Category: история

(no subject)

Из «Дополнения» к сборнику "Безымянный день", Москва, Самиздат, 1977 г. (26 стихотворений, вынутых редактором из сборника по цензурным соображениям).

* * *
Шито белыми нитками наше житьё.
Посмотри же на странное это шитьё.
Белой ниткой прошиты ночные часы.
Белый иней на контурах вместо росы.
Очевидно и явно стремление жить
Не рывками, а плавно, не дёргая нить.
Шито всё на живульку. И вечно живу,
Опасаясь, что жизнь разойдётся по шву.
Пусть в дальнейшем упадок, разор и распад.
Но сегодня тишайший густой снегопад.
Белоснежные нитки прошили простор
В драгоценной попытке отсрочить разор,
Всё земное зашить, залатать и спасти,
Неземное с земным воедино свести.
1976

(no subject)

Сегодня день рождения моей мамы (1915-1983)

* * *
Приходит Верочка-Верушка,
ЧуднАя мамина подружка.
Она несет большой букет.
(Сегодня маме тридцать лет.)
Несет большой букет сирени,
А он подобен белой пене,
Такая пышная сирень.
Я с пышным бантом набекрень
Бегу... Гори, гори, не гасни,
Тот миг... И розочку на масле
Пытаюсь сделать для гостей...
Из тех пределов нет вестей,
Из тех времен, где дед мой мудрый
Поёт и сахарную пудру
Неспешно сыплет на пирог.
И сор цветочный на порог
Летит. И грудой белой пены
Сирень загородила стены.
1979

***
А сирень – это очень давно.
Это май и Полянка, и мама.
Это ветки, что лезут упрямо
В приоткрытое наше окно.

А сирень – это вечность назад.
Это грозди, султаны, соцветья,
Это в горестном прошлом столетье
Дом снесённый и срубленный сад.
2007

* * *
А за окном твоей палаты
Случались дивные закаты,
Стояло дерево без кроны,
Летали галки и вороны.

Начало марта, хмарь, ненастье,
И ты мне говорила: «Счастье
Смотреть в окно на стаю эту».

Вот счастье есть, а мамы нету.
2011

* * *
Если память жива, если память жива,
То на мамином платье светлы кружева,
И магнолия в рыжих её волосах,
И минувшее время на хрупких часах.
Меж холмами и морем летят поезда,
В южном небе вечернем пылает звезда,
Возле пенистой кромки под самой звездой
Я стою рядом с мамой моей молодой.
1994

* * *
Маме
Я не прощаюсь с тобой, не прощаюсь,
Я то и дело к тебе возвращаюсь
Утром и вечером, днём, среди ночи,
Выбрав дорогу, какая короче.

Я говорю тебе что-то про внуков,
Глажу твою исхудавшую руку.
Ты говоришь, что ждала и скучала...
Наш разговор без конца и начала.
1983

* * *
А мама собирается на бал.
И жемчуг бел, и цвет помады ал,
На стуле серебрится чернобурка –
Её не любит мамина дочурка.
Берет не любит, что с распялки снят,
И платье из панбархата до пят.
Ведь, значит, мама из дому уходит
И дочкин праздник из дому уводит.
Не надо было маму отпускать.
Ведь где, скажи, теперь ее искать?
2011

ИЗ ПОВЕСТИ «Мама» (в книгах «Стихи и проза» - М: «Терра», 1992; «Золотая симфония» - М.: «Время», 2008; «А у нас во дворе» - М.: «АСТ: CORPUS», 2014):

«…Я еще не жила в этом мире без мамы. Жила с ней, подле нее, отдаляясь, приближаясь, терзаясь несхожестью душ, тоскуя по детству, когда ни с кем не было так хорошо и празднично, как с ней. Делаю первые шаги в мире, где ее нет. Она приходит только ночью, садится возле меня, и мы вместе смотрим старые снимки. "А это помнишь, когда было?" – "Помню. После ноябрьской демонстрации. Малокаменный мост". – "Сколько тебе тут лет, девочка?" – "Девять, наверное". Поднимаю голову, а ее уже нет. Бегу, зову и просыпаюсь…

