Category: дети

Category was added automatically. Read all entries about "дети".

(no subject)

***
Сыну Илюше

Кто в этот день сумел родиться?
Да кто угодно – ветер, птица,
И луч, и слепенький щенок,
Ну и, конечно, мой сынок –
Младенец красоты нездешней.
А мама мне кулёк с черешней
Передала в тот день в роддом,
На мне лежал пузырь со льдом,
Чтоб меньше крови потеряла,
И я в блаженный сон ныряла.
17 июня 2020 года

(no subject)

Дорогие друзья, всех поздравляю с наступающим Новым Годом и спасибо вам за ваше сочувствие и доброту. Л.М.

***
Для чего Новый Год? Для того, чтоб попали
Мы куда-то туда, где ещё не бывали?
Заглянула в окно, за окном минус два,
Снега нет, и погода совсем не нова.
Также было в четверг и во вторник, и в среду.
В чём же тут новизна? Ну никак я не въеду.
Загляну в календарь. Может что-то пойму,
Может что-то про новость известно ему?
Так и есть: нынче день стал длинней на минутку.
Так объявим же новостью эту малютку.
Разве может быть что-то глупей и пустей,
Чем каких-то ещё ожидать новостей.
29.12.2019

***
Придумали себе рубеж.
А хорошо б остаться меж
Минувшим годом и грядущим
И жить во времени текущем,
Где этот свет и этот мрак
Не обозначены никак,
Где нет ни имени, ни даты.
И если крикнут мне: “Куда ты?”
Скажу: “Спешу я к той заре,
Которой нет в календаре”.
2006

* * *
Идти по первому снежку,
Потом по пятому, седьмому,
Идти то из дому, то к дому,
Почти приноровясь к шажку
Той вечности, что не спешит
И вместе с тропами петляет,
И след, который оставляет,
Сама же снегом порошит.

Идти по первому снежку,
Потом по пятому, седьмому,
Идти то из дому, то к дому,
Почти приноровясь к шажку
Ребёнка, что едва-едва
Земли коснулся, встав на ножки,
И удивляется дорожке,
И силится сказать слова.
2012

(no subject)

***
Мы только ждём, чтоб нас утешили,
Чтоб нам лапшу на ушки вешали,
Чтоб полоскали нам мозги
И чтоб случались четверги,
Сверкающие после дождичка,
Как та серебряная ложечка,
Что дарят детям на зубок;
Чтоб день, как нежный голубок,
К нам приникал и льнул, и ластился,
И никогда ничем не застился.
21.12.2019

(no subject)

***
Зародившийся день – он дитя, дурачок.
Так не хочется вешать ему ярлычок,
Называть его пятницей или субботой.
Окружить бы младенца теплом и заботой,
Полюбить, приласкать. Ну а он бы в ответ
Щедро отдал бы нам весь до капельки свет.
И, отдав всё свеченье, которым владеет,
Он на наше «спасибо», смутившись, зардеет.

***
Меня, ей-богу, убивает,
Что свет упрямо убывает.
Он убывает наяву
На тех широтах, где живу.
И даже, если свет вернётся,
Неясно, чем всё обернётся:
Весенней сладостной гульбой
Иль оглушительной пальбой,
Зарёй, воспетой звонкой птичкой,
Иль новой распрей, новой стычкой.
30.11.2019

(no subject)

Внуку Данечке

Не мешайте ребёнку сиять,
Ну прошу, не мешайте,
И счастливых смеющихся глаз
Этот мир не лишайте.
Что он стоит – подержанный мир –
Без такого сиянья?
Без него – он скопление дыр
И сплошное зиянье.
Если долго за взглядом следить –
За младенческим взглядом,
То далёко не надо ходить,
Всё чудесное рядом.
8 октября 2014 г.

(no subject)

Суббота – новые стихи.
***
Я одиночеством накрылась,
Как одеялом, с головой,
И мне там так прекрасно вылось,
И боль такой была живой,
Что одеяла уголочек
От слёз моих совсем промок.
Ну кто ещё бы среди ночи
Так посочувствовать мне мог?

***
И я воскликну: "Как? Уже?!
Да я же здесь на пэ эм жэ,
А, значит, навсегда, навечно,
И гнать меня бесчеловечно".
"Да кто же гонит?, - скажут мне, -
Да ты же просто свет в окне.
Храня тебя от всех напастей,
Мы принесли тебе запчасти".

