Что тропка, которая весело вьётся,
Вдруг завтра над пропастью не оборвётся?
Откуда такая уверенность в том,
Что после сегодня наступит потом,
И надо на восемь будильник поставить
И список звонков неотложных составить?

***
Господь, куда себя девать?
Я лишь умею задавать
Тебе нелепые вопросы.
А Ты, на это глядя косо,
Контакт не хочешь продлевать.
Но я проснулась лишь затем,
Чтоб вновь коснуться вечных тем,
А Ты опять, взамен ответа,
Мне посылаешь час рассвета,
И остаёшься тих и нем.

ИЗ ПРЕЖНИХ СТИХОВ:

***
В допотопные лета
Мир держали три кита.
А потом они устали
И держать нас перестали
На натруженном хребте.
И в огромной пустоте
Держит мир с того мгновенья
Только сила вдохновенья.
1985

(no subject)

Суббота, новые стихи.
«Всё будет сказано!»
***
Весна просторная, сырая.
Опять не сплю часов с пяти.
Всё думаю с какого края
К весенней яви подойти,
И есть ли у неё секреты
Или секретов вовсе нет.
Тогда откуда столько света,
В котором ультрафиолет?
Тогда откуда эта тяга
Невесть к чему все дни подряд?
Тогда откуда эта влага,
Что затуманивает взгляд?

***
И бросилось утро меня утешать.
Пускай утешает. Не буду мешать.
Пускай всё, что светится, в дело пускает,
Капелью и трелями слух мой ласкает,
И красками, что на рассвете нежны.
Мне все его доводы очень нужны,
Поскольку свои я уже исчерпала
И даже в тоску понемножечку впала.

ИЗ ПРЕЖНИХ СТИХОВ:

***
Не трогайте меня. Хочу остаться в норке,
Где шторки на окне, на скатерти оборки,
Где книжный шкаф пузат, журнальный столик кругл,
Где непременно есть медвежий тёплый угол,
Который, как и всё, что в доме окружает,
Атаку всех ветров успешно отражает.
2011

-----------------------------------

«ВСЁ БУДЕТ СКАЗАНО !»

Я на всю жизнь запомнила обычную дворовую присловочку: «Всё будет сказано!». Так говорили дети, когда хотели пожаловаться на обидчика. Не знаю всем ли знаком этот оборот, но тем, чье детство пришлось на конец сороковых, начало пятидесятых, думаю, знаком. Я сама так не говорила, но слышала постоянно. Это была странная фраза. Хотя бы тем, что она употреблялась только в страдательном залоге. И произносилась с плаксивой, обиженной или угрожающей интонацией. Но главное - с абсолютной уверенностью в том, что есть, куда обратиться, кому пожаловаться и от кого ждать защиты.

Была ли она свидетельством того, что детство - это защищенность, а, значит, уют, зыбкий, необходимый и стремительно исчезающий с годами?

Ответил на обиду лаконичным и привычным «все будет сказано!» и облегчил душу. А кому будет сказано? Ну маме, бабушке. Папа – роскошь; его почти ни у кого из детей не было. Но зато у меня был дедушка, который легко мог догнать моего обидчика, сорвать с него кепку, вынуждая тем самым прийти с кем-нибудь из взрослых вечером объясняться.

Но есть в этой говорилке и что-то зловещее. От нее немного отдает не просто простодушным детским ябедничеством, а каким-то зловещим, характерным для того времени, доносительством. Так и мерещится некая инстанция, где принимают к рассмотрению жалобы. Не потому ли она и звучит так канцелярски безлично: «Всё будет сказано!». Кем? Кому?

Сама не знаю, почему я то и дело вспоминаю последнее время этот оборот. То ли он - сладкое свидетельство детской защищенности, то ли клише, на котором лежит зловещий отблеск времени.

Но для меня то время - это коммуналка на Полянке, оранжевый абажур с кистями над столом, а за столом - гаранты моей безопасности: мама, бабушка и дед, которого я всегда ласково называла деденя. И я, никогда не употребляя расхожей фразы «всё будет сказано!», несла им все свои обиды. А если бы еще и папа был жив...

24.03.2021
Лариса Миллер

(no subject)

Воскресенье, новые стихи
***
И с каждым днём мне всё ясней,
Что нету ничего грустней,
Печальней бытия земного,
Что, как ни бейся, завтра снова
Заставит жизнь сражаться с ней
За право на ночную мглу
И на бесшумную игру
Ночи с рассветною полоской,
За шанс следить, как светлой слёзкой
Весна стекает по стеклу.

***
Я - населения душа,
Я - единица измерения,
И ни полушки, ни гроша
Нет за душой со дня Творения.
Да и сама я, коли есть,
То я - субстанция непрочная,
И нет возможности учесть
Моё скитанье одиночное.
И мир не делится со мной
Ни барышами, ни доходами,
А лишь любовью неземной
И вешним воздухом и водами.