Разбираю книги. На многих дарственные надписи писателей, художников, актеров – всех тех, с кем мама встречалась, у кого брала интервью, работая в журнале "Красноармеец" в военные и первые послевоенные годы: "На память Изабелле о первых наших встречах. Вас. Качалов, 1944 г."; "Белле Румер (мамина девичья фамилия) с любовью. Мих. Жаров, 1945 г.". Вот тоненький "Василий Теркин", "карманная" книжечка, выпущенная издательством "Молодая Гвардия" в 1942 году. На титульном листе – надпись: "Изабелле Вениаминовне, замученной редакционными невзгодами, – с пожеланием всего лучшего. А.Твардовский. 14.7.1943".

Вот сборник стихов Степана Щипачева с посвящением: "Милой Белочке. Пусть эта книга когда-нибудь и потом напомнит об этих днях, о нашей редакции и об авторе этого творения. Ст. Щипачев. 26.5.44".

Миниатюрная, рассыпающаяся книжка Анны Ахматовой, изданная в 1921 г. На титульном листе под строгим названием ANNO МСМ XXI надпись: "И. В. Румер на память о встрече – Ахматова 22 апреля 1946 г. Москва".

Скромное военное издание "Железного потока" с посвящением, сделанным старческим неровным почерком: "Т-щу Румер Изабелле Вениаминовне, прекрасному редактору, перед настойчивостью ее никто не устоит. На память А. Серафимович. Москва 10.12.44".

Английские народные баллады: "Дорогому "Красноармейцу" Изабелле от всей души" С. Маршак 1942 г.".

Журнал "Красноармеец", в котором мама работала до 1946 года, – это огромный дом с колоннами, который все называли ЦДКА. Это большая, круглая площадь Коммуны. Это газетный киоск возле троллейбусной остановки, где почему-то иногда продавали кукольную посуду, непреходящую мечту моего детства. Непреходящую не потому, что мечта не воплощалась, а потому, что маленькие алюминиевые вилки легко гнулись, ложки легко ломались, тарелки легко терялись. Все приходило в негодность, еще не успев надоесть, и я снова тянула маму к газетному ларьку. Она покупала мне новый набор, и мы шли к маме на работу, где я проводила целый день, когда меня некуда было деть и не с кем было оставить. Я доставала из маминой сумки целлулоидного голыша, строила для него дом из толстых подшивок журнала "Красноармеец" в красном кожаном переплете и кормила его из новой посудки.

Журнал "Красноармеец" – это черный кожаный диван, на котором маме иногда удавалось уложить меня днем поспать. Журнал "Красноармеец" – это мамин начальник Виктор Васильевич, болезненный, тихий, в гимнастерке и валенках. Виктор Васильевич и его вечная шутка: "Ну что, черноглазая, опять глаза не промыла?".

Журнал "Красноармеец" – это макет Сталинградской битвы на первом этаже. Объемный макет в человеческий рост, куда мне однажды разрешили войти. Скинув тапки, я шагнула за барьер, внутрь макета и оказалась средь огня и дыма. Боязливо оглянулась и увидела у самых своих ног окровавленного солдата с гранатой в руке. Не помня себя от страха, я торопливо, боясь что-нибудь нарушить, засеменила прочь, к маме. "Красноармеец" – это странные таинственные разговоры о самоубийстве секретарши Леночки, которая повесилась в приемной своего начальника. Это страшная новость о том, что начальника посадили. Начальник этот был главнее Виктора Васильевича. Я всегда думала, что он начальник всего дома с колоннами и даже всей круглой площади. Звали его Василий Иванович. Его кабинет находился возле макета Сталинградской битвы. Большой кабинет и большая приемная. Но мы с мамой никогда не ждали в приемной. Мама весело открывала массивную черную дверь и, пропустив меня вперед, входила следом. А Василий Иванович вставал нам навстречу, широко улыбался, брал мамину тонкую руку в обе свои и усаживал маму в кресло. Я любила ходить к нему, особенно накануне Нового года, потому что тогда уж я непременно получала новенький, пахнущий типографской краской пригласительный билет на елку. Пригласительный билет с профилем Сталина и Кремлевской башней на обложке. И вдруг Василий Иванович исчез. Мы с мамой больше никогда не подходили к его кабинету на первом этаже. Много лет спустя, придя домой из школы, я увидела за столом очень худого, лысоватого человека с ввалившимися щеками. Он встал мне навстречу и улыбнулся. Господи, да это же Василий Иванович. Неужели он? После его ухода я засыпала маму вопросами, припомнив загадочные рассказы о Леночке. Мама нехотя и скупо объяснила, что Леночку несколько раз вызывали в какое-то важное учреждение и расспрашивали о начальнике. Она возвращалась на работу, измученная и в слезах. Когда начальника арестовали, она повесилась.