***
О, как волшебны краски дня,
Которому не до меня!
Какую радость излучает
День, что меня не замечает!
Какой осенний пышный бал
Он в чью-то честь сегодня дал!
И мне немного перепало
От ослепительного бала,
Что день затеял. И хотя,
Кружась, ликуя и летя,
Не мне себя он посвящает,
Любить себя не запрещает.

***
Да можно ль жить на свете кое-как?
Да можно ль жить на свете как попало?
Ведь не случайно я сюда попала.
Наверно, был какой-то свыше знак.
О да, конечно. Как же без него -
Без знака? Без особого вниманья
Со стороны небес и мирозданья?
Да счастья мы не знаем своего.
Не ведаем, что тем и хороши,
И потому лишь Господом любимы,
Что беззащитны, смертны, уязвимы
И вечные пред Богом малыши.

***
За стенкой радио бубнит.
О, злой рутины злые звуки!
Я взять себя пытаюсь в руки.
Но кто помехи устранит?
О, как же всё-таки легко
Из колеи нас, бедных, выбить -
Расстроить нас, взъерошить, вздыбить.
Как до покоя далеко!
Как мал терпения запас!
Как мы подвержены, подвластны,
Слабы, зависимы, несчастны...
А, может, счастливы как раз,
Что тёмной ночью, белым днём
Мы каждой клеточкой живём?

ИЗ ПРЕЖНИХ СТИХОВ:

***
И ночью дождь, и на рассвете,
И спят благословенно дети
Под шепоток дождя.

Покуда тишь и дождь, как манна,
Идёт с небес – все безымянно
Окрест. А погодя

Вновь обретёт и знак, и дату
И двинется опять куда-то,
Неведомо куда.

И распадётся, раздробится
На силуэты, жесты, лица,
Миры и города.

И станет зыбким и конечным
Всё то, что достояньем вечным
Как будто быть должно.

И будут новые потери
Нас укреплять в нелепой вере,
Что так заведено.

Устав от собственного ига,
Мы будем ждать иного мига,
Напрягши взор и слух

И позабыв за ожиданьем,
Что мы владеем мирозданьем
И что бессмертен дух.
1971

(no subject)

* * *
Спасибо тебе, государство.
Спасибо тебе, благодарствуй
За то, что не всех погубило,
Не всякую плоть изрубило,
Растлило не каждую душу,
Не всю испоганило сушу,
Не все взбаламутило воды,
Не все твои дети — уроды.
1990

* * *
А Россия уроков своих никогда не учила,
Да и ран своих толком она никогда не лечила,
И любая из них воспаляется, кровоточит,
И обида грызет, и вина костью в горле торчит.
Новый век для России не стал ни эпохой, ни новью.
Матерится она и ярится, и кашляет кровью.
2011
https://www.youtube.com/watch?v=1XSOxKzwZgo

(no subject)

БЕСКОНЕЧНОЕ СПАСИБО ВСЕМ, КТО
МЕНЯ ПОЗДРАВИЛ! ЛАРИСА.
Суббота – новые стихи.
Интервью порталу «Культура памяти»

***
Я родом из той допотопной поры,
Где были кругом проходные дворы,
Где в каждом заборе зияла лазейка,
Где краской по праздникам пахла скамейка,
Где снег по весне превращался в ручьи,
Где шли втихомолку святить куличи
Соседки, упрятав куличик в тряпицу,
Где, что ни мгновенье, то счастья крупица.
И всё это в сталинском было аду
В каком-нибудь сорок девятом году
Во чреве зверином, тупом, людоедском,
В домашнем, уютном раю моём детском.

***
1.
Какие там благие вести!
Уж я не жду благих вестей.
Я жду хороших новостей
Вот в этом невезучем месте:
Чтоб не пытали никого,
Чтоб невиновных не сажали,
Хлеб, молоко не дорожали,
Чтоб не бросали одного
Того, кто немощен и стар,
Чтоб власть была не воровата,
И чтоб не знали мы возврата
К эпохе карцера и нар,
Баланды, зоны и «марусь»,
Которые так любит Русь.

