?

Log in

No account? Create an account

larmiller


Лариса Миллер "Стихи гуськом. Проза: о том, о сём"


(no subject)
larmiller
Суббота – новые стихи. Завтра, 24 июня – концерт в Музее Булата Окуджавы. Про книгу «А между тем»

***
Нет мира под оливами,
В большой цене покой.
И сделать нас счастливыми -
Задачи нет такой,
Такого нет задания
У дней и у ночей,
Вообще у мироздания -
Теней его, лучей.
Коль счастья всё же хочется,
То счастьем окрести
Тот лучик, что щекочется
С утра, часов с шести,
Иль утро то дождливое,
Что медленно ползёт.
Пусть говорят: "Счастливая,
Всегда-то ей везёт".

***
Идёт на горести облава:
Шиповник - слева, розы - справа,
Потоки света, море трав.
Тоске опомниться не дав,
Творит июнь над ней расправу.
Её теснят со всех сторон
То стая птиц, то гуща крон,
То куст цветущий, что вломился
Мне в окна и не извинился
За то, что так настойчив он.

***
Сказали мне: "Отбой",
Но это невозможно,
Ведь полог голубой
Сияет так тревожно,
И воздух так дрожит,
Трепещет и струится,
И так тропа бежит,
Которой не лежится,
Что надо продолжать
Счастливую мороку,
И трепет поддержать,
Не подчиняясь сроку,
И длить, и длить, и длить
Сиянье и струенье,
С живыми жизнь делить
И жизнью упоенье.

***
И новый день на свет явился
И, как положено, не сбился
Он ни со счёта, ни с пути.
Его прошу я: "Не лети,
Коль ты пришёл, случился, сбылся.
Чем суетится и мелькать,
Давай такое извлекать
Из мига каждого и шага,
Что будет и тебе во благо,
И не позволит мне сникать".
"Ну что ж, - сказал он, - извлечём.
Ты шарь словами, я - лучом".

***
Всё очень относительно,
И это так спасительно,
Когда ни нет, ни да,
И смотрит вопросительно
Дорожка: "Ну? Куда?"
"Туда, - скажу я, - надо нам,
Где мир лежит негаданный,
Где, что ни шаг, сюрприз,
И где вопрос незаданный
Вновь в воздухе повис".

***
Ну как на свете находиться
И только прозой обходиться,
Коль всё - с небес и до ольхи -
Упорно просится в стихи?
И коль поэт не упомянет
В стихах жасмин, жасмин увянет,
Слов для денёчка не найдёт, -
День повернётся и уйдёт.
А вдруг все наши неудачи
Лишь оттого, что мы задачи
Воспеть в стихах сей Божий Рай
Не уяснили. И давай
Калечить Господа чертёжик
Тьмой-тьмущей путаных дорожек.

***
Не знает жизнь альтернативы:
Всё происходит, если живы.
У неродившихся на свет, -
У них и вовсе жизни нет.
Коль хочется любви и счастья,
Придётся принимать участье
В процессе жизненном, а впредь
Придётся даже умереть
И загреметь в тот самый дантов
Ад безо всяких вариантов.

***
Это тоже ведь кайф, это тоже ведь чудо,
Что сияла вчера, а сегодня мне худо,
Что была под щитом, а теперь - на щите,
Что всё крайне непрочно в земной маете,
Что граничит напасть со счастливым моментом,
Что не схвачено всё затвердевшим цементом,
Что, пока я писала о грустной поре,
Воцарился сияющий день на дворе.

***
Июнь щебечет упоительно,
Нас уверяя убедительно,
Что ничего нам не грозит,
Пока мгновение сквозит.
Хоть речь его бездоказательна,
Ей надо верить обязательно,
Поскольку может только он
Творить столь лучезарный фон,
Внося немыслимую ясность
В любой штришок, в любую частность.

***
Я готова и далее маеться,
Только сердце зачем-то сжимается,
Видно, ранит его маета.
Но, однако же, утро сбывается,
Как моя голубая мечта.
Что мне делать с мечтой этой сбывшейся?
Как мне этот рассвет народившийся
Жгучей болью своей не спугнуть?
Как мне в этот едва приоткрывшийся
Юный мир с лёгким сердцем шагнуть?

***
Говорить бы надо сухо,
Скупо, сдержанно и глухо.
Ну а я так не хочу,
Ну а я губами в ухо
Что-то нежное шепчу
То ли лету, то ли саду,
То ли миру, то ли граду,
Мирозданью самому,
То ли маленькому чаду -
То бишь, внуку своему.