Маму уволили из "Красноармейца" вскоре после ареста Василия Ивановича. Что такое "уволили" я плохо понимала. Но помню, как мама вернулась с работы непривычно рано и позвонила Верке, своей давней подруге: "Ты знаешь, я вышла на улицу, перекинула пальто через руку, поглядела вокруг, и мне захотелось кричать". Я с опаской смотрела на маму, которая почти не говорила со мной.

Как же так? Как же можно, чтоб маму выгнали из дома с колоннами, из нашего "Красноармейца" одну на улицу? "Ты знаешь, говоря по-эзоповски, на этот дом надо бомбу сбросить", – сказала я маме. Я помнила, что есть некий "эзоповский" язык, которым иногда пользовалась мама, разговаривая в моем присутствии с кем-нибудь из взрослых, и решила, что пришло мое время говорить на этом языке.

Много лет спустя, не помню почему, мы с мамой приехали в ЦДКА, и пожилая гардеробщица, увидев маму, всплеснула руками: "Белочка, да ты ли это?" Они расцеловались, поговорили. А когда мама отошла, гардеробщица сказала мне: "Какая она красавица была. Многие по ней вздыхали. Она и сейчас хорошая, но в те-то годы..."

Снимки, снимки, снимки. Вот мама молоденькая в гимнастерке, вот она в ушанке и шинели. Вот ее пропуск на беспрепятственный проход по Москве во время воздушной тревоги. Вот она с папой перед его уходом на фронт. Это их последняя фотография. Они улыбаются друг другу. На папе военная форма. На маме шерстяная кофточка, которую я помню до мельчайших подробностей: коричневая, с бежевым воротником и бежевыми манжетами. Кофта была длинная, уютная, и мама любила носить ее в морозы. Я даже помню ее на ощупь, потому что часто, уставая, тянула маму за бежевый манжет и ныла: "Пойдем домой".

Мама часто таскала меня с собой. Иногда потому, что не знала, куда меня деть. Иногда просто так "для веселья". Меня так и прозвали "Белкин хвост".

Куда и к кому только не ездила мама – спецкор "Красноармейца", самого популярного и читаемого в те годы журнала: к Калинину, Вышинскому, Туполеву, Ал. Толстому, Эренбургу, Гр. Александрову, Л. Орловой, Целиковской, Руслановой, Мих. Жарову. Мы ездили к Папанину на дачу, где я впервые в жизни каталась на машине, большой, черной, неуклюжей. Мы ехали по ухабистой, грязной проселочной дороге. Папанин сидел за рулем, а мы с мамой подпрыгивали на заднем сиденье. Когда мы особенно высоко подпрыгнули, Папанин обернулся и весело спросил меня: "Ну, что, мартышка, совсем жопку отбила?" Черная машина и слово жопка, произнесенное знаменитым дядей, были самыми сильными впечатлениями этой поездки. Папанина я помню смутно, но хорошо помню, что он пригласил нас остаться на обед, который уже подавали в просторной столовой. Помню, что удивительно вкусно пахло едой, и что мне очень хотелось есть. Помню свою досаду на маму, которая неизвестно почему, отказалась остаться и увела меня, голодную, домой, накормив по дороге бутербродами. Помню смуглый мамин кулачок, которым она наподдала мне на улице за то, что я слишком настойчиво и громко требовала, чтоб мы остались обедать.