2.
Какие там благие вести!
Уж я не жду благих вестей.
Я жду хороших новостей
Вот в этом разнесчастном месте.
Я жду, что кончится "вчера",
Настанет новая эпоха.
На смену той, где было плохо,
Придёт счастливая пора.
Помолодеют старики,
Которым светит долголетье,
И будут радостные дети
Играть у солнечной реки.
И воздух чист, как поцелуй,
Струиться будет и струиться.
Он осчастливить нас стремится
При помощи целебных струй.
И - вот уж чудо из чудес -
Все друг на друга смотрят нежно,
И в то, что счастье неизбежно,
Не верит только мракобес.
Короче, где я? Что за сон?
Я на какой попала шарик?
Вот вижу я летит комарик,
Вот слышу грай родных ворон.
Неужто это та страна,
Что так народ свой не любила?
Что столько душ и тел сгубила?
Неужто это всё она?
Я дождалась счастливых дней
Иль это просто помраченье
И неизбежное теченье
Болезни тягостной моей?

***
Живём, горячимся. А как же иначе?
Какой интерес жить в унынье и плаче?
Здесь всё нас касается, всё нас волнует.
Волнует, что дома прохладно и дует.
Волнует, что время бежит без оглядки,
Свои демонстрируя голые пятки.
А мы так не можем, начнётся одышка,
И нам непременно нужна передышка.
Волнует прилипчивый очень мотивчик.
Вообще, человек - он, как правило, живчик.
Как правило, он - существо непростое.
Ведь есть у него ещё чувство шестое,
Чтоб он, оставаясь ранимым, телесным,
Вовек не терял своей связи с небесным.

***
Коль среда, будем праздновать среду,
Над ночными часами победу,
И рождение нового дня.
Можно праздник начать у меня,
А попозже нагрянуть к соседу.
Вот ворона, на провод сырой
Взгромоздившись, сидит, как герой
Дня, сюжета. И вымокший провод,
И ворона на нём, чем не повод,
Если праздничный нужен настрой?
А тем более, коль окоём
Сам готов поучаствовать в нём.

***
И мнится, мне дали когда-то задание
Жить так, чтобы не обмануть ожидание
Ни близких, ни дальних, вообще никого.
Должна я все чаянья до одного
Исполнить, чтоб не огорчить мироздание.
Я знаю прекрасно, какой это грех
Вдруг взять и расстроить и этих, и тех,
И всех, кто живёт и на что-то надеется.
Коль я не позволю надеждам развеяться,
То это и будет мой главный успех.

***
Ну как мне жить на свете хворой?
Ведь я хочу быть всем опорой,
Хочу я близким помогать,
Но вот должна недомогать.
И я не быт земной латаю -
Пилюлю горькую глотаю
И, если средства нахожу,
То на пилюли извожу.
Но почему, сама не знаю,
Я иногда от счастья таю.
Едва коснусь тебя плечом,
И всё мне, вроде, нипочём.
А если за руки возьмёмся,
То тут уж точно мы прорвёмся.
Куда - не знаю, но туда,
Куда не вхожи боль, беда.

***
Оттолкнут, потом обнимут,
Всё дадут, потом отнимут,
Всё на свете посулят
И тотчас же насолят,
Да такой солёной солью,
Что вся жизнь вдруг станет болью,
И тебе не хватит сил
Выносить, что выносил.
Но как станешь слать проклятья,
Вновь возьмут тебя в объятья.
И, забыв всю боль и зло,
Ты решишь, что повезло,
Сложишь стих, где жизнь голубкой
Назовёшь. Ранимой, хрупкой.

***
Зачем-то поручили небеса
Мне опекать шальные словеса,
Искать для них хорошее местечко,
Чтоб рядом лес, неподалёку речка,
Чтоб до поляны - пять минут ходьбы.
Что делать? Не уйти мне от судьбы.
Сны о тебе, тоска моя по маме,
И хворь, и боль - словами всё, словами.
Без слова не могу прожить ни дня.
А слово проживёт ли без меня?

***
- Пускай рождают чьи-то речи
«Сердцебиение при звуке»,
Пусть будет радостно при встрече,
Пусть будет горько при разлуке,
Хочу, чтоб в зеркальце ловилась
Полузабытая улыбка,
И чтобы зеркальце не билось,
Хоть всё на свете очень зыбко.
- Ну что за странные замашки?
Уж не весна ли так балует?
Ты, может, хочешь на ромашке
Гадать: мол, плюнет, поцелует?
- Ну да, хочу, хоть и нелепо,
Почти утратив оперенье,
Любить весну и юность слепо
И даже жаждать повторенья.