ИЗ ПРЕЖНИХ СТИХОВ:
***
Ох, как грустна прямая речь!
Жизнь говорит: «Устала течь».
День восклицает: «Боже, таю».
Вздыхает время: «Улетаю».
Дорога говорит: «Бегу,
Остановиться не могу».
«Иду на убыль», - шепчет лето.
А мне-то что сказать на это?
2014

(no subject)

Суббота, новые стихи
***
А сперва тебя забудут,
А потом тебя откроют.
И твоих творений груду
Откопают и отроют.
И они, от света щурясь,
Обалдеют с непривычки,
И, в весенний воздух втюрясь,
Вспыхнут белые странички.
И, прочтя их, мир окрестный
Несказанно удивится:
«Как могли мы без чудесной
Этой песни обходиться?»

***
Только Бога не гневи
И, давая дням оценки,
Добрым словом помяни
Облаков весенних пенки
И непрочный талый след,
И рассвет пугливый хрупкий..,
Боже правый, сколько лет
Жизнь идёт нам на уступки,
Чередуя тяжкий крест
И обманчивые блики.
И рассыпаны окрест
Счастья горького улики.

ИЗ ПРЕЖНИХ СТИХОВ:
***
А смертные смертных младенцев рожают,
Заботой, вниманием их окружают,
Катают в коляске, на ручках несут,
Тетёшкают, но всё равно не спасут.
О, Господи, это же бесчеловечно.
Ну разве не ясно, что жить надо вечно?
Сначала у мамы своей на руках
И дальше, и дальше, и дальше в веках.
2008

(no subject)

Воскресенье, новые стихи
***
Ну надо же так этот мир засекретить,
О чём ни спрошу, мне не могут ответить,
И вместо коротеньких «да» или «нет» -
Весенней синицы летучий привет.
И вместо простого, прямого ответа -
Сквозь шторы полоска неяркого света.
А может, не стоит на это пенять,
А может быть, кто-то даёт мне понять,
Что жить в этом мире, таком прихотливом,
В неведенье надо блаженном, счастливом.

***
Скорей бы весна, чтоб поплыть по течению
У мира текучего на попечении,
И не задаваясь вопросом, куда
Течёт нынче талая эта вода,
Отдаться на волю счастливого случая.
И эта субстанция, дивно текучая,
Способна струиться и длиться, и течь,
И нас за собой незаметно увлечь,
Внушая, что не о чем больше тревожиться,
Всё как-нибудь будет, всё как-нибудь сложится.


ИЗ ПРЕЖНИХ СТИХОВ:

***
Какое там сражение,
Какой там вечный бой! –
Есть тихое кружение
Под тканью голубой.

Какое там борение,
Надсада и надлом! –
Есть тихое парение
С распластанным крылом.

Какое там смятение,
Метание в бреду! –
Есть тихое цветение
Кувшинки на пруду.
2002

(no subject)

Суббота, новые стихи
***
Коль я отделаюсь испугом,
То это будет означать,
Что жизнь решила, став мне другом,
Меня ничем не огорчать.
Хоть попугает для острастки,
Но скажет, видя, что дрожу:
«Поспи. Закрой скорее глазки.
Не бойся. Я посторожу».

***
У нас столько общего: небо, земля,
Пространство, где слышится верхнее ля,
Которое с лёгкостью вешняя птица
Берёт, если хочет с другой поделиться.
У нас под ногами подтаявший лёд,
А воздух так сладок - ну полный улёт,
И он с каждым днём мне родней и дороже,
Но только покуда ты дышишь им тоже.

ИЗ ПРЕЖНИХ СТИХОВ:

* * *
Люблю легенды. Пусть они живут.
Париж. Кафе зовётся «Две сороки».
В нём сочинял чарующие строки
Поэт. Не помню, как его зовут.
А в том бистро художник молодой
За чашкой кофе делал почеркушки,
Рисуя профиль ветреной подружки.
Он беден был. Всё кончилось бедой.
А тут, а там, в том доме, в том саду,
В мансарде той, а, может, в том подвале,
Там тоже часто гении бывали
В каком-то приснопамятном году.

