?

Log in

No account? Create an account

larmiller


Лариса Миллер "Стихи гуськом. Проза: о том, о сём"


(no subject)
larmiller
Суббота – новые стихи.

***
Я, вроде, с мгновения глаз не сводила,
И всё же оно от меня уходило.
И хоть я в любви объяснялась ему, -
Оно уходило. Куда? Не пойму.
Мгновенье со мной так легко расставалось
И лишь на мгновенье со мной оставалось,
Пытаясь к разлукам меня приучить.
А я всё пыталась его приручить.
И терпим, и терпим мы с ним неудачу:
Оно улетает, а я чуть не плачу.


***
Мне говорят: "Держись, держись".
За что держаться
Не говорят. За даль? За высь?
К чему прижаться?
К дождю, что любит ворожить,
К листу, который
Готов по воздуху кружить,
Служа опорой
Лишь для того, кому она
Нужна едва ли,
Кому опорой - высь без дна,
Без края дали.


***
Не умею я верить в плохое,
В безнадёжное время глухое.
Не могу я поверить никак
В беспросветный безвылазный мрак.
Но зато ненасытно и жадно
Я внимаю всему, что отрадно,
И в листве, что летит поперёк,
Ясно вижу на счастье намёк.
И от веры, что чудо случится,
Я никак не могу излечиться,
Хоть судьба мне суёт целый куль
Не гостинцев, а горьких пилюль.


***
Я живу с познавательной целью
И всерьёз озабочена щелью
Между твердью небесной, земной,
Где без устали летом, зимой
Предаюсь и трудам, и безделью.
Курс младенца пройдя и юнца,
И, надеясь дойти до конца,
Проживаю я возраст преклонный,
Изучая его неуклонно,
Всесторонне, с изнанки, с лица,
Так, как будто, когда изучу
Жизнь земную, то шанс получу
В тот период, в то время вернуться,
Что успело мне так приглянуться,
Что остаться я в нём захочу.


***
Судьба, ты зря взялась мне тыкать,
Ты зря взялась мной помыкать.
Ведь я пришла не горе мыкать,
Пришла я счастью помогать.
Его в лицо никто не знает,
Его никто не узнаёт,
Его толкают и пинают,
Оно идёт себе, поёт.
То вдруг прикинется картиной
С небесной синевой густой,
То вдруг прикинется рутиной
И повседневностью простой,
Где ран сердечных не наносят,
Где день течёт себе рекой,
А тот, кого о жизни спросят,
Помянет волю и покой.


***
И что ни слово, то б/у,
То бывшее в употреблении
Словцо, которым про судьбу
Пишу и про души томленье.
Использую лишь вторсырьё
Для достиженья этой цели,
Всего лишь ветошь и старьё,
Хоть всё свежо, как свет в апреле.
Ну что поделать? Жизнь сама
Бывает крайне заурядна,
Хотя и сводит нас с ума,
Несясь куда-то безоглядно,
Хватая прямо на бегу
И то, и сё, и звёзды с неба,
О чём поведать не могу
Без речевого ширпотреба.

(no subject)
larmiller
Суббота – новые стихи.
Видеозапись вечера в Музее Пастернака

***
А ты с собой поговори,
Проснувшись в ранний час зари.
Поговори с собой неспешно
Про то, что всё не так кромешно,
Про то, что плюсы есть во всём,
И крест, который мы несём, -
Он не всегда так сильно давит.
Ну кто ещё тебя направит
На верный путь? Ну кто ещё
Сумеет столь же горячо
Поговорить о том, об этом
С тобой? Помочь тебе советом.
Ну кто, подробности любя,
Тебя спасёт, опричь тебя?


***
Алели листья и пылали,
А в результате низко пали.
Лежат прибитые дождём...
О Господи, чего мы ждём?
Чего мы ждём, о Боже, Боже?
Неужто мы хотим того же?
И не пора ль найти иной
Какой-то выход неземной,
Чтоб с места лишь затем сниматься,
Чтоб выше, выше подниматься?


***
Всё может рухнуть. Даже небеса.
Вон облака уже меняют краски,
И как в какой-то жутковатой сказке,
Уже меняют птицы голоса.
Всё повод для панических атак,
И спрашивает жизнь меня глумливо:
«Ну разве я не хороша на диво?
Ведь я умею так, умею сяк,
Ведь я умею всех в себя влюбить
И тех гнобить, кого в себя влюбила,
И, без труда сведя их всех в могилу,
Платок, от слёз намокший, теребить».


***
Надо сладко засыпать
И с рассветом просыпаться.
Надо всё от жизни брать,
В чистом золоте купаться, -
В том, которого полно
В эту пору листопада
И без всяких-яких "но"
Жизни радоваться надо,
Принимать её как есть
И, терпя её запреты,
Грубо в душу к ней не лезть,
Чтобы выведать секреты.


***
Очернительством жизнь занялась,
Малевать чёрной краской взялась
Каждый день свой, любое мгновенье,
Будто нет на земле вдохновенья,
И заря ещё не занялась.
И малюет похожий на бред
Свой убийственный автопортрет,
Громоздя на погибель потерю,
И кричу я: "Не верю, не верю,
Погляди, за окошком рассвет".


***
А тот, кто грустен, - прав во всём:
Мы в самом деле крест несём
Весьма тяжёлый.
Но мы ребёночка пасём,
А он весёлый.
А он за мячиком бегом
Спешит, смеясь. Он прав кругом,
Он всех мудрее.
И листья падают гуртом,
Светясь и рдея,
И ярким видом веселя
Того, кого пока земля
Покорно носит,
И кто готов начать с нуля,
Коль вдруг попросят,
Поскольку, хоть и тяжек крест,
Но мы других не знаем мест,
Где на рассвете
Нас будят птичий гам окрест,
Лучи и дети.

----------------------------
Видео вечера Ларисы Миллер
в Доме-музее Б.Л. Пастернака 30 сентября 2018 г.
Съемка и размещение Елены и Владимира Моргачевых:
https://youtu.be/aYXXfW7ftNA

(no subject)
larmiller
Суббота – новые стихи.
Завтра, 30 сентября, в Музее Пастернака

***
И, видя эту жизнь насквозь,
Скажу: с ней надо осторожно,
И жить на белом свете можно,
Лишь полагаясь на авось.
Поосторожней надо с ней
И ускользающей, и зыбкой,
И было бы большой ошибкой
Искать в ней что-то попрочней.
Её ручательств не прошу,
И векселей не домогаюсь,
И лишь на воздух полагаюсь,
Которым с жадностью дышу.


***
Ну а скоро осенняя темень накатит.
Право слово, с меня этой темени хватит.
Но в ответ говорят: "Не тебе здесь решать,
Что дарить и чего тебя надо лишать.
Твоё дело - со вздохом - мол, ну и погодка -
Принимать то, что есть, и смиренно и кротко.
Твоё дело - во всём небесам доверять,
По погоде одеться и в темень нырять".


***
Ничего тут не поделать.
Только разве что подделать
Божью роспись, чтоб иметь
Разрешение не делать
Ничего земного впредь;
Чтоб иметь Его расписку
В том, что Он добавил к списку,
К перечню небесных тел
Нас с тобой, поскольку риску
Подвергать нас не хотел.
Не хотел земной нам доли,
Где так много разной боли,
Разных хворостей и бед,
Где лишь ветру, ветру в поле
Горя мала, дела нет.


***
На что-то надо опереться.
О, как мне хочется втереться
В доверие к текущим дням,
К их облетающим огням,
Которыми нельзя согреться.
О, как мне надо быть своей
Для этих усечённых дней,
Ночей, что набирают силу,
Ветров, что еле упросила
Не рвать столь жадно лист с ветвей.


***
А праздники всегда печальны.
Весёлых праздников и нет.
И за права свои отчаянно
Воюет с мороком рассвет.
И пробивается с усильем
К лучам весенняя трава.
Воюют с тупости засильем
Необходимые слова.
Смех пробивается сквозь слёзы,
Как первоцвет сквозь мёрзлый грунт.
И жизнь сражается с угрозой
Для жизни с первых же секунд.