***
Из обжИтого "тут" в неуютное "там"
За живущими прежде я шла по пятам.
И сегодня шагаю я тем же маршрутом,
Но не с лёгкой душой, а в отчаянье лютом,
Так как знаю, куда приведёт этот путь.
И хотя я с него не способна свернуть,
Всё же чудится мне: мир так дивно устроен,
Что вот-вот я услышу: "Маршрут перестроен".

-------------------------------------
24.03.2019. Портал «Культура памяти».
Лариса Миллер - откровенный разговор // Сергей Шнуров, Арсений Тарковский, Андрей Тарковский, Резо Габриадзе и Рустам Хамдамов, Наталья Громова, Тамара Петкевич, любовь, образование в России, Алексеевская гимнастика, стихи из книги «Волшебный след»:
https://youtu.be/uxAhFC_3bmM

(no subject)

Сегодня нам 57 лет.
Фото-улики 1964, 1966, 1985 и 2017 гг.

***
Я так мечтаю поучиться
У дня апрельского лучиться,
У снега свежего белеть,
У неба - сроду не болеть,
У сквозняка - как жить на воле,
Не зная ни тоски, ни боли.
У птиц, влюблённых в окоём,
Как быть столь лёгкой на подъём.
А у тебя - как быть родимым,
Единственным, необходимым.

***
Жизнь выкидывает штучки,
И остра её клешня.
Что ж, давай ходить за ручки,
Так, как ходит малышня.

Может, коль не разлучаться,
Коли рук не разнимать,
Не посмеет то случаться,
Что боюсь упоминать.

Жить бы жизнью тесной-тесной,
Не сводя друг с друга глаз,
Чтобы только луч небесный
Мог протиснуться меж нас.

***
Полвека мы рядышком - лето, зима…
Ведь ты мне не скажешь - мол, дальше сама?
Сама не сумею. Ведь ты ненароком
Всю жизнь управляешь моим кровотоком,
И пульс мой зависит от ритмов твоих,
И свет в наших окнах - один на двоих.

***
Не ведаю — к счастью ли это, к несчастью,
Но стал ты моей неотъемлемой частью.
В чём счастье? Да в том, что люблю и любима,
Несчастье же в том, что вдвойне уязвима.

* * *
Ей-богу, легче стать любимым,
Чем стать родным, незаменимым.
Любимых можно разлюбить
И потихонечку забыть.
А жить без существа родного —
Как жить без молока грудного
Младенцу, что впадёт в тоску,
Коль срочно не прильнёт к соску.

***
Мне всегда хорошо, даже если мне плохо.
Будет мне хорошо до последнего вздоха,
Если ты не покинешь меня, мой родной,
Если мне не придётся остаться одной.
Что бы ни было, жизнь не покажется адом,
Если только ты есть, если только ты рядом.




(no subject)

Суббота – новые стихи.
Про Алексеевскую гимнастику

***
А я могла ведь быть врагом.
Коль не врагом, то ЧСИРом вражьим,
Но обнесли по чьей-то блажи
Меня подобным пирогом,
И жить оставили дитём
Любимейшим в семье еврейской,
Где жизнь была вполне житейской
И, вроде, было всё путём,
Коль не считать вражды, потрав,
Того, что во дворе лупили.
Но вот ведь счастье - не убили,
Жидовкой просто обозвав.

***
Такое, Господи, творится,
Что хочется развоплотиться
И раствориться, чтоб молчком
Пожить летучим сквознячком.
И, не имея ясной цели,
Легко влетать в любые щели,
Шутя обшаривать углы,
Не отличая свет от тьмы,
От ночи день не отличая,
За здешний мир не отвечая.
Из дел мирских одно любить -
Край занавески теребить.

***
1.
А надо всего лишь, чтоб слово сквозило,
Светилось, сквозило, исчезнуть грозило,
И чтоб не пришлось от него нам спасать
Всё то, что взялось оно живописать.
А надо всего лишь, чтоб слово дышало,
Изменчивый мир разглядеть не мешало,
Чтоб каждый штришок и оттенок любой
Не застило гордое слово собой.

2.
А нынче мостик мой словесный
Запорошил снежок небесный.
Он мостик мой запорошил
И всяких слов меня лишил.
И нынче вместо слов летучих -
Полным-полно снегов скрипучих,
Что не участвуют в речах,
А лишь купаются в лучах.