Обычно я вела себя тихо, но иногда подавала голос и не всегда удачно. "Ваша фамилия Толстой, потому что вы – толстый?" – спросила я большого, грузного Ал. Толстого. Толстой без улыбки посмотрел на меня и молча протянул мне конфету, а маме сложенные трубочкой страницы, написанные для "Красноармейца". Однако голос, поданный мной в проходной Кремля, помог мне пройти к Ворошилову вместе с мамой. Охранники сами догнали маму и попросили взять с собой громко плачущего ребенка. Так я оказалась в кабинете Ворошилова. "Товарищ Ворошилов! Когда я подрасту, я встану вместо папи с винтовкой на посту!" – декламировала я, стоя на столе в кабинете Ворошилова. Я говорила "папи" с гордостью, так как знала от домашних, что папа мой погиб на фронте. Однажды поздно вечером я слышала сквозь сон, как мама рассказывала бабушке, что кто-то вошел в редакцию и сказал: "Белла, иди скорей. Тебя какой-то мужчина ждет внизу. Сказал – позовите Беллу. Скажите, что ее ждет Миллер. Представь, хочу бежать вниз, а ноги не идут", – говорила мама. "Спускаюсь по лестнице, а ноги ватные. Понимаю, что бред, что Миши нет в живых, что это не Миша, а брат его, а все-таки думаю, "а вдруг, а вдруг". Спускаюсь вниз, а там Аркадий. Я так и упала на стул возле него без сил".

С той поры и во мне поселилось это "вдруг". А вдруг папа жив, и я его случайно встречу где-нибудь в толпе, на улице, в транспорте. Я стала сочинять бесконечные истории о нашей случайной встрече…»

ФОТО: Мама, 1942 г.

(no subject)

Вчера, в три часа дня умерла Анна Саед-Шах.
Остановилось сердце.

***

Памяти Ани Саед-Шах

Да никакой здесь жизни нет.
Возможно, есть она на Марсе,
А на Земле – жутчайший бред,
Нашедший воплощенье в фарсе.
Ты пел и пел: мол, луч горит
И множит блёстки на сугробе,
И вдруг открыл: везде царит
Порядок тот, что в гардеробе,
И что тебя везде, всегда
Табличка грозная встречает:
Мол, за попавшего сюда
Никто нигде не отвечает.
Ответственности не несёт
Администрация. Учтите.
Богатство ваше не спасёт.
Всё ценное с собой берите.

11 февраля 2018 г.

(no subject)

Суббота: новые стихи и Челябинское ТВ – 1994 год

НОВЫЕ СТИХИ:

***
Что надо при себе иметь,
Чтоб часом вдруг не умереть?
Аптечку? Пищу? Кров? Одежду?
Ну да. Но главное надежду
И вдохновенье, и кураж.
Ну а ещё - любить мираж,
Фантом, игру воображенья,
Мечту и жаждать продолженья.

***
Я о страшном и знать не хочу.
Сил не стало, - уж вы извините, -
На подробности с места событий.
Я ведь тоже тем рейсом лечу
В самолёте, что должен упасть
И пропасть где-то в тёмных глубинах.
Я ведь тоже боюсь, что в любимых
Может некий безумец попасть.
Я ведь тоже ночами бегу
От какой-то ковровой бомбёжки
И младенцу в кровавой одёжке
Почему-то помочь не могу.

***
Идёшь с трудом? Идти далече?
Ну что ж. Взвали себе на плечи
Того, кому идти не в мочь,
Как и тебе. Кто день и ночь
Идёт-бредёт, дойти не чает.
Неси его и полегчает.

***
Нас всё же, видно, ангел охраняет.
Кто, как не ангел, пёрышки роняет
На нашу землю в тихий снегопад?
И это означает - он нам рад
И к нам расположенья не меняет.
Пытаюсь отплатить ему добром
За снег, что отливает серебром,
За ангельское сердце золотое
И за его терпение святое,
За пёрышко его - своим пером.

***
Всё оттуда - свыше, свыше,
С голубой весенней крыши,
Всё оттуда - луч, капель,
Этой жизни глубь и мель.
Шторку лёгкую колыша,
Залетел к нам ветерок,
Прошуршал - и за порог.
Вот и мы - сюда, отсюда.
Повторить бы это чудо,
Да нельзя - отмерен срок.