***
Живу я во времени, вечно летящем.
Не в прошлом, не в будущем, лишь в настоящем.
Летящем из света куда-то во мглу.
Вон блики его у меня на полу,
Вон тени его серебрятся на стенке.
Его и не силюсь подвергнуть оценке.
Откуда я знаю, какое оно,
Когда только это мне время дано?
Когда лишь оно на рассвете разбудит?
Лишь это дано и другого не будет.
А это - оно норовит уходить,
И, значит, не время с ним счёты сводить,
А время - его и жалеть и тетешкать,
Беречь его всячески. Жить и не мешкать.


***
Не заморачивайся бытом.
Оставь окно своё открытым
Всему, что может захотеть
В него однажды залететь, -
Будь это шмель, будь это ветер.
Здесь всё летает, ты заметил?
И даже ты, когда кряхтишь,
С трудом ступая, ты летишь.
И дни, которые влачатся
И медлят, норовят умчаться.


***
Бежали дни. Пока бежали,
Внезапно так подорожали,
Так сильно возросли в цене
Неведомо по чьей вине,
Что стали просто дефицитом,
С трудом у вечности добытым.
И, прижимая день к груди,
Ему шепчу: "Не уходи".
А день, лучом своим играя
И прямо на глазах сгорая,
И угасая на виду,
Шепнул в ответ: "Увы, уйду.
Хоть жаль с тобою расставаться,
Уйду. Счастливо оставаться".


***
А белый день так ярко жил,
Что он мне голову вскружил
И убедил неосторожно,
Что можно жить и даже можно,
Коль спросят: "Счастлива?", "О да", -
Сказать, не дав себе труда,
Не дав себе труда при этом
Всерьёз подумать над ответом.


***
Я не профи. Я просто любитель
Этой жизни земной. Просто житель,
Обыватель вполне рядовой,
Я живу этой жизнью живой,
Населяю земную обитель.
Я любитель. Я лишь дилетант.
Если что и могу, то диктант,
Еле слышную Божью диктовку
Записать, проявляя сноровку,
Ну а может быть даже талант.


***
Уж ежели чем запасаться, то только терпеньем.
Едва ли мы можем спасаться одним вдохновеньем.
Так много терпения требует жизнь на земле,
Что день пережит, а терпенье уже на нуле.
Лишь день пережит, а терпенье уже истощилось.
Сама не пойму, как до вечера я дотащилась.
А надо суметь ещё долгую ночь пережить,
И так с этим справиться, чтобы рассвет заслужить.

----------------------------
«В рифму говоренье». Вечер Ларисы Миллер
в Доме-музее Б.Л. Пастернака
30 сентября 2018 г. в 16:00

***
И лишь в последний день творенья
Возникло в рифму говоренье,
Когда Господь на дело рук
Своих взглянул, и в нем запело
Вдруг что–то, будто бы задело
Струну в душе, запело вдруг,
Затрепетало и зажглось,
И все слова, что жили розно, —
«О Господи», — взмолились слезно, —
«О сделай так, чтоб все сошлось,
Слилось, сплелось». И с той поры
Трепещет рифма, точно пламя,
Рожденное двумя словами
В разгар Божественной игры.

Переделкино, ул. Павленко, 3
+7 499 934-51-75
https://goslitmuz.ru/poster/7376/

(no subject)
larmiller
Суббота – новые стихи.
30 сентября в Музее Пастернака

***
Проснулась и лежу, гадая,
Откуда эта молодая,
Живая музыка взялась,
Которая рекой лилась.
Не то она извне проникла,
Не то она во мне возникла.


***
Так хочется с жизнью во всём соглашаться,
Но не получается не сокрушаться
О том, что никем она не дорожит,
А лишь без оглядки бежит и бежит,
А только бежит и бежит без оглядки,
Крича на ходу: "Догоняйте, ребятки".


***
И слышу я, как время плещется.
Нет-нет, мне это не мерещится.
Я слышу время ночью, днём,
Да и сама плескаюсь в нём,
Гляжу, как брызги разлетаются,
Как современники купаются:
Тот плавал плавно, без рывков,
А тот нырнул - и был таков.


***
Я к жизни так сильно за жизнь привязалась,
Что я бы и дальше за ней увязалась,
Пошла бы сквозь цепь ослепительных дней,
Но вряд ли сумею угнаться за ней,
Привыкшей лететь на больших оборотах
И не тормозить на крутых поворотах.


***
Никаких человеческих сил
На земные дела не хватает.
Вот бы знать, как другой выносил
Осень жизни, где поздно светает,
Осень жизни, что всё оголить,
Обнулить постоянно грозится.
Почему он не жаждет свалить
Прочь с земли, а живёт, не боится.
Изо всех существующих книг
Ту читаю с особенной страстью,
Где про то, как осилил сей миг
Мой товарищ по трудному счастью.


***
Посмотрела в окно и в окне увидала
Всё, что я за окном увидать ожидала.
В мире зыбком привычный пейзаж увидать -
Есть большая удача, почти благодать.
Да к тому же и я оказалась на месте.
Вот какие почти небывалые вести:
В мирозданье, где жизнь в чьих-то тайных перстах,
Вдруг проснувшись, увидеть, что всё на местах.


***
Кто не любит природу, он чем утешается?
Он же главной поддержки навеки лишается.
Кто поможет ему, если он закручинится?
Кто его утешать, не задумавшись, кинется?
Кто ему объяснит, коль он станет тревожиться,
Что тревога его в восемь строчек уложится -
В восемь строк, что нашепчет трава шелестящая
И подскажет листва, с тихой кроны летящая?


***
Зачем живу? Чтоб убедиться,
Что всё же стоило родиться.
Но вот который уж рассвет
Я не способна дать ответ.
Как погляжу назад сквозь дымку -
Там "да" и "нет" сидят в обнимку.
Вперёд взгляну - там "нет" и "да"
Так дружат - не разлей вода.
"Да", - слышу я, а лучший кореш
"Нет", - говорит. И не поспоришь.


***
Какое несчастье, что счастье невечно,
Что мы на земле не живём бесконечно,
И если хоть что-то дано нам навек,
То времени, времени, времени бег,
То времени бег и мгновенья летучесть.
Наверное, тем и грустна наша участь,
Что только начнём что-нибудь затевать,
Как тут же спешат нас куда-то девать,
Секундную стрелку подносят нам к носу.
А мы полагали, что нету нам сносу,
И что безразмерна сия благодать.
А нам вдруг регламент велят соблюдать.


***
А пока я доносила
Злые мысли до страницы,
Фраза: "Всё невыносимо"
Превратилась в щебет птицы.
Тихий возглас: "Вот досада,
Бесполезны все усилья",
Превратился в гущу сада,
Где мелькают птичьи крылья.
Все печали и тревоги,
Треволнения и страхи
Превратились по дороге
В распростёртых крыльев взмахи.
Причитанья - всё, мол, тщетно,
Жизнь - скитание без цели -
Встрепенулись незаметно,
Поднялись и улетели.

----------------------------

«В рифму говоренье». Вечер Ларисы Миллер
в Доме-музее Б.Л. Пастернака
30 сентября 2018 г. в 16:00
Переделкино, ул. Павленко, 3
+7 499 934-51-75
https://goslitmuz.ru/poster/7376/

(no subject)
larmiller
Суббота – новые стихи.
30 сентября в Музее Пастернака

***
Люблю тебя, малютка "вдруг".
Во времена, что всё тревожней,
Нет никого тебя надёжней,
Ты - мой первейший самый друг.
В районе вечной мерзлоты,
Где с бездной тесное соседство,
Едва ли есть другое средство,
Чем то, какое знаешь ты:
Пытаясь избежать таран,
В последний миг рванув стоп-кран.