***
Очевидец лишь воздух. Опричь - никого.
Да и он так текуч. Не поймаешь его.
Да и он, да и он, от лучей золотой, -
Ненадёжный свидетель, плохой понятой.
А из всех доказательств, вещьдоков, улик
Есть всего лишь один ускользающий блик.
Да и блика-то нет. Он лишь коротко был
В мире том, что про нас даже думать забыл.

***
И как тебя на всё хватает,
О жизнь моя? То вдруг светает,
То начинает вдруг темнеть...
А я мечтаю поумнеть,
Чтоб понимать твои намёки.
Но человек я недалёкий,
А ты подвижна и легка,
И подаёшь издалека
Свои таинственные знаки,
Имеющие смысл двоякий.
Толкуя их и так, и сяк.
Гляжу, а знак уже иссяк,
И новый знак уже маячит,
Куда-то манит, что-то значит.

***
А слёзы льются не от мук,
А оттого, что режу лук.
Не оттого, что мир жесток,
Не оттого, что слаб росток,
Что жизнь безумно коротка,
А оттого, что нет платка.
Коль не отыщется и впредь,
То слёз вовек не утереть.

***
Тот грустный факт, что нынче плохо,
Не повод для нытья и вздоха.
Бывает хуже в тыщу раз,
Что, может быть, утешит нас.
И зная, что бывает хуже,
На нас Господь взирает вчуже
И не торопится спасать,
И круг спасательный бросать.

***
Час от часу не легче,
Час от часу трудней
Смотреть, как гнутся плечи
Того, кто всех родней.
Всечасно убеждаться,
Что силы на нуле,
И трудно задержаться
Подольше на земле,
И что с трудом даются
Простейшие дела.
Но если строки вьются,
То, значит, жизнь мила.
И как ни горьки строки
Про тяжесть поздних лет,
В них всё же бродят соки
И теплится рассвет.

---------------------------------------
Два эссе про Алексеевскую гимнастику – СМ, НИЖЕ
Некоторые линки на You Tube:
- Норвегия, 1989, Часть 1:
https://www.youtube.com/watch?v=jLyU5DKbDAU&t=6s
- Норвегия, 1989, Часть 2:
https://www.youtube.com/watch?v=pTxBJeH8HhY
- Москва, декабрь 2018, этюды Ларисы Миллер:
https://www.youtube.com/watch?v=bYUGWqPFUwo&t=8s