О, этот след, меня пленивший след
Того, что то ли было, то ли нет.
2012

(no subject)

Вчера, 11 марта 2021 года, умерла замечательная Татьяна Александровна Правдина-Гердт, вдова Зиновия Ефимовича и сама – яркий, неповторимый человек. Мы дружили. Пять лет назад я написала отклик на ее книгу «Разговор со своими». Публикую его ниже.
Лариса Миллер
***

«Я должна рассказать…»
О книге Татьяны Правдиной-Гердт «Разговор со своими»
(Нижний Новгород: «Деком», 2016)

Татьяна Александровна Правдина-Гердт назвала свою книгу "Разговор со своими". Очень точно: книга - не монолог, а беседа с теми, кто готов слушать и способен понять. Автор неоднократно возвращается к теме одиночества: "Одиночество - это не тогда, когда ты один... Это когда ты рядом с людьми чуждыми тебе". Татьяна Александровна, несмотря на свойственное ей жизнелюбие, не шибко верит в то, что "своих", на которых рассчитана книга, окажется много. "Дни идут, а годы летят" любил повторять Зиновий Ефимович. Уходят сверстники, у оставшихся слабеет память, пропадает кураж и интерес к жизни. Но у самой рассказчицы имеется в наличие и память и кураж, и живой интерес к происходящему. А такие вещи заразительны. Поэтому и читателей у этой книги, полагаю, будет много. И не только по причине интереса ко всему, что связано с замечательным и незабвенным Гердтом, с которым Т.А. прожила долгие годы, но и потому, что сама Т.А. - раритет.

Во-первых, коренная москвичка, знающая Москву вдоль и поперек. А коренных москвичей на сегодняшний день - раз, два и обчелся. Во-вторых, она - из рода промышленников Шустовых, создателей знаменитой компании "Шустов и сыновья", поставлявшей водку, коньяки и вина царскому двору. А у семейства Шустовых - богатая история и интереснейшая судьба. В-третьих, Т.А. принадлежит к почти ушедшему племени истинных интеллигентов, владеющих чистой русской речью, исповедующих те ценности, которые стремительно исчезают из сегодняшней жизни: поэзию, живопись, музыку. Но главная ценность для Т.А. - люди. Книга населена людьми. Это прежде всего ее мама - невероятно обаятельная Шуня (ШУстова ТаНЯ), которую Зиновий Ефимович обожал и считал ангелом, настолько бесхитростным и чистым душой, что и анекдоты были ей, в силу ее простодушия, недоступны. На Шуне, обладающей невероятной стойкостью и преданностью, держался дом. Когда в 31-ом арестовали отца Т.А., то выжил он во многом благодаря Шуне, которая, взяв с собой маленькую, дочку, последовала за ним в Сибирь, устроилась там на работу, чтоб быть поблизости. И только когда его услали еще дальше, вернулась в Москву. Работала, растила Таню, посылала мужу посылки, ездила на свидания.

Люди, люди, люди. Родственники, друзья, случайные попутчики - едва знакомые, но чем-то поразившие воображение. Колоссальный интерес к людям - это то, что свойственно и Тане и Зяме. Они умели быть благодарными судьбе за ее подарки. И, видимо, чувство благодарности и заставило Т.А. взяться за перо. Все 235 страниц книги пронизаны благодарностью судьбе за людей, которых она подарила автору. Тут и совсем дальние давно ушедшие родственники, школьные, институтские друзья, чьи имена мудрено запомнить, дети и внуки друзей. Казалось бы, "что мне Гекуба?" Но я читаю и не могу оторваться. Теперь уже я благодарна автору за то, что она спасла от забвения стольких людей, воскресила их одним ярким штришком, выхватила из небытия, припомнив связанные с этими людьми события. "О Константине Иосифовиче я, конечно же, должна рассказать. Он был близким, настоящим другом моих родителей". Вот типичное начало главы: "Я должна рассказать". - Потому что он был человеком редкой доброты, взял Шуню, у которой сидел муж, на работу, помогал ей отправлять в Сибирь посылки и т.д.

И сколько таких людей, которым нельзя не поклониться. Говоря о страшных временах террора, войны, бедности, Т.А. предпочитает вспоминать не столько бедствия, сколько людей, которые помогли выжить.

Да, книга горькая, потому что она о потерях. Умерла Шуня, с чьей смертью Таня, наверное, не смирилась до сих пор. Умер Зяма, с которым прожиты самые яркие годы жизни. Уходят сверстники. Но при всей нескрываемой горечи, Т.А. радуется людям, что были рядом, счастлива, что удалось увидеть огромный мир, о котором она пишет очень по-своему и с большим юмором. Кстати, чувства юмора она не теряет на протяжении всей книги, что роднит ее с Гердтом.

И еще об одном нельзя не сказать. Т.А. верна себе: назвав книгу "Разговор со своими", она не пытается превратить ее в нечто высокохудожественное. Не ищет особого стиля, не стремится быть шибко оригинальной. Она разговаривает, употребляя все характерные для разговора словечки: "жуть какая-то", "жалко ее", "извините, что повторяюсь". И от этого книга становится только теплей и роднее. И кончает Т.А., не мудрствуя лукаво, тем, чем и должна кончаться такая книга : «Не говори с тоской: их нет, / А с благодарностию: были».

20 октября 2016 г.
Опубл. в «НГ – Ex Libris», 3 ноября 2016 г. и в книге «Островок безопасности» - Ridero, 2018.