***
А мне увидеть довелось,
Как в мире счастье завелось.
Оно легко перемещалось
И полсекунды помещалось
В дрожащей капле дождевой,
В летучей музыке живой
Дождя. А после мне помстилось
Оно в мой дом переместилось
И юркнуло, но - вот беда -
Я не заметила куда.


***
Ну сколько можно убиваться?
Давайте лучше упиваться
Хоть чем-то, что пленяет здесь.
Не оглашаю список весь.
Пусть каждый выберет, что хочет.
Ведь жизнь не только ножик точит,
Она и счастье нам куёт
И заскучать нам не даёт,
То безнадёгой убивая,
То с нами вместе уповая.


***
Ах, Диккенс, твой уютен мир.
Любой. И даже криминальный,
И даже нищенский, подвальный,
Где персонаж уютно сир.

Твоя отходчива судьба,
Твои доходчивы уроки,
Любые лечатся пороки
И богатеет голытьба.

В твоём дому, где сквозняки,
Где света и тепла нехватка,
Всё время чудится, что сладко
Трещат в камине угольки.


***
А с днём, который наступил,
Необходимо срочно спеться,
Необходимо притереться
К нему, чтоб он мне уступил
Местечко, с коего смогу
Увидеть все его секреты,
Все свойства, чёрточки, приметы,
Что не заметны на бегу.
Таким пронять его словцом,
Чтоб он вдруг взял и раскололся
И чтобы мною обзавёлся
Ну как доверенным лицом,
Что вхоже в каждый Божий миг
Едва заметный, как в тайник.


***
Я свидетель того, как немыслимо жить,
И об этом пытаюсь я песню сложить.
Впрочем, нет. Моя песня совсем не об этом.
Моя песня о том, как спасаюсь я светом,
Хоть и он не надёжен, легко подведёт.
Не заметишь его, он возьмёт и уйдёт.
Ублажать его надо и холить, и нежить,
И тогда он мне будет безропотно брезжить.


***
О, как должно волшебно житься
Жуку, что любит копошиться
В густой траве, в кусте дремучем,
Шмелю, что смолоду приучен
В кустарнике, росой омытом,
Жить вдохновенным следопытом;
Тому, кто в веке суматошном
Готов с вниманием дотошным.
Забыв себя, со страстью пылкой
Глядеть на лист с его прожилкой.


***
Люблю и прозу и стихи,
Но чистый лист люблю я больше.
Он и счастливее и горше
Всей этой зримой чепухи.
Он не толкует ни о чём,
Он только грезит, только грезит,
Он может грезить сколько влезет,
Поскольку время ни при чём.
Оно не мчалось, не плелось,
Оно ещё не началось.


***
Всё детство слышала вопрос:
"Кем хочешь быть?" А я не знала.
Годов мне было слишком мало,
А разных планов целый воз.
Коль нынче спросят, то скажу:
Хочу быть только исключеньем
Из жёстких правил, за значеньем
Которых с ужасом слежу.
О, как мне хочется не лезть
Буквально ни в какие рамки,
Став снова девочкой в панамке,
Которой пять, а, может, шесть.
Тем существом счастливым стать,
Которое опять в начале,
Которое в большой печали,
Когда укладывают спать,
И говорят: "Глаза закрой!",
А в доме гости, пир горой.


***
А я оказалась совсем не готова
К тому, что со мной обойдутся сурово,
К тому, что и я постарею, как все,
И больше не буду в цвету и красе.
Неужто совсем никого не колышет,
Что жизнь меня скоро возьмёт да и спишет,
Что даже мой ангел - пришелец с небес -
Ко мне потеряет живой интерес?
Что даже моей драгоценнейшей музе
Придёт вдруг на ум обозвать меня лузер?
Неужто не скажет никто: "Ерунда!
Да бросьте, она ещё так молода,
Она только-только на землю ступила
И к жизни минуту назад приступила"?


***
А лето, пролив столько дивного света
На мир этот дольний, ушло от ответа
И мне не сказало совсем ничего,
Когда задержаться просила его.
Когда же я просьбу свою повторила,
Оно лишь улыбкой меня одарило.
Молчанием просьбу мою обходя,
Осыпало листьями чуть погодя.

----------------------------

«В рифму говоренье». Вечер Ларисы Миллер
в Доме-музее Б.Л. Пастернака
30 сентября 2018 г. в 16:00
Переделкино, ул. Павленко, 3
+7 499 934-51-75
https://goslitmuz.ru/poster/7376/

(no subject)
larmiller
Суббота – новые стихи.
30 сентября в Музее Пастернака

***
Жизнь - дорогое удовольствие:
Плати за скромное довольствие
И за навЕс над головой.
Плати, плати, пока живой.
И ты живёшь, живёшь и тратишься,
И всё же вряд ли ты расплатишься,
И вряд ли что-нибудь вернут
Из тех богатств, что тратишь тут.


***
Я так потрясена всем тем, что я узрела,
Что срочно рассказать вдруг надобность назрела.
И вот делюсь, делюсь - зачем, сама не знаю, -
Оттенками небес над головой и с краю,
Делюсь, не знаю с кем, тенями и лучами,
Пугая божий мир горячими речами.
А стоит замолчать - доносится до слуха,
Как рядом говорят то горячо, то глухо,
Про бликов и теней неслышимые пляски,
Про скоротечность дней немыслимой окраски.


***
Чем обеспечена всегда, так это белым,
Как лист бумаги, белым днём и странным делом -
Попыткой густо населить сие пространство,
В столь странном деле проявляя постоянство.
И терпит день мои мгновенные пометки,
Бросая взгляд то чуть рассеянный, то меткий
На текст летучий. И в него внося поправки,
Меняет шорохи листвы на шелест травки,
И ветер, дующий с реки, на ветер с поля,
И жизнь страданью вопреки на жизнь без боли.


***
Небесный свод - куда он клонит?
И что на нас вот-вот уронит:
Большую каплю или луч,
Или от рая звонкий ключ?


***
У жизни новый фаворит,
У времени другая пассия,
Ну а душа моя парит,
На то не требуя согласия.
Не мой готовит время взлёт
И не со мной сегодня носится.
А у меня душа поёт,
И на бумагу строчка просится.
Стишок восторженный строчу
Про дни мои, росой омытые.
Теряя голову, лечу
В объятия, не мне раскрытые.


***
Птица пролетела, яблоко упало...
Я на всё на это так давно запала,
Так давно запала я на всё на это...
Снова провожаю гаснущее лето,
Яблоко и птицу взглядом провожаю,
Проводив их взглядом, дальше продолжаю
Путь, ажурной тенью и лучом мощённый,
И небесной сенью щедро освещённый.


***
Есть хорошие слова,
Но они сидят без дела.
Я сказать бы их хотела,
Но на них нужны права.
В самом деле, как скажу:
"Боже мой, какое счастье!",
Если я, опричь напастей,
Ничего не нахожу.
Ну а вдруг потоком дней
Белых, чёрных жизнь снабдила,
Чтоб всегда я находила
Повод радоваться ей.


***
Жизнь моя, ты меня в своё завтра возьмёшь?
Ты мне в завтрашнем мире местечко займёшь?
Ты мне дашь, жизнь моя, своё честное слово,
Что поможешь мне выйти из мрака ночного?
Верю я, что и завтра тебе пригожусь,
Потому что роднёй я тебе прихожусь:
Ты живая, и я, как ты видишь, живая,
Ты живёшь, за живое живых задевая,
Вот и я, вот и я открываю тетрадь,
Чтобы ближнего, дальнего за душу брать.


***
А где же будущее светлое,
В котором прячется заветное?
Проснулась утром, - хвать-похвать, -
А будущего не видать.
Есть лишь мгновение текущее,
Всему живому столь присущее -
Вместилище насущных нужд,
Которому безумно чужд
Туманный мир надежд и чаяний.
Есть от чего придти в отчаянье.
Но, как сказал любимый мной
Поэт, - ведь это, как домой
Прийти. Ведь это - возвращение,
Спустя года коловращения.