--------------------------------------

В 1994 году ко мне в Москву приезжал вместе с оператором сотрудник Челябинского ТВ Василий Васильевич Павлов, который сделал со мной две передачи из цикла «Собеседник» и потом подарил мне видеокассеты. Позже Василий Васильевич трагически погиб, и я посвящаю этот пост его памяти. Я благодарна руководству ГТРК «Южный Урал» за разрешение разместить эти передачи в открытом доступе и Андрею Крамаренко, по чьей инициативе всё это произошло.
Лариса Миллер

Часть 1. Разговор с Ларисой Миллер, Челябинское ТВ, программа "Собеседник", ведущий В.В.Павлов, 1994 г.
https://www.youtube.com/watch?v=u-ikNyLVO1M

Часть 2. Беседа о поэзии Ларисы Миллер с психологом С.И.Быковым, Челябинское ТВ, программа "Собеседник", ведущий В.В.Павлов, 1994 г.
https://www.youtube.com/watch?v=kRhWQUgE4Bg&t=249s

(no subject)

Друзья, с Новым Годом! Надеюсь, он нас не разлучит.
Лариса Миллер

Суббота: новые стихи.
Заметки на полях.

***
Ну не могу я её подвести -
В мелкую клетку родную тетрадку.
И потому, спозаранку, с шести,
Я принимаюсь пропалывать грядку,
То бишь, полоть за строкою строку,
Лишнее всё из неё убирая.
Видно, написано мне на веку
Жить, в эти странные игры играя.
Ведь не морковку спасаю, не лук.
Я ведь спасаю посредством прополки
Счастья щепотку и пригоршню мук,
И прожитого цветные осколки.

***
Я умудрилась увернуться
И всё-таки домой вернуться.
Я исхитрилась не пропасть
И всё-таки домой попасть,
Вернуться целой, невредимой
В твои объятья, мой родимый,
Из мира, где и небеса
Коварны. Чем не чудеса?

***
Да мне вообще-то мало надо.
Весной запахло - я и рада.
Стал белый день ещё белей,
И сразу стало веселей.
Когда весной бушуют страсти,
Я счастлива. Мне кроме счастья,
Улыбки солнечной его,
Не надо в мире ничего.

***
У меня - ну как у птичек, -
Никаких дурных привычек.
Я не пью и не курю,
Лишь клюю, клюю, клюю
Разноцветные денёчки,
След оставив в виде строчки.
И ручаться я могу -
Птичий крестик на снегу
И строка, что с ним не схожа, -
Для небес одно и то же.

***
Меня на праздник заманили,
А праздник - раз и отменили.
Но я смириться не могу,
Как просыпаюсь, так бегу,
Бегу на праздник отменённый,
И по пути мой взгляд влюблённый
Находит признаки того,
Что было частью моего
Несостоявшегося пира.
Морозно, солнечно иль сыро,
Туманно, снежно - нахожу
Всё то, чем сильно дорожу,
Всё то, в чём я души не чаю,
И дивным пиром назначаю.

ЗАМЕТКИ НА ПОЛЯХ.
Новогоднее – из рассказа «Сплошные праздники 1949 года»