***
Посвящается
Людмиле Николаевне Алексеевой

1. ОСТРОВ РАДОСТИ

Эта гимнастическая система подобна танцу. А ещё можно сказать, что она – своеобразный театр. Театр одного актёра. И этим актёром может стать каждый, потому что речь идёт о театре для себя, который не предполагает зрителя. То есть, пожалуйста, приходите и смотрите. Никто не запрещает. Но главным в этом процессе является не человек смотрящий, а человек играющий, танцующий, бегающий, прыгающий. Человек радующийся. И подарила ему эту радость Людмила Николаевна Алексеева (1890-1964) Она – создатель системы, которая сегодня так и называется – алексеевская гимнастика.
Людмила Алексеева родилась в Одессе. Отец её был военным инженером, мать – дочь декабриста М.А. Бодиско – педагогом. В начале 20-го века семья переехала в Зарайск, где Алексеева закончила гимназию с золотой медалью. В Зарайске она познакомилась с семейством Голубкиных. Сёстры Голубкины часто устраивали любительские спектакли, в которых принимала участие юная Алексеева, а знаменитый скульптор Анна Голубкина, заметив склонность девочки к движению, посоветовала ей пойти в известную в те годы в Москве Школу пластики Э.И. Книппер-Рабенек – последовательницы Айседоры Дункан. Школа много выступала как в России, так и за рубежом. Гастролировала в Лондоне, Берлине, Мюнхене, Нюрнберге, Будапеште. Танцуя у Рабенек, Алексеева одновременно училась на Высших женских курсах историко-философского факультета. В 1912 году она попала в самую гущу интеллектуальной и культурной жизни, которая била ключом в Доме Песни М.А. Олениной д’Альгейм. Тон там задавали сама Мария Алексеевна и её муж француз Пьер д’Альгейм – литератор, философ, поэт. Благодаря Дому Песни Алексеева впервые попала в Париж, увидела в Лувре скульптуру “Никэ”, а в театре Champs Elysees - балеты Дягилева и танцы Нижинского. Вернувшись в 13-ом году из Парижа в Москву, Алексеева “пустилась в свободное плавание” – создала собственную студию гармонической гимнастики и начала сочинять этюды движения.
В те годы в Москве существовало множество разных школ и классов пластики. На улицах часто можно было увидеть спешащих на занятия девушек с чемоданчиками, в которых они несли специальную гимнастическую форму. Их называли “пластички”. На состоявшейся прошлой весной в филиале Бахрушинского Театрального музея выставке “Человек Пластический” (она, - к сожалению, не в полном объёме, - перекочевала к нам из Италии) можно было увидеть интереснейшие рисунки и фотографии, посвящённые свободному танцу, который был невероятно популярен в начале столетия. Среди прочих экспонатов были и многочисленные фотографии знаменитого в те годы танцовщика Румнева, одно время посещавшего студию Алексеевой (когда-то у неё занимались и мужчины), а также самой Алексеевой и её студиек.
Начало века – эпоха славы Айседоры Дункан, время, когда много говорили и писали о физическом вырождении человечества, о запущенности тела, время создания новой гимнастической школы, когда теоретики гармонической гимнастики Дельсарт, Далькроз, Демени ратовали за сближение движения с музыкой, с искусством, время увлечения свободным, естественным, раскованным движением. Не механистическим, не снарядовым, характерным для немецкой и шведской гимнастики, не стеснённым жёсткими нормами, как в балете, но таким, которое доступно каждому и в котором нуждается не только тело, но и душа. А это возможно только при полном слиянии с музыкой, когда музыка диктует единственно возможный жест. Об этом писал Максимилиан Волошин в статье, посвящённой танцу (он имел в виду студию Рабенек, но его слова можно полностью отнести к одной из “звёзд” этой студии Алексеевой и её этюдам): “Музыка есть в буквальном смысле слова память нашего тела об истории творения. Поэтому каждый музыкальный такт точно соответствует какому-то жесту, где-то в памяти нашего тела сохранившемуся. Идеальный танец создаётся тогда, когда всё наше тело станет звучащим музыкальным инструментом и на каждый звук, как его резонанс, будет рождаться жест”. Именно это и происходит в студии Алексеевой: каждый звук рождает жест – простой, естественный и, кажется, единственно возможный. В зале звучит самая разная музыка, начиная с Баха, Шумана, Брамса и кончая этюдами Черни, фокстротами и народными мелодиями. Урок чётко структурирован. Каждый этюд выполняет определённую гимнастическую задачу, но, двигаясь, мы не думаем ни о нагрузке, ни о мышцах, а просто живём в музыке, испытывая радость от самого процесса.