***
Кто-то вновь не увидит, как нынче светает.
К сожалению, света на всех не хватает.
Не хватает пространства и жизненных вех,
И манящих, сверкающих далей на всех.
К сожалению, мир к нам любви не питает
И совсем не боится навек потерять.
Разве можно такому ему доверять?
Так давай, мой родной, мы возьмём в свои руки
Эту жизнь и, пытаясь избегнуть разлуки,
Будем, за руки взявшись, в день новый нырять.


***
Поверь, небосвод, в основном, голубой,
А тьма, что сгустилась, - лишь временный сбой,
Лишь временный сбой в повседневной программе,
Согласно которой луч солнца на раме
Оконной вибрировать призван судьбой.
Не мрак нам назначен, а светлый денёк,
Не темень глухая, а только тенёк,
Не морок, а только тенёк и прохлада
В спасительных зарослях летнего сада.
Да то ли ещё для нас мир приберёг.

--------------------
«В рифму говоренье». Вечер Ларисы Миллер
в Доме-музее Б.Л. Пастернака
30 сентября 2018 г. в 16:00
Переделкино, ул. Павленко, 3
+7 499 934-51-75
https://goslitmuz.ru/poster/7376/

(no subject)
larmiller
Суббота – новые стихи.
30 сентября в Музее Пастернака

***
А нынче вновь Творенья день,
День ковки собственного счастья.
Проснулся? Встань, прими участье,
В иголку ниточку продень.
Хоть сутки будешь хлопотать, -
Творенья акт не завершится,
Ты создал мир, а он крошится,
Необходимо подлатать.
Не понимаю, как в семь дней
Сумел Создатель уложиться,
И кто из нас сумел прижиться
Промеж небесных двух огней?
Творенье - это маета,
Мытарство, каторга, рутина,
Незавершённая картина:
То свет не тот, то тьма не та.


***
Но чтобы я могла с тоской своей бороться,
Мне надо понимать, откуда что берётся,
И как прозрачным днём, лучистым и погожим,
На пятачке земном, на райский сад похожем,
В рассветной тишине тоска вдруг возникает
И застит белый свет, и в душу проникает.
"Откуда ты?", - шепчу. И слышу: "Как откуда?
А разве боль и гнёт прогнали прочь отсюда?
А разве на земле, куда нас заманили,
Погибель и беду, и муку отменили?", -
"Но жить-то, жить-то как?", - "Ах, жить тебе охота?
Моя забота - мрак, а свет - твоя забота".


***
Я забежала на минутку,
Чтоб сообщить, что не на шутку
Влюбилась в эту круговерть,
В небесный свод, в земную твердь,
И очень рада промежутку
Меж твердью тутошней и той,
Откуда родом золотой
И беззаботный луч небесный,
Что превращает путь наш крестный
В Рай Божий с дивной быстротой.


***
И воцарится мрак в моём лесу нагом.
И воцарится мрак, и будет он кромешным.
Давай поговорим о чём-нибудь другом,
О чём-нибудь другом, о чём-нибудь утешном.
День полон тишиной, и паутины нить
Дрожит, посеребрив тропу мою земную.
Давай, родимый мой, не будем говорить,
Не будем говорить на тему столь больную -
Про то, что срок придёт, и ветер оголит
И рощицу, и лес, и в них поселит муку,
Не будем говорить про душу, что болит,
И что он нам сулит - тот сон, который в руку.


***
А в роли дымки, в роли флёра -
Немного высохшая флора.
Листва, увядшая чуть-чуть,
Красиво застит жизни суть.
И луг, покрытый травкой квёлой,
Куда волшебней сути голой.
Захочешь до неё дойти,
На куст наткнёшься по пути,
Чей лист в ветра влюблён до дрожи,
Что смыслов всяческих дороже.


***
Надо только с бессмертными крепко дружить,
Надо только с бессмертными тесно якшаться,
И тогда тебе будет привольно дышаться,
И тогда с лёгким сердцем получится жить.
Надо только с бессмертными дружбу водить,
И не будет нужды провожать и прощаться,
И не будет никто никуда возвращаться,
Потому что не будет никто уходить.


***
Как хорошо, что можно причитать
И что слова для этого найдутся,
И, если на судьбу решу я дуться,
То столько слов найду - не сосчитать.
Они с утра пораньше тут как тут,
От них с утра пораньше нет отбою.
Коль разобраться вздумаю с судьбою,
Уверена - слова не подведут,
И мне позволят с ней поговорить
И запустить в неё словечком метким.
А за владенье этим даром редким
Подскажут, как её благодарить.


***
Под небесною лепниной
Будем жить с хорошей миной.
Ведь при всяческой игре
Свет с небес идёт лавиной,
Если лето на дворе.
Даже если игры плохи,
Всё равно при каждом вдохе
Тщимся жизнь переиграть
И храним надежды крохи
Никогда не умирать,
Веря, что у тех, кто свыше,
Кто, живя на зыбкой крыше,
Лепит чудо-облака,
Нас прогнать из нашей ниши
Не поднимется рука.


***
И всё равно я бессловесна.
Жизнь так страшна и так чудесна,
И каждый миг так юн и стар,
Что пропадает речи дар.
И столько пятниц на неделе,
Что только скажешь: "Я у цели!",
Как видишь: цель-то далека,
Вернее, нет её пока.

----------------------------

«В рифму говоренье». Вечер Ларисы Миллер
в Доме-музее Б.Л. Пастернака
30 сентября 2018 г. в 16:00
Переделкино, ул. Павленко, 3
+7 499 934-51-75
https://goslitmuz.ru/poster/7376/

(no subject)
larmiller
Суббота – новые стихи.
Отклик на стихи

***
Я жива только с лёгкой руки
То ли дня, то ли светлого лета,
То ли музы, ютящейся где-то,
То ли призрачной первой строки, -
Той, что ищет подобных себе,
Предаваясь волшбе, ворожбе.


***
Если счастья и нет, то уж точно есть память о счастье,
Как есть память о днях и погожих, и ясных в ненастье,
Как есть память зимой о нарядном стремительном лете,
Как объятые тьмой долго помнят о яростном свете,
Как усохшая твердь помнит спелый, налившийся колос,
Как о радости петь помнит тенор, утративший голос.


***
Какое счастье, Боже, Боже,
Что мы в круги земные вхожи,
Что мы здесь вроде бы свои.
Да и воздушные слои
Нас, как своих, встречают тоже.
Никто не пялится на нас,
Ведь мы же здесь не первый раз,
Не первый день и не последний.
Вон наши тапочки в передней,
В гостиной - старенький палас.
А там, где он слегка облез,
Гуляет луч, упав с небес.


***
Я вижу неба все оттенки,
Поскольку нет четвёртой стенки
В моём дому. Коль стенки нет,
То, значит, есть и тьма и свет,
И облаков густые пенки.
Но так порой охота мне,
Чтоб застил коврик на стене
И этот мрак неумолимый,
И этот свет неуловимый,
И небо в заревом огне.


***
Едва проснусь, раздвину шторы, -
Вступаю с днём в переговоры:
Мол, какова повестка дня,
Какие виды на меня.
Да и у дня ко мне вопросы:
Зачем на мир гляжу я косо?
Как день хочу я провести,
Проснувшись около шести?
И не хочу ль в одно мгновенье
Ему испортить настроенье?
И, чтобы так не поступать,
Не лучше ль мне ещё поспать?


***
Да, чудо есть. Чудес несметности,
Но нету допуска к секретности
Ни у тебя, ни у меня,
Чтоб просочиться к чуду дня.
Но главное - оно имеется.
Вон даже краешек виднеется.


***
Я полагала - мы летали,
А оказалось нас считали.
Нас сосчитали и учли,
И даже сон наш нам зачли.
Я полагала - мы на воле,
А оказалось - с нами в доле
Не ширь ветвящихся дорог,
А неизбежность, фатум, рок.
Я полагала - мы в начале,
А оказалось, - нас домчали,
И кто-то всё мотал на ус,
Пока мы жили в царстве муз
Непредсказуемом и шатком,
Где ветер шарит по тетрадкам.