Праздник начинался с утра. Я выходила во двор с пригласительным билетом в руках и показывала его дворовым ребятам. Они приносили свои и спорили, чей лучше. Однажды я вынесла во двор свой самый нарядный билет на елку в ЦДРИ. Он был с секретом. Стоило его раскрыть, как вырастала пушистая елка в гирляндах, выбегали звери из чащи, выезжал Дед Мороз на санях, в которых сидела Снегурочка. И надо всем этим в звездном небе парил лик Сталина. Билет пошел по рукам. "Ну-ка, дай посмотреть", - сказал сосед Юрка Гаврилов, к которому я была неравнодушна с того самого дня, как он приехал из Суворовского училища домой на каникулы. Я с готовностью протянула ему билет. Юрку обступили ребята. Они долго вертели билет и шептались. "Пойди сюда", - наконец позвал Юрка, который стоял возле моего подъезда. "Дотронься языком до ручки". "Зачем?" - удивилась я. "Дотронься и узнаешь". Я колебалась. "Дотронься, не пожалеешь, - уговаривал Юрка, - она сладкая. Все уже попробовали". Мне очень хотелось ему угодить, и я коснулась языком ледяной металлической дверной ручки. Был сильный мороз, и язык мгновенно примерз к металлу. Юрка и ребята, гогоча, бросились врассыпную. Я с трудом оторвала язык от ручки, на которой остались следы крови, и пошла домой, начисто забыв о билете и о елке. А когда наступил вечер и бабушка стала меня торопить, я поняла, что елки не будет - Юрка убежал с билетом. Сказав, что билет потеряла, я легла спать, накрылась с головой  одеялом и заплакала. Плакала долго, вытирая нос наволочкой, и наконец уснула.                                                   
  А назавтра снова елка. И не где-нибудь, а в Доме Союзов. В те годы на елку пускали со взрослыми. И было так сладко, держась за бабушкину руку, входить в огромный темный зал, в котором тихо звучала музыка и летали снежные хлопья. Я садилась на свое место и озиралась. Зачарованные волшебной метелью зрители разговаривали шепотом. И вдруг - яркий свет, громкий голос ведущего - представление начинается. Мой любимый номер - танец бабочки. На сцену выпархивает танцовщица в чем-то однотонно белом и воздушном. Она танцует, кружится. Поворот - и наряд становится голубым, поворот - пестрым, потом шоколадным, желтым. Лучи прожектора неотступно следуют за бабочкой, меняя ее крылья. И каждое преображение сопровождается всеобщим "ах". Но вот лучи гаснут и на сцене снова танцовщица в однотонном белом наряде. Был еще один номер, которого я всегда ждала с нетерпением: борьба двух нанайцев. Два крошечных человечка, сцепившись, пытались всеми правдами и неправдами уложить друг друга на лопатки. Они стремительно передвигались по сцене, падали, поднимались, забивались в угол, катались по полу. В зале стоял гул: дети хлопали в ладоши, подпрыгивали, давали советы. И вдруг - один из нанайцев взлетал в воздух, перед зрителями в последний раз мелькали его валенки и шубка - и исчезал. Вместо нанайцев появлялся растрепанный и вспотевший молодой человек, на руках и ногах которого красовались знакомые валенки. Зал на секунду замирал и разражался громом аплодисментов. И сколько бы раз ни показывали этот номер - эффект был тот же: гул болельщиков, потрясенное молчание, гром аплодисментов.
После концерта все бежали к гигантской елке, чтобы присутствовать на торжественной церемонии зажигания огней. Громовой голос Деда Мороза: "раз, два, три - гори", удар его посоха - и елка сияет. Дружное "ура", всеобщий хоровод и наконец вопрос Деда Мороза: "Кто почитает стихи?" Ну конечно же, я. Я знаю столько стихов, что могу читать бесконечно. Выхожу и читаю: "У москвички две косички, у узбечки - двадцать пять", или "Счастливая родина есть у ребят и лучше той родины нет". Или "Потому что в поздний час Сталин думает о нас".  Дед Мороз берет меня на руки и дарит гостинец с елки. Дальше - танцы. Я всегда была снежинкой в белой юбке и белом кокошнике и пыталась танцевать что-то неизменно воздушное. На одной из елок ко мне подошел принц в узком трико и золоченой куртке. На его голове красовалась маленькая блестящая корона. Он пригласил меня на танец и не отходил весь вечер. Мы вместе пошли получать подарки, и когда мой бумажный пакет порвался и по полу покатились мандарины и посыпались конфеты и пряники, он бросился собирать. В раздевалке мой принц аккуратно положил на столик возле зеркала все, что подобрал с пола: вафли, мандарины, печенье, - и пошел одеваться. Я чувствовала себя Золушкой на балу и от волнения и спешки не могла попасть в рукава кофты. Скорей, скорей, он ждет. Все. Я готова. Где же он? Оглянувшись, я увидела возле себя высокую стройную девочку. Лицо ее казалось мне знакомым. "Меня зовут Таня", - сказал она, протянув мне руку. "Это твой принц", - засмеялась высокая молодая женщина, очень похожая на Таню - Танина мама. Мы пошли к выходу. Бабушка беседовала с Таниной мамой, а Таня пыталась говорить со мной, но я почти не слышала и отвечала невпопад. У троллейбусной остановки мы простились. По дороге домой я почему-то все время повторяла про себя стихи, напечатанные на пригласительном билете:

                          Говорят: под Новый год
                          Что ни пожелается  -
                          Все всегда произойдет.
                          Все всегда сбывается.