Создавая свою систему, Алексеева черпала из многих источников, но основным и неиссякаемым источником оставалась античность – время наивысшего расцвета духовной и телесной культуры. Алексеева создала более трёхсот этюдов. В набросках к своей так и недописанной книге она приводит слова Овидия: “Если у тебя есть голос – пой. Если у тебя мягкие руки – танцуй”. Ненапряжённое тело, плавность, слитность и непрерывность линии, античная стойка, являющаяся исходной позицией для многих этюдов – вот основные признаки этой на удивление цельной, абсолютно лишённой эклектичности, чётко разработанной системы. За часовой урок нас как бы демонтируют, чтобы потом собрать из более гибких и послушных частей. Каждый этюд – это законченная пьеса, имеющая свою логику, своё развитие, свой сюжет и характер. Уроки Алексеевой – это и гимнастика, и игра, и соборное действо. Она добилась того, чего хотела: её студия превратилась в “остров радости”. Что бы ни происходило вокруг (а вокруг, как известно, много чего происходило с 13-го года по 64-ый - год её смерти), в зале, арендованном для занятий, несчастных не было. Во всяком случае, до конца урока, а может, и немного после - пока не пройдёт та эйфория, которую испытывает посвящённый. А посвящённым может быть каждый, независимо от возраста, координированности и таланта. Система Алексеевой демократична и рассчитана именно на тех, кто любит движение, но не пригоден для профессионального спорта. Чтобы оценить её систему требуется одно – уровень культуры и интеллекта, достаточный для того, чтобы почувствовать благородство и красоту рисунка. В студии алексеевской гимнастики жизнь не откладывается на потом, а происходит ЗДЕСЬ И СЕЙЧАС. Даже новички, впервые осознавшие, что у них есть руки и ноги, с которыми не так-то просто совладать, испытывают на занятиях радость.
Алексеева не признавала ни разрядов, ни зачётов, ни соревнований. Что хорошо для большого спорта, то абсолютно противопоказано, когда речь идёт о занятиях для себя. Совершенствуй своё движение, слушай музыку, вспоминай то, что было дано тебе природой, и делай это, без натуги и боязни от кого-то отстать, без оглядки на других – абсолютно бескорыстно – вот основной принцип алексеевской системы, которая долгое время оставалась “полупризнанной, как ересь”. Много лет стучалась Алексеева в двери официального спорта, пытаясь доказать необходимость гимнастики, доступной всем. Долго пыталась объяснить как нужна такая гимнастика женщинам и детям. Не слышали. Хуже того – над системой издевались, считая её буржуазной и декадентской. “Нельзя насыщать лирический этюд жестами беспомощности и тоски…”, - писали в одной из рецензий на выступление алексеевской студии в Колонном зале по случаю Международного женского дня, - “…ей не вырваться из этого плена, пока в основу этюда не будут положены чувства и переживания нового человека, передовой советской женщины…”. Когда читаешь недавно изданные учениками и последователями дневники Алексеевой, её статьи, записи (книга называется “Двигаться и думать”), то ещё раз с горечью убеждаешься, что нет пророка в своём отечестве. В годы парадов, маршей, спортивных призов и побед гимнастика Алексеевой казалась нелепым реликтом, анахронизмом, родимым пятном навеки исчезнувшего буржуазного прошлого. Полунищее существование (она жила в коммунальной квартире в отгороженной досками части девятиметровой комнаты – какой простор для адепта свободного танца!), бродячая жизнь студии, вечный страх остаться без крыши над головой – вот постоянный лейтмотив её дневниковых записей. И даже обретя в 34-ом году статус студии при Доме учёных (что произошло благодаря стараниям тогдашнего директора Дома учёных, жены Горького М.Ф. Андреевой), Алексеева, не имея в Доме постоянного помещения, всё равно вынуждена была скитаться. Тем не менее именно в эти годы она создала один из своих шедевров – миниатюру “Интермеццо” на музыку Шумана, посвятив её В.Ф. Комиссаржевской, которой восхищалась всю жизнь. В 1940 году она готовила для Театра-оперы И.С. Козловского большую постановку – пантомимические сцены к опере Глюка “Орфей” (у Алексеевой всегда была, так называемая, специальная группа, где она разучивала с наиболее одарёнными ученицами этюды повышенной трудности, которые иногда показывала на сцене). Постановка не была осуществлена из-за войны. Последнее, что она сочинила - это посвящённый 400-летию Микеланджело этюд на музыку Баха.
Невероятно повезло тем, кто попал на занятия к Алексеевой в раннем детстве. За свою жизнь Людмила Николаевна воспитала не одно поколение детей. Сейчас в Москве существуют группы, где преподают её “дети и внуки”. Много лет подряд выезжала она в Евпаторию, где работала в детском туберкулёзном диспансере с лежачими больными. Я видела фотографию, где прикованные к постели дети пытаются приподняться и повторить жест Алексеевой. А жест её – воздетые к небу руки – настолько выразителен, что не повторить его невозможно. Алексеева была из тех, за кем идут. Она была сильной личностью и яркой индивидуальностью. Даже голос её обладал гипнотической силой. Она называла себя “режиссёром радости, режиссёром жизни”, и была таковым для очень и очень многих. Её школа – больше, чем просто гимнастика. Это мировосприятие, это судьба. Наверное, именно поэтому её студия выжила. Выжила несмотря и вопреки.
Алексеева умерла в ноябре 64-го года. Будучи неизлечимо больной, она, отказываясь от помощи, поднималась на пятый этаж школы на Цветном бульваре, входила в зал и, полулёжа, вела занятия, давая команды всё тем же сильным, повелительным голосом.
В 1965 году в английском журнале “Dancing times” и в американском “Dance Scope” появились сообщения о её смерти. В России же - ни звука.