***
А тьмы предстоящей не надо бояться.
Возможно, там тоже загадки таятся.
Возможно, там тоже живут чудеса.
Недаром ведь души хотят в небеса,
Недаром там звёзды ночами роятся.
Возможно, там мир красоты неземной,
Какой-то нездешней, какой-то иной,
Но тоже достойной любви, вдохновенья.
И я бы спешила туда в нетерпеньи,
Но если бы знала, что выбор за мной.


***
Я честно признаюсь, что пользуюсь подсказкой:
Мне шепчут небеса, какой писать их краской
И дождик мне твердит, какой эпитет ценит,
Как лужу описать, которую он вспенит,
И утро те слова роняет на страницу,
В которых лик его точнее отразится.
А если о себе рискну писать, то ляжет
На лист лишь слово то, что мне Господь подскажет,
Которому видней, откуда столько света
И сколько чёрных дней бывает у поэта.


***
Я потеряла радость жизни.
Нашедшего прошу вернуть.
Ведь без неё бессмыслен путь,
И жизнь проходит, как на тризне.
Нашедших отблагодарю.
И если мне вернут зарю
С её сияньем сумасшедшим,
Я ею поделюсь с нашедшим
И с ним в обнимку воспарю.


***
По небесам, лучам и птицам,
И прочим сладостным крупицам
Мы можем всё-таки судить,
Чем райский мир нас мог снабдить,
Чем мы в раю могли разжиться.
И нынче, населяя наш
Мир, переживший тьму пропаж
И катастроф, мы сплошь да рядом
Лишь тем спасаемся, что взглядом
Цепляемся за сей мираж.

--------------------------------
24.08.2018 Юрий Самодуров, «Сочетания слов»:
https://echo.msk.ru/blog/samodurov/2263380-echo/

(no subject)
larmiller
Суббота – новые стихи.
«А между тем» - в московских магазинах

***
А нынче день так тих и ясен,
Как будто он на всё согласен,
А если что и поперёк,
То только луч, который лёг
Всему переча, мне под ноги.
Но вот и он ушёл с дороги.

***
Ну не справилась я с управленьем,
С утоленьем тоски и с томленьем,
С упоением мигом земным,
С судьбоносным путём скоростным,
С вдохновеньем своим и волненьем.
Ну не справилась. Вот и лечу
В пустоту, хоть совсем не хочу
Я туда, а хочу я продленья,
А хочу, чтоб сменить направленье
Было впору мне и по плечу.


***
Чем занимаюсь? Время провожу.
Чем занимаюсь? Время провожаю,
На холодке на утреннем дрожу,
Когда я время на трамвай сажаю.
Оно спешит, а я вот не спешу.
Оно поедет, я пойду пешочком
По строчкам, что в уме своём пишу,
По нерождённым и незримым строчкам.
Прокладываю строчки, как пути,
Чтоб неспеша идти по ним, идти.


***
Стихи есть крик: "И я здесь был".
Стихи есть зов: "Я был здесь тоже".
Стихи есть выкрик: "Вот я, Боже.
Я тоже есть. Ты не забыл?"
И все четыре стороны,
Миг прошлый, будущий, летящий
Такой вот надписью молящей
Исписаны, испещрены.


***
Я легковерней всех вокруг -
Чем не находка для шпиона?
Легко внушил мне росный луг,
Густая нашептала крона,
Что ни к чему сомненья тень,
Дурного с нами не случится.
Иначе вряд ли мог бы день
Так упоительно лучиться.
И я гляжу, разинув рот,
И слушаю, развесив уши,
Как птичий кружится народ,
На нас потоки звуков руша.
И если где-то и слышны
Сомнений горестные нотки,
То и они светлы, нежны
В счастливой летней обработке.


***
Хотим ли мы этого, нас не спросили.
Мы лишь уступили неведомой силе,
Когда нас втолкнули зачем-то сюда
И бросили здесь на года, на года.
Сказали: "Живите", а как - не сказали
Нам жить на планете, что нам навязали.
Хоть дали бы умное что почитать
Про то, что здесь принято жизнью считать:
Считать ли нам жизнью мытарства, мученье
Иль только те дни, что несут облегченье.


***
А небеса у всех свои:
У тех поют, у этих плачут,
У третих - что-то вечно прячут,
Ценя девиз: "Молчи, таи..."
Да и рассвет у всех иной:
У тех - спасительный, желанный,
У тех - сомнительный, туманный,
У этих - горестный, больной.
И день, в который мир вступил,
Как будто тот же, но при этом
Одних он залил ярким светом,
Других - во мраке утопил.

----------------------
Книга «А между тем» (М.: ФТМ, 2018) появилась в «Библиоглобусе» и в «Московском доме книги»

(no subject)
larmiller
Сегодня День Рождения моего мужа Бориса Альтшулера.

***
День надо с музыкой встречать.
Сказать тебе, родимый, кто ты?
Ты - те ликующие ноты,
С которых день хочу начать.

Про то, что в мире двое нас,
Душа ликует в той октаве,
Где день в лазоревой оправе
Всегда поёт в рассветный час.


***
Когда уходишь, умоляю слёзно:
"Темнеет рано, приходи не поздно".
Иль говорю: "Такой холодный день.
Ты заболеешь, свитер пододень".
Но мысленно я знаешь что сказала,
Когда тебе я свитер навязала,
И что твержу я летом и зимой:
"Мне без тебя не жить, родимый мой".


***
А знаешь ты зачем я тут,
Зачем здесь лютики цветут,
Зачем трава меня щекочет,
Зачем кузнечик так стрекочет,
Зачем шиповник заалел,
Зачем так дождик звонко пел,
Зачем в глаза мне солнце било?
Затем, чтоб я тебя любила.


***
Погоди, я с тобой, я с тобой.
Даже если ведут на убой,
Даже если там морок и плаха.
Я не ведаю большего страха,
Чем вдруг выпустить руку твою
И остаться навеки в раю.


***
Не ведаю – к счастью ли это, к несчастью,
Но стал ты моей неотъемлемой частью.
В чём счастье? Да в том, что люблю и любима,
Несчастье же в том, что вдвойне уязвима.


* * *
Ей-богу, легче стать любимым,
Чем стать родным, незаменимым.
Любимых можно разлюбить
И потихонечку забыть.
А жить без существа родного —
Как жить без молока грудного
Младенцу, что впадет в тоску,
Коль срочно не прильнет к соску.



http://magazines.russ.ru/continent/2000/103/ml.html

DAHIN, DAHIN

Тебе, с кем я блуждаю

во времени и пространстве

Шевелил ли нам волосы ветер дальних странствий? Шевелил. Пел ли нам песню весёлый ветер? Пел. Звал ли ты меня в даль светлую? Звал. Мы только поженились, ноги были резвыми, а песни манящими: “Нам нет преград ни в море, ни на суше…”, “…и мелькают города и страны, параллели и меридианы…”. Ну страны, положим, не мелькали, но нам вполне хватало городов и весей. Набив рюкзак тушёнкой, сгущёнкой и сухарями, мы отправлялись в дорогу. Ехали в плацкартном вагоне на верхней полке. Лёжа на животе, смотрели в окно. В нос набивались пыль и копоть. В вагоне стойко пахло туалетом, в котором денно и нощно качалась вода (вода ли?). Она была на полу, в раковине и даже на полочке под зеркалом. За каждым, выходящим из туалета, долго тянулся влажный след. Но это не портило нам ни настроения, ни аппетита, который рос по мере удаления от постоянного места жительства. Куда мы ехали? Куда-нибудь туда. К примеру, на Мещёру. Почему на Мещёру? Потому что о ней необычайно ярко написал Паустовский, чем, говорят, сослужил этим краям дурную службу.