***
Коль соловей поёт в овраге,
То, значит, счастье в полушаге.
Но не спешу я в тот овраг,
Поскольку я себе не враг
И твёрдо знаю - всё нестойко,
И жизнь - капризная постройка,
И так хитёр её узор,
Что нужен крошечный зазор,
Который мы ничем не застим, -
Зазор, пробел меж мной и счастьем.

------------------------------------------------------------

***
Завтра, 24 июня в 16-00, Музей Булата Окуджавы в Переделкине/Мичуринце:
Лариса Миллер и Михаил Кукулевич
Проезд: Платформа Мичуринец (с Киевского вокзала),
ул. Довженко, дом 11.
Тел.: (495) 593-52-08, (495) 731-77-27

***
Книга «А между тем» уже закончилась в магазине «Фаланстер» и на следующей неделе появится снова (Москва, Малый Гнездниковский, 12, вход под аркой на 2 этаж, +7-495-749-57-21).

(no subject)
larmiller
Суббота – новые стихи. 24 июня – концерт в Музее Булата Окуджавы. «А между тем» - снова в магазине «Фаланстер»

***
Так много странного на свете,
Что удивляемся, как дети,
Тому, что живы, и тому,
Что нам небесную кайму
И тёплый дом, который с бездной
Граничит, дарят безвозмездно.

***
Живу в сотрудничестве тесном
С тем, что зовут у нас небесным.
Встаю ли утром, спать ложусь,
В контакте с небом нахожусь.
И мне нельзя ни в коем разе
Терять с небесным миром связи.
Коль потеряю, то лишусь
Всего того, с чем так ношусь:
Лишусь лучистого привета,
Меж туч счастливого просвета,
Что выходом из тупика
Покажется издалека,
А вкупе с солнышком весенним, -
От безысходности спасеньем.

***
А я тоску в стихах топила,
И я их столько накопила -
Стихов, пропитанных тоской,
Стишки кропая день-деньской.
И строчки, что тоску впитали,
Так высоко потом взлетали,
Как будто Господу близки
Лишь души, что парят с тоски.

***
А ближе всех к началу,
Конечно же, конец.
Не тьма ли свет зачала,
Что робок, как птенец?
Рассветный лучик ломкий -
Он разве не возник
На краешке, на кромке,
В последний самый миг
На нет сходящей ночи
В том царстве темноты,
Где стих, что так непрочен,
Возник из немоты?

***
Вот и я со своим самоваром,
Со своим негодящим товаром,
Вот и я. Подходи, забирай.
Вдруг тебе пригодится мой рай,
Сад мой райский. Отдам его даром.
Вдруг тебе не хватало как раз
Юных лет моих, где синеглаз
Был избранник мой. Вдруг не хватало
Вёсен тех, где волшебно светало
И бездонен был света запас.
Ну а вдруг в час тоски ледяной
Ты поплакать захочешь со мной,
Вдруг тебе не хватило участья
В мире, в коем несметны несчастья,
А родимой души - ни одной.

***
И снова день, и снова мой.
Он сам проник ко мне домой
Разнообразными шумами
И бликом на оконной раме,
И беспардонным сквознячком,
И тенью, что легла ничком
Мне под ноги, прервав круженье.
"Я весь в твоём распоряженье, -
Сказал мне день, - я твой, я твой,
И ты жива, и я живой.
Что будем делать? Чем займёмся?
Коль планов нет, давай пройдёмся.
Ведь мы же вроде не спешим.
Пока гуляем, всё решим".

***
Что делать с тутошней текучкой?
Уже и этот сделал ручкой,
Уже и тот почти слинял,
А ведь вчера ещё сиял.
И та, с кем я договорилась
О встрече, глядь и растворилась.
Конца текучке не видать.
Ну что здесь можно созидать?
На что здесь можно положиться?
Здесь страшно даже спать ложиться.
Здесь надо чутко сторожить
Всех тех, с кем дальше хочешь жить,
Следить за ними зорким оком,
Чтоб не исчезли ненароком.

***
Сегодня всё впопад и кстати,
В урочный час и к нужной дате.
Сирень готова расцвести
И всех вокруг с ума свести,
Готово утро улыбаться,
Готовы блики колебаться,
Готов весёлый ветерок,
Гуляя средь земных дорог,
Нас всех смести с земли покатой.
Но мой билет - с открытой датой,
И я отсюда улечу, когда сама я захочу.