2. КРУЖУ И ЗАВИСАЮ

Танцевать. Ничего в жизни я не хотела больше, чем научиться танцевать. Я терзала мамину портниху, бывшую актрису кордебалета, заставляя её разучивать со мной балетные позиции. Включив радио, до изнеможения кружилась под музыку. И всё же каждый день слышала сетования своего горячо любимого деда: “Не косолапь, внученька. Не шаркай. Поднимай ноги.” Господи, ну почему я не унаследовала бесшумную дедушкину походку? Каждому своё. Какой жестокий приговор. Нет, с этим нельзя смириться. Ведь неспроста, наверное, и в детстве и в юности чей-то летучий образ заставлял меня бороться с собственной приземлённостью, зародил во мне страстное желание стать невесомой, гибкой и научиться ходить, не касаясь земли. Сколько раз в детстве я, изображая балерину, пыталась пересечь комнату на цыпочках. Но, увидев своё отражение в дверце зеркального шкафа, в ужасе замирала. Боже, что за вид: плечи до ушей, носки внутрь. Остановившись перед зеркалом, я делала отчаянную попытку соединить пятки и развести носки, но при этом у меня почему-то немедленно поднимались плечи, и кисти рук выворачивались ладонями наружу. Ну что мне было делать, если я унаследовала от обоих родителей плоскостопие, а от отца ещё и косолапость? И всё же я не теряла надежды. Нацепив что-то белое и воздушное, снежинкой кружилась вокруг новогодней ёлки. На летнем празднике в детском саду изображала цаплю и, высоко поднимая колени, на мысочках шла по зелёному полю. Но, как я ни старалась, цапля моя оказалась косолапой, о чём упрямо свидетельствовали многочисленные фотографии праздника.
И, тем не менее, я продолжала надеяться и ждать. И не случайно мои пожилые друзья, подарив на мой десятый день рождения специально для меня сочинённую книжку, написали в ней такие слова: ”В танце будешь ты воздушна, только будь всегда послушна.” Разве я не была послушна? Я слушала свой внутренний голос, который приказывал мне всячески противиться силе земного притяжения. И наконец в один прекрасный день, когда я уже вышла не только из детского, но даже из юношеского возраста, когда у меня уже был маленький сын, случилось невозможное: я попала туда, где обучали невесомости. Нет, не в Звёздный городок космонавтов, а в школьный зал на Цветном бульваре, где дважды в неделю происходил не то слёт ангелов, не то шабаш ведьм, не то коллективные радения какой-то странной секты, которая в миру называлась студия алексеевской гимнастики. Алексеевской - потому что создала эту студию в начале века бывшая танцовщица Людмила Алексеева. Когда я впервые переступила порог зала, где под музыку кружились, летали, плыли существа женского пола, Алексеевой уже не было в живых.
Занятия вели ученицы Алексеевой. За роялем сидел старейший концертмейстер студии. Звучала дивная музыка Глюка, под которую подруги оплакивали умершую Эвридику, фурии, принимая устрашающие позы, не пускали Орфея в царство теней (“Духи” “Нет!” “Сжальтесь” “Нет!”); сомнамбулически плыла по залу сама Эвридика.
Я готова была заниматься во всех существующих группах, включая детскую, в которой вызвалась помогать преподавательнице вести урок. И вот, исполняя вместе с детьми этюд “Цапля”, я снова, как двадцать с лишним лет назад, иду на полупальцах, высоко поднимая колени. Заворачиваю ли я носки внутрь? Наверное, да. Но мнится мне, что нет. Мнится мне, что бег мой стремителен, прыжок высок, и что я на мгновение зависаю над полом. “Да ты просто Сильфида”, - сказала мне однажды старейшая ученица Алексеевой. Сильфида - дух воздуха. Не того ли алкала душа моя?

Лететь, без устали скользить
По золотому коридору.
И путеводна в эту пору
Осенней паутины нить,
И путеводен луч скупой,
И путеводен лист летучий,
И так живётся, будто случай
Уже не властен над судьбой...

Не приди я в эту студию, не узнай удивительного чувства полёта, мне никогда бы не написать ни этих строк, ни многих других:

Всё в воздухе висит.
Фундамент - небылица.
Крылами машет птица,
И дождик моросит.
Всё в воздухе: окно,
И лестница, и крыша,
И говорят, и дышат,
И спят, когда темно,
И вновь встают с зарёй.
И на заре, босая,
Кружу и зависаю
Меж небом и землёй.