Хотя поезд нас нисколько не утомлял, выйти из него и отправиться куда глаза глядят было ох как приятно. Если бы только не рюкзаки, которые превращали нас в тупо передвигающее ноги и мечтающее о привале вьючное животное. Когда мы присели отдохнуть в какой-то деревушке, к нам подошла крохотная бабуля в ослепительно белой косынке и, примостившись рядом, угостила пучком молодой морковки. Пока мы ее грызли, бабуля смотрела на нас ласково и жалостливо. “ А я в окно глянула — вижу бредут сердешные, под мешками гнутся. И кто вас гонит с таким грузом-то? Что за Ирод проклятый?”

В самом начале 60-х Мещёра казалась местом тихим и даже патриархальным. Как-то раз, проходя мимо избы, мы услышали монотонный скрип и заунывное пение. Заглянув в окно, увидели как молодая женщина, напевая колыбельную, раскачивает висящую под потолком люльку. Видели мы и старуху, которая пряла на старинной прялке. А однажды попали на хутор, где жил молодой пасечник с женой и сопливым мальцом. Пасечник усадил нас за стол, принёс тазы с разными сортами мёда и не отпускал, пока мы всё не перепробовали. Ночевали мы в просторной комнате на полу. Постелив под себя палатку, залезли в спальные мешки и приготовились спать. Но не тут-то было. Едва наступила тишина, как вся комната наполнилась шуршанием и шорохом. Изба оказалась густо населённой. Жили в ней мыши и тараканы, которые определённо были рады свежим людям. Пугались они только тогда, когда мы направляли на них луч фонарика. Но, ненадолго исчезнув, возвращались и с новыми силами принимались за дело: сновали в головах, в ногах, ползали по палатке, норовя залезть в спальник. Когда наутро хозяин опять принёс тазы с мёдом, мы с вожделением подумали о хранящейся в рюкзаке тушёнке и сказали, что теперь угощать будем мы. Хозяин подвёл нас к сложенной во дворе печке, и мы принялись за дело. В какой-то момент, оглянувшись, обнаружили, что за нами внимательно следят два рогатых существа — бык и корова. Но если бык, пытаясь сохранить своё мужское достоинство, вёл себя так, будто ему совсем неважно, что там кипит и булькает, то бесстыжая корова, неистово мыча, лезла мордой прямо в котелок.

Однако в домах мы ночевали редко. Чаще в лесу или на реке. “ Есть речка по имени Пра,/ Там стелется дым от костра…”, — охваченная романтическим порывом, записывала я в свой блокнот. Однажды утром, выйдя из палатки, мы увидели… Но в том-то и дело, что ничего мы не увидели, кроме накрывшего реку и окрестности густого белого тумана. Всё отсырело. Даже не пытаясь развести костёр, мы снялись с места и побрели в тумане. Совсем рядом лаяли собаки, переругивались рыбаки, но всё закрывала молочная пелена. А была ли Мещёра, ночёвка у реки, болото, где мы перепрыгивали с кочки на кочку, чтоб в конце пути обнаружить, что рядом идёт нормальная просёлочная дорога, бабуля с морковкой, сельпо, в котором пахло свежим хлебом, резиной да бензином? Вот, однако, куда завёл меня туман, какие элегические ноты он извлёк из меня. И в самом деле, что остаётся в памяти от всех этих путешествий? Туман, один туман да кое-какие детали.

Следующим летом ты снова позвал меня в даль светлую. Такую светлую, что светлей не бывает. Мы отправились на Белое море. Причём в самый разгар белых ночей. (А, может, это я, прочитав северные рассказы Юрия Казакова, позвала тебя в даль светлую.) Мы доехали до Архангельска, про который местные жители шутили “треска, доска, тоска”, остановились на ночь в плавучей гостинице на причале, и тут я заболела. Войдя в крохотный гостиничный номер, почувствовала, что не стою на ногах. Только этого не хватало — в чужом городе, в самом начале пути. “Меня качает”, — сообщила я. “Меня тоже”, — признался ты. Значит, и ты болен. И тут нас обоих сильно качнуло. Мы глянули в окно и увидели за окном воду. Господи, да мы ж в плавучей гостинице, под нами плещется Северная Двина — вот нас и качает. Слава Богу, мы здоровы и завтра поплывём дальше, к самому Белому морю.

“Пароход, он белеет на просторе — пароход”. На просторе белел целый теплоход — огромный и величественный. К тому же полупустой. Пассажиров — раз, два и обчёлся. Мы облазали его сверху донизу. Впрочем, плавание на теплоходе помню смутно. Зато во всех подробностях помню спуск по трапу в карбас (так местные называли баркас), который подплыл к теплоходу, чтоб забрать пассажиров. В тот день штормило. Мы долго следили с палубы, как карбас то исчезал в волнах, то появлялся. Наконец он остановился (если считать остановкой постоянную болтанку), с теплохода спустили трап и объявили, что можно выходить. Трап мотало во все стороны. Единственно куда он не попадал, это в карбас. Его держали сверху, ловили снизу, но волны и ветер делали с ним, что хотели. Тот самый весёлый ветер, который пропел нам песню, позвав в дорогу. Что ж, спускаться, так спускаться. Только страх мог заставить меня ринуться вперёд и ступить на трап первой. Хоть в воду, хоть в лодку, но лишь бы поскорее. Ждать не было сил. Волны шумели, люди кричали, трап мотало, кто-то протягивал мне руку, за которую я уцепилась, плохо понимая, что происходит. Всё. Вроде бы я в лодке. “Садись, садись”, — кричали мне, указывая на скамейку, но я плюхнулась на дно карбаса. Чем ниже, тем лучше — не видно волн. Если я была первой, то ты шёл последним, пропустив впереди себя всех, кому не терпелось попасть в лодку. Наконец несколькими рывками завели мотор и поплыли к берегу. Теплоход проводил нас низким прощальным гудком. Однако до берега мы не доплыли — был отлив. Мужчины вынесли на берег детей и женщин. “Здесь есть опасные места, — говорили нам, — после отлива песок вязкий. Засосать может”. — “А как узнать, где вязко?” — “Да разве объяснишь? Мы-то знаем, чутьё у нас. И то, бывает, попадаемся”.

Посёлок, в который мы прибыли, назывался Майда. В Койду мы приехали позже. Наши попутчики пригласили нас к себе на ночёвку. Угощали рыбой — варёной, жареной, солёной, в том числе и сёмгой, которую, как нам объяснили, ловить после испытаний на Новой Земле было строго запрещено. Ели все из одной миски руками. Постелили нам на печке, но не спалось. Мешали свет и духота. На следующий день нас отвели к старикам, у которых была пустая комната на втором этаже. Оттуда открывался дивный вид: мшистое поле да небо. И больше ничего. “На приполярном белом свете / Белы ночами кочки мхов. / Опять не сплю до самых третьих / Горластых самых петухов…”/ Стойкое романтическое настроение диктовало множество стихотворных строк. Завидую самой себе: как дышалось, как писалось, как не спалось! Не так, как сейчас — тяжело и безрадостно, — а совсем по-другому — легко и тревожно, в ожидании стихов и всяческой новизны. Новизна была всюду. Завтра за морошкой идём с двумя бабулями. “Ходи, девка, ходи”, — звали они нас, когда мы отставали. К мужику, старухе, ребенку — ко всем здесь обращались “девка”. “Ходи, девка, поспевай”. С кочки на кочку, с кочки на кочку и полная банка морошки — “…И перед нею на колени / В тепло и влагу мшистых кочек. / Да будет на зиму варенье, / Чтоб коротать длинноты ночи”. “КушайТЕ, — угощали нас всюду, — кушайТЕ”, — говорили с ударением на последнем слоге. И подставляли рыбу, варенец с коричневой пенкой, морошку или сваренную в печи рассыпчатую кашу. В соседней деревне Жуковка жили всего две старухи. Одной дома не было, а другая пригласила нас в избу и, приподняв кружевную покрышку, долго демонстрировала все свои перины да одеяла. И того и другого было в избытке. Вдоволь нахваставшись, она позвала нас к столу, налила чаю и, приговаривая певучее “кушайТЕ”, смотрела, как мы прихлёбываем пустой чай.