***
Я не освоилась пока,
И мне в новинку облака,
И то, как дождь кропит тропинку,
Мне тоже в радость и в новинку,
И то, как травы шелестят,
И как под дождиком блестят,
Как на дорогу луч ложится.
Короче, надо мне обжиться,
Мне надо тихо, не спеша,
Понять, чем всё же хороша,
Чем удивительна планета,
Где лишь рукой подать до лета.

***
Ты на спасенье не рассчитывай,
Ты книжки мудрые почитывай,
Чтоб, взглядом по строкам скользя,
Понять одно - спастись нельзя.
И что ни делай, нет спасения.
Зато есть солнышко весеннее,
Как компенсация за то,
Что не уйдёт живым никто.
И даже мир земной воспевшие -
Они ведь тоже потерпевшие
И тоже могут иск подать
На тутошнюю "благодать".

------------------------------------------------------------

***
Воскресенье, 24 июня в 16-00, Музей Булата Окуджавы в Переделкине/Мичуринце:
Лариса Миллер и Михаил Кукулевич
Проезд: Платформа Мичуринец (с Киевского вокзала),
ул. Довженко, дом 11.
Тел.: (495) 593-52-08, (495) 731-77-27

***
Книга «А между тем. Стихи: избранное 1965-2017 гг.» (см. пост 21 апреля) снова появилась в магазине «Фаланстер» (Москва, Малый Гнездниковский, 12, вход под аркой на 2 этаж, +7-495-749-57-21).

(no subject)
larmiller
Суббота – новые стихи.
Лариса Миллер и Михаил Кукулевич – концерт в музее Булата Окуджавы.

***
Коль в жизни присутствует Божья подсказка,
То это не жизнь, а волшебная сказка.
И как не считать её сказкой такой,
Коль водит Всевышний моею рукой?
Моею рукой поводив по странице,
Стремится исчезнуть, уйти, испариться,
Желая, чтоб всё, что подсказано им,
Помечено именем было моим.

***
Когда признался наш поэт,
Что помнит чудное мгновенье,
Я испытала вдохновенье
И зуд найти мгновенья след.
То слева луч, то справа блик -
Живу азартным следопытом.
Не заморачиваясь бытом,
Ищу повсюду чудный миг.

***
На судьбу свою зла не держу,
Не точу ни ножа и ни зуба.
Мне везёт: я пока нахожу
Всё, что дорого сердцу и любо.
Даже если запас не велик,
Мне на век мой заведомо хватит.
А тем паче, коль трепетный миг
И меня, улетая, прихватит.

***
Сегодня только то уместно,
Что лучезарно и небесно,
И мимоходом, на лету
Всё говорит начистоту.
И может так сказать о мрачном
На языке своём прозрачном,
Что перестанет тьма темнить
И станет кликать и манить,
Прикинувшись пресветлой далью,
Слегка окутанной печалью.

***
А день готов так долго длиться,
Так мягко под ноги стелиться,
Как будто жаль ему расстаться
Со мной, и хочет он остаться.
И чем ему я приглянулась?
Неужто тем, что окунулась
Чуть не с головкой в море света,
Что не типично для поэта,
Который в горестях и муке
Привык, заламывая руки
И света белого не видя,
Твердить о боли и обиде.

***
Никто не обязан со мною носиться,
И к этому надо легко относиться.
А я почему-то не так отношусь -
Не станут носиться, я жизни лишусь.
Коль небо меня освещать перестанет,
Коль под ноги тропка стелиться устанет,
Коль ветер не станет меня обвивать,
И луч у меня перестанет бывать,
И Муза дорожку ко мне позабудет,
Клянусь вам - меня уже завтра не будет.

***
Вот расцвёл и гравилат,
Значит, всё идёт на лад,
И Господь, раскрыв тетрадку,
Нам читает по порядку,
Что за чем должно идти,
Кто пришёл, а кто в пути,
Кто и вовсе на излёте
И поёт на грустной ноте,
Не имея перспектив.
Вот бы грустный сей мотив
Так Всевышнего растрогал,
Чтобы Он не слишком строго
Плану следовать решил,
И певцу бы разрешил
Продолжать земное бденье
До потери вдохновенья.