 

(no subject)

***
Тьма никак не одолеет.
Вечно что-нибудь белеет,
Теплится, живёт,
Мельтешит, тихонько тлеет,
Манит и зовёт.
Вечно что-нибудь маячит...
И душа, что горько плачет
В горестные дни,
В глубине улыбку прячет,
Как туман огни.
1993
Из книги «В ожидании Эдипа» («Авиатехинформ», 1993 г.):
http://larisamiller.ru/edip.html

(no subject)

* * *
Давайте в чёрный день подумаем о снеге,
О медленном его и неустанном беге.
Летучие снега раскидывают сети...
Давайте в чёрный день подумаем о свете,
О будущем светло и ясно о минувшем.
Огромное крыло над озером уснувшим
Отбрасывая тень, в безмолвии качнется,
И сгинет чёрный день, и белый день начнётся.
                                                                          1990

Из книги «В ожидании Эдипа» («Авиатехинформ», 1993 г.):
http://larisamiller.ru/edip.html

(no subject)

* * *
Роза, жасмин и шиповник, и роза....
В этом избытке для жизни угроза.
Роза, жасмин и шиповник – богатство,
Роскошь и пир, и почти святотатство.
Господи, Боже, не дай насыщенья.
Слишком обильно твоё угощенье.
Слишком обильно и пышно, и сдобно.
Яство такое едва ли съедобно.
Роза, жасмин и шиповник, и роза –
Чуда земного смертельная доза.
Для вдохновенья, и счастья, и боли
Нам бы хватило и тысячной доли.

1986
(Из сборника «Поговорим о странностях любви»,
М., «Весть», 1991 г.)
--------------------------
http://larisamiller.ru/

(no subject)

* * *
I

Как будто с кем-то разлучиться
Пришлось мне, чтоб на свет явиться;
Как будто верности обет
Нарушила, явясь на свет;
И шарю беспокойным взором
По лицам и земным просторам,
Ища в сумятице мирской
Черты заветные с тоской;
Как будто все цвета и звуки
Обретены ценой разлуки
С неповторимым вечным «Ты»,
Чьи страшно позабыть черты.


* * *
II

Ещё пролёт, ещё ступени,
Войду – и рухну на колени!
Ещё пролёт – и дверь рывком
Открою. Господи, о ком,
О ком тоскую, с кем в разлуке
Живу, кому слезами руки
Залью. Кому почти без сил
Шепчу: «Зачем ты отпустил,
Зачем пустил меня скитаться,
Вперёд спешить, назад кидаться,
Зачем», – шепчу. И в горле ком.
...Ещё ступенька, и рывком
Открою двери. И ни звука...
Такая долгая разлука.
Открою дверь – и свет рекой.
Войду и рухну. И покой.

1981

(Из сборника «Поговорим о странностях любви»,
М., «Весть», 1991 г.)
--------------------------
http://larisamiller.ru/
***
СКАЧАТЬ КНИГИ (1977, 1986, 1991, 1997, 1999, 2002,
2004, 2013 гг. и Аудио-книга 2008 г.):
http://larisamiller.ru/skachat_i_spasibo.html

(no subject)

02.02.2015_Лариса.Миллер_и_Борис-Альтшулер_Фото_Максима-Земнова
Коктебель_1966_Л.Миллер_и_Б.АльтшулерВчера, 2 февраля – 53 года нашей совместной жизни. Два фото:
- 1966 год Лариса Миллер и Борис Альтшулер, Коктебель.
- 2 февраля 2015 г. (фото Максима Земнова)

***
Не ведаю – к счастью ли это, к несчастью,
Но стал ты моей неотъемлемой частью.
В чём счастье? Да в том, что люблю и любима,
Несчастье же в том, что вдвойне уязвима.