“Море смеялось”, — писал классик. У него смеялось море Чёрное, а у нас Белое. Положишь на песок свои вещи, пойдёшь плавать, оглянешься, а на берегу нет ничего. Куда всё подевалось? Да вон оно, плывёт. Вон полотенце, вон одёжки. Вода пришла. Здесь ведь приливы и отливы. Забыла разве? Беги, лови своё добро.

Когда это было — в первое наше северное путешествие или во второе, — не помню. Да и неважно. Помню, что долго шла по пустынному берегу и вдруг увидела влажное бревно с вырезанными на нём тремя буквами. Нет, не с теми, о которых вы подумали. На бревне аршинными буквами было вырезано слово “РАЙ”. Да, это был рай. Особенно для тех, кто приехал в самое светлое время года, чтоб, побродив да поглядев, в то же светлое время и уехать. Правда, уехать оказалось не так-то просто. У моря погоды, а значит, и теплохода пришлось ждать трое суток. Но что за беда? Спешить было некуда. Мы даже решили на обратном пути попробовать наняться на работу. Нам посоветовали добраться до поселка Каменка в устье реки Мезени, где есть большая лесобиржа и всегда нужны люди. Начальник долго обнюхивал наши паспорта, удивляясь тому, что у нас чудные да к тому же разные фамилии, но на работу взял. Какую работу выполнял ты — не помню. Мне велели перетаскивать и складывать штабелями ровные дивно пахнущие свежей древесиной доски. Я работала на некоторой высоте. Что подо мной было? Возможно, всё те же доски. Помню, что однажды, задумавшись и заглядевшись на реку, я чуть не рухнула вниз. “Куда, девка!” — крикнули над ухом, хватая за плечо.

В самом деле, куда? Куда опять влечет нас неведомая сила? Dahin, dahin, туда… То в Башкирию, где столько земляники, что можно собирать её, лежа на животе и лениво переползая с места на место. То на Оку, где, заночевав в лесу, мы проснулись от истошного визга электрической пилы и дикого хруста. Оказалось, совсем рядом рухнуло огромное спиленное дерево. То в Эстонию, где, набредя на брошенный хутор, мы увидели в окно висящие на вешалке старые плащи, куртки, шапки и стоящие под ними отжившие свой срок сапоги и туфли. А может, хозяева ещё собирались за ними вернуться? Во всяком случае, дом был заперт, но сарай открыт, и дверь сарая тоскливо и жалобно скрипела. Ночью над нашей палаткой с диким граем летало вороньё, шумели на ветру деревья и безостановочно скрипели ворота сарая. Прислушиваясь к этим ночным звукам, я вспомнила брошенные в пустом доме вещи и поняла, что это привидения, которые, снявшись с места, бродят где-то рядом. Недаром всё вокруг шуршит, шелестит, шепчется и вздыхает. Не в силах выдержать охвативший меня ужас, я уже готова была разбудить тебя, как вдруг ты громко и с большим воодушевлением запел “Добровольческий марш” Петра Старчика на стихи Марины Цветаевой “И марш вперёд, уже трубят поход…”. Присмотревшись, я увидела, что ты крепко спишь и будить тебя не имеет смысла. Оставалось воспитывать волю и ждать утра.

Была ещё Волга, где вечерами так приятно наблюдать с высокого берега за разноцветными огнями проплывающих мимо катеров и так неприятно беседовать с подвыпившими парнями, которые, завидев костёр, непременно подходили и принимались весьма нагло разглядывать двух москвичей и особенно молодую москвичку, не то евреечку, не то армяночку.

А может, махнуть на Алтай? Но почему на Алтай? Ведь я боюсь высоты и не люблю горы. Решено: Алтай. Когда вся наша компания вышла из поезда Москва — Барнаул, лил дождь, который не прекращался целых две недели. Это было настоящее стихийное бедствие. Обезумевшие реки с диким грохотом несли свои мутные воды. Штампы, сплошные штампы. Ну как ещё описать бешеный Чулышман, над которым мы шли по склону холма. То есть шли все, кроме меня. Я ползла на полусогнутых. Кто-то нёс мой рюкзак, кто-то крепко держал за руку. Кто-то проводил со мной на ходу психотерапевтический сеанс. Спасибо всем, не давшим мне пропасть в трудную минуту. Однако алтайское путешествие почти целиком состояло из подобных минут. Разверзлись хляби земные и небесные. Вода была всюду — сверху и снизу. Горы походили на тучи, тучи на горы. Реку мы узнавали по грохоту. Однажды, подойдя к притоку Чулышмана, через который нам надлежало переправиться, мы увидели жуткую сцену: пастухи и присланный им в помощь милиционер пытались перегнать на другой берег стадо яков. Бедных животных, не желающих лезть в ревущие, клокочущие воды, загоняли туда силой. На них орали, их били кнутом, в них швыряли камни. Они пытались убежать, но их ловили и гнали в реку. До сих пор не могу забыть огромные полные тоски и ужаса глаза беспомощных яков, которых стремительно уносила река. Только у молодых и крепких хватало сил бороться со стихией. Остальные были обречены. Милиционер объяснил нам, что начальство, учтя обстоятельства, спустило им некую процентную норму. Так что потери запланированы.

Переправившись на другой берег, мы, конечно же, снова оказались под дождём и по щиколотку в воде. Хлюпая давно промокшими сапогами, добрели до одинокой избы и попросились погреться. Лучше бы мы этого не делали. Нет ничего хуже, чем после тепла и уюта, тарелки манной каши с малиновым вареньем и двух стаканов горячего чая снова влезать в мокрые сапоги и пускаться в путь, не сулящий радости. “А не рвануть ли нам во Фрунзе? — предложил кто-то из нашей команды. — Там, говорят, жара сорок градусов”. Прекрасная идея. Пожалуй, так мы и поступим. Хорошенького помаленечку. Но нам не удалось осуществить свой дерзкий план. Выйдя утром из палатки, мы чуть не упали от неожиданности: в чистом небе светило солнце. Это было 16-го августа, в твой день рождения. Мы развели гигантский костер, сварили огромную кастрюлю киселя из брикетов и подарили тебе букет полевых цветов. Нет ничего глупее, чем дарить цветы в чистом поле. Но что поделаешь, если ничего, кроме бутылки вина, у нас для подарка не было.

Именинное настроение, возникшее по причине хорошей погоды и твоего дня рождения, не покидало нас ни на следующий день, ни через день. Оно не покинуло бы нас и дальше, если бы не случайно подслушанный на почте междугородний разговор с Москвой. Почта находилась в живописном окружённом горами посёлке, куда мы зашли, чтоб пополнить свои запасы и отправить весточки в Москву. Выглядела почта совсем по-домашнему — светёлка с чисто вымытыми полами и тюлевыми занавесками на окнах. Переступив порог, мы увидели румяную девушку, которая выполняла все функции сразу: продавала почтовые принадлежности, принимала телеграммы и служила телефонисткой. Мы попытались купить у неё открытки, но поняли, что она нас в упор не видит, прислушиваясь к хриплому мужскому голосу, доносившемуся из телефонной будки. Оглянувшись, мы увидели молодых ребят, с которыми три недели назад садились в поезд Москва — Барнаул. Тогда их было пятеро. Сейчас трое. Двое, как мы поняли из телефонного разговора, утонули, когда перевернулся плот, на котором они пытались сплавиться по бешеному Чулышману. Об этом сбивчиво, с дрожью в голосе говорил кому-то (родителям погибших? Своим близким? Друзьям?) низкорослый паренёк — тот, что тогда на платформе поразил меня своей причудливой тирольского вида шляпой с пером. Серые, осунувшиеся, заросшие густой щетиной лица ребят, их воспалённо-красные глаза и страшная новость, которую выкрикивал по телефону один из них, абсолютно не вязались с безмятежно ясным днём, тишиной посёлка и тюлевыми занавесками на окнах. Прислушиваясь к разговору, я снова вспомнила ревущую реку и полные тоски глаза гибнущих яков.