***
Ну сколько можно быть собой?
Найти б кого-то поюнее,
Чей век немного подлиннее,
Повеселее миг любой.
И, тихо выйдя из себя,
Пожить под тем же самым небом,
Но кем-то, кем доселе не был,
Обличье новое любя.
Хожу, ищу, в кого б войти,
Но всем живётся не ахти.

***
Так плохо на свете с людьми обращаются,
Что люди уходят и не возвращаются.
Зачем возвращаться, коль будет опять
Им так сиротливо, что слёз не унять,
Коль ночи опять будут злыми и тёмными,
Коль снова окажутся дни неподъёмными,
Коль снова сиять и светить будет всем
Один только выход - уйти насовсем.

-----------------------------
24 июня в 16-00, Музей Булата Окуджавы в Переделкине/Мичуринце:
Лариса Миллер и Михаил Кукулевич
Проезд: Платформа Мичуринец (с Киевского вокзала),
ул. Довженко, дом 11.
Тел.: (495) 593-52-08, (495) 731-77-27

(no subject)
larmiller
Суббота – новые стихи.
Мама, папа, Пастернак

***
А можно кое-что добавить
К тому, что сказано уже?
А можно хоть словечко вставить
В рассказ о яви, мираже?
А можно мне на эту нитку
Ещё сюжетик нанизать,
Про эту боль, про эту пытку
Ещё немного рассказать?
Про одиночество и стужу,
И про сердечное тепло?
Иль разговор уже не нужен
И время прений истекло?

***
Войду ли в дом, из дома ль выйду, -
Ты не теряй меня из виду,
Мой добрый ангел, не теряй
Меня из виду, и ныряй
Со мной во тьму и в море света.
Мне б только знать - ты рядом где-то.
Ведь если длится твой пригляд,
То, значит, здесь ещё не ад.
Ведь ангел в ад не залетает,
Он и пути туда не знает.

***
Лучи то вдоль, то поперёк...
На что меня Господь обрёк?
На луч продольный? Поперечный?
На ветер в спину или встречный?
Иль на зелёный коридор?
Да что за романтичный вздор?
Конец пути, а я гадаю,
С какого подобраться краю,
С какого бока подойти -
И вовсе не к концу пути, -
К заре - к прекрасной незнакомке,
Чей так чарующ голос звонкий.

***
До чего мне надоело
Это страждущее тело.
Вечно всё ему не так.
Не житьё, а сущий мрак.
Слева саднит, справа ноет.
Право слово, жить не стоит.
Если б только не душа,
Жизнь не стоила б гроша.
Но душа не унывает,
Рифму с веточки срывает
И, надев на край строки,
Воспаряет вопреки,
Вопреки болящей плоти,
Позабыв о ней в полёте.

***
Проснулась - вижу: всё, как водится:
С землёю небо всё не сходится,
И явь с мечтою не смыкается,
И кто ушёл - не откликается.
Кругом живут простые смертные,
И ждут их горести несметные,
И, если праздник и случается,
То он печальным получается.

***
Живём на свете чуть не плача,
А коли так, то нам тем паче
Нужны весёлые пирушки,
Как детям новые игрушки.
И надо, чтобы пробужденье
Происходило в день рожденья,
И чтобы день, как появился,
Так днём рожденья становился.

***
А я опять не промолчала,
А я опять права качала
И за строкой строку гнала,
И разговор крутой вела
С судьбой, призвав её к ответу
За то, что отвечает: "Нету!"
Тепла попросишь - нет тепла,
И радость тоже истекла,
Веселье тоже испарилось,
Надежда тоже растворилась.
"Да как же так?, - я кипячусь, -
Я только ими и лечусь.
Они важней целебных травок,
А ты всё прячешь под прилавок".
Судьба в ответ: "Ну что ж, ищи.
Коль не найдёшь, то не взыщи.
Коль что-нибудь, помимо горя,
Отыщешь ты, отдам, не споря".
И вот с утра, часов с шести
Стараюсь поиски вести.
Тружусь, спины не разгибаю,
И всё же что-то наскребаю.
Коль завтра снова потружусь,
Ещё немного продержусь.

***
Наградила нас жизнь ослепительным фоном,
И не надо о ней обвинительным тоном,
И не надо её постоянно бранить,
Надо просто стараться ей жизнь сохранить,
Надо просто, условия ей создавая,
Сделать так, чтоб она оставалась живая,
Чтобы шёлк, под которым кто только ни жил,
Нам и впредь ослепительным фоном служил,
Чтобы траченный временем шёлк бирюзовый
Каждый раз на рассвете смотрелся, как новый.

***
- Куда теперь?
- Да всё туда же,
Где ждут потери и пропажи,
Чтоб после всех пропаж, потерь
Опять спросить: "Куда теперь?"
И получить весьма короткий
Ответ: "Туда, где ждут находки",
И от восторга просиять,
И вмиг дар речи потерять.

***
Я вовек не жила без небесного взгляда,
Без присмотра небес, их опеки, пригляда,
И в какой ни была бы я точке земной,
Небеса неотступно следили за мной,
Небеса неотступно за мною следили
И меня своим взглядом всегда находили,
Чтоб и впредь молчаливую вахту нести.
И хоть смертного вряд ли умеют спасти,
Но зато они молча его окружают
И сочувственным взглядом его провожают.

-------------------------------

Огромное спасибо всем, кто откликнулся на посвященный моей маме пост 30 мая:
https://www.facebook.com/permalink.php?story_fbid=1764128783667270&id=100002104958860
А ниже еще одно эссе – о маме, папе и Пастернаке.
Л.М.

«И ВСЕМ, ЧЕМ ДЫШАЛОСЬ»
(в книгах «Золотая симфония» - М.: «Время», 2008; «А у нас во дворе» - М.: «АСТ: CORPUS», 2014):

Когда я думаю о каком-нибудь поэте, то в памяти моей (правда, весьма слабой на стихи) прежде всего возникают не строки, а звучание, не слова, а мелодия, ритм, наиболее характерные для поэта. При мысли о Пастернаке слышу вот что: «та-та-ТА-та-та ТА-та-та та-та-ТА-та-та ТА-та...». Слова вертятся в голове, но, лишь порывшись в сборнике, могу их воспроизвести:

Разговоры вполголоса,
И с поспешностью пылкой
Кверху собраны волосы
Всей копною с затылка...

А иногда звучит совсем другое: «та-ТА-та-та та-та-та-ТА та-ТА-та-та та-ТА та-ТА-та...». Что это? Беру в руки книгу и, полистав, читаю:

В московские особняки
Врывается весна нахрапом,
Выпархивает моль за шкапо И ползает по летним шляпам,
И прячут шубы в сундуки...

Пастернаковская музыка богата и разнообразна, но она всегда пастернаковская, и, слыша ее, чувствую, пользуясь словами другого поэта, «сердцебиение при звуке». И вовсе не потому, что Пастернак для меня самый-самый. У меня не было с его поэзией того романа, какой был в 71-ом с Заболоцким или позже с Г. Ивановым. Напротив, я никогда не могла читать его подряд, быстро уставая от бешеного напора и густой образности. И, тем не менее, он – часть меня.

Кто-то сказал, что невозможно по-настоящему понять поэта, не пожив в его родных краях, не подышав тем воздухом, каким дышал он. Возможно, это преувеличение, но доля истины здесь есть. Пастернаковская поэзия, его московское аканье, его многочисленные гласные, похожие на распахнутые окна, в которые «врывается весна нахрапом» или бесшумно влетает тополиный пух – это мое московское и подмосковное детство, моя ранняя юность с ее романтикой, захлебом и мгновенными перепадами настроения.

Гром отрывистый слышится,
Отдающийся резко,
И от ветра колышется
На окне занавеска.
Наступает безмолвие,
Но по-прежнему парит,
И по-прежнему молнии
В небе шарят и шарят...

Летом 54-го года мы снимали дачу в Переделкине неподалеку от писательского городка, и почти каждый день я приходила на тихую улицу Павленко, чтобы там, не опасаясь машин, учиться кататься на велосипеде. Я доезжала до трансформаторной будки, неуверенно разворачивалась и ехала обратно мимо дачи Пастернака до конца аллеи. И так – много часов подряд. Что я знала тогда о поэте, чью улицу изучила до мельчайших подробностей? Да ничего существенного. Только то, что он известный, что в нашем книжном шкафу стоят его сборники, что катаюсь мимо его дачи. Причем с каждым разом все ловчей, быстрей, уверенней. И в конце концов я, как птенец из гнезда, вылетела с тихой и безопасной улицы Павленко на простор, чтоб, пытаясь опередить поезд, с ветерком промчаться по откосу на станцию и встретить маму.

В том же 54-ом, когда мы с мамой прогуливались под летним дождичком, нашу тропу пересек человек в плаще и резиновых сапогах. Мама быстро сжала мне