Снова туман. Но уже не мещёрский, а соловецкий. Он настиг нас на реке на полпути к Анзерам — заповедному острову, куда диких туристов старались не пускать. В обход всех правил нам удалось договориться с местными рыбаками, чтоб они ночью перевезли нас — человек пятнадцать дикарей — на остров в своей моторке. Мужики были в сильном подпитии, но трезвых не нашлось. К тому же путь предстоял недолгий и хорошо им знакомый. Однако на середине пути случилось непредвиденное: на море спустился туман да к тому же заглох мотор. “Всё. Приехали”, — сообщил один из наших проводников в наступившей тишине. “А бензин?” — поинтересовался кто-то. “Нет бензина. Не взяли”. — “Что же делать?” — “Что делать — грести. Но теперь дольше будет”. Рыбаки налегли на вёсла. “Давай, молодёжь, запевай, а то больно тихо стало”. Кто-то из пассажиров затянул “Дубинушку”. Но набиравшая силу песня была прервана лаконичным и уже знакомым: “Всё. Приехали”. — “А теперь что?” — “Как что — туман. Суши вёсла. Всё равно ни хера не видно”. Мужики завели между собой тихую ленивую беседу: “Вот так Федора прошлый год унесло, помнишь?” — “Ага”. — “Тоже туман накрыл, и всё. Вроде близко, а ни х.. не видать”. — “А ракетница?” — спросил один. “Что — ракетница? Может, забыл, а может, отсырела”, — отозвался другой. “А мы взяли?” — “Я не брал. А ты?” — “Да на кой она мне. Я её отродясь не беру”. Мы напряжённо прислушивались к беседе. “Что теперь будет?” — робко спросил кто-то из пассажиров. “Что будет? Унесёт в открытое море и с концами”. — “Как это — с концами?” — переспросила я, вцепившись в скамейку. “Ну, может, о валуны разобьёт. Здесь же валуны кругом — не подберёшься. Есть только одно место, где подплыть можно. Да поди — найди его в тумане. Вот прошлый год Федька…”. Меня била мелкая дрожь. И куда нас, дураков, занесло? Дома сын маленький. Разве мы имеем право пропасть в открытом море или разбиться о валуны? “Есть у кого-нибудь поблизости карта?” — спросил ты. Нашли карту и компас. Ты сел за руль, кто-то взялся за весла, и лодка поплыла в неизвестность. “Господи, наставь на путь истинный, помоги нам выбраться. Я больше никогда…”, — мысленно молилась я, не зная, что пообещать. И вдруг резкий толчок. У меня упало сердце. Но, увидев просветленные лица проводников, я мгновенно поняла — остров. Вот когда до меня дошёл истинный смысл ликующего вопля мореплавателей, о которых я так любила читать в детстве: “ЗЕМЛЯ-Я-Я!”. “Земля, земля”, — твердила я, ступая на скользкие мшистые камни. Сам остров, прогулки по нему, скит, путь обратно — всё сегодня покрыто туманом. Зато я с редкой ясностью помню туман, закрывший от нас Анзеры, бессрочное пребывание в лодке с заглохшим мотором, пугающую тишину, эсхатологическую беседу пьяненьких мужичков, свой ужас, надежду, молитву и наконец внезапный толчок и береговые камни, которые хотелось целовать и поливать счастливыми слезами.

Куда теперь? Пожалуй, в Закарпатье. Ведь именно там я испытала особенно острое чувство восторга от пребывания в новых, доселе неведомых краях, казавшихся нам почти заграницей: шикарный, хоть и не очень ухоженный Львов, напоминающий старого, обнищавшего, но всё ещё гордого аристократа; тесные, средневековые, весьма живописные, игрушечные города Мукачев, Ужгород, Хуст; окруженная зелёными горами турбаза в Ясенях, где весёлый инструктор каждое утро будил постояльцев одной и той же песней: “Ой, Маричка, чичери, чичери, чичери, расчеши мя кучери, кучери, кучери…”. Но главное горы, которые, в отличие от суровых и сумрачных алтайских, ласкали взгляд зелёными склонами, ублажали слух звуками пастушьей длиннющей трубы марицы и перезвоном овечьих колокольчиков, угощали белым и нежным овечьим сыром, звали остаться, рухнуть в траву и всё забыть. Правда, не всегда они были столь уж гостеприимны. Однажды мы долго не могли выбраться из зарослей колючего, исколовшего нам ноги можжевельника, встречи с которым я тем не менее была очень рада, поскольку незадолго перед этим впервые прочла строки Заболоцкого: “Можжевеловый куст, можжевеловый куст,/ Остывающий лепет изменчивых уст,/ Лёгкий лепет, едва отдающий смолой,/ Проколовший меня смертоносной иглой!” Цитируя эту строфу, я тотчас же вспомнила строки другого поэта: “Пой о том, как ты земную / Боль, и соль, и желчь пила, / Как входила в плоть живую/ Смертоносная игла”. Почему — игла, да еще смертоносная? Потому, наверное, что поэт жаждет остроты чувств, предельного, даже запредельного их проявления. А запредельное всегда за пределами жизни. Ведь недаром говорят: “умереть от счастья, умирать со смеху, устать смертельно”. Не смертоносная игла страшит поэта, а её отсутствие. Нечувствительность, тупое безразличие — вот, где таится погибель его. “Ты ни холоден, ни горяч; о, если бы ты был холоден или горяч! Но как ты тёпл, а не горяч и не холоден, то извергну тебя из уст Моих”, — сказано в Библии.

Перемещаясь в пространстве, мы неизбежно перемещаемся во времени. И со временем теряем охоту перемещаться в пространстве, поскольку внешние перемены сулят новизну лишь до тех пор, пока её сулит странствие по ВНУТРЕННЕЙ территории, пока внутри тебя остаётся неисследованное пространство, некая целина, которую тебе ещё предстоит возделать. Едва ты теряешь это чувство, никакой ветер дальних странствий тебе не поможет и покажется, что “Всё туман. Бреду в тумане я / Скуки и непонимания”. Это уже не мещёрский туман и не соловецкий, обещающий просвет и ясность, а совсем другой — тяжкий и бессрочный. И ветер не столько поёт, сколько воет по всем тем, кого он же и унёс невесть куда. Скорее всего туда, где протекает Лета с вечно стелющимся над ней туманом.

“Мрачно, мрачно”, — как говорил один мой знакомый. Неужели всё это писалось ради столь безутешного вывода? Да нет. (Замечательный ответ, который, наверное, возможен только в русском языке; во всяком случае в английском существует либо yes, либо no). Писалось это, во-первых, по причине, сформулированной Маяковским: “Я в долгу перед бродвейской лампионией, перед вами — багдадские небеса,/ Перед Красной Армией, перед вишнями Японии,/ Перед всем, про что не успел написать”. А во-вторых, потому что, пока пишу, внутри меня звучит “надежды маленький оркестрик”, исполняющий некую еле слышную мелодию под условным названием “Ещё не вечер”. Вот так топчешься-топчешься на давно опостылевшем пятачке, в который превратилось твоё внутреннее пространство, и вдруг… резкий толчок и ликующий крик (чей? Мой, наверное, а то чей же?): “Земля”. И не просто земля, а “Supernova. Terra incognita”. Господи, прости мне эту корысть и помоги, если можешь.

Лето 1999

----------------------
«Правозащитник и поэт», «Новый берег», № 60, дек. 2017
http://magazines.russ.ru/bereg/2017/60/pravozashitnik-i-poet.html
Сокр. Вариант: 18.12.2017, «Новая газета»:
https://www.novayagazeta.ru/articles/2017/12/18/74957-boris-altshuler-hotite-kogo-to-zaschitit-obraschaytes-v-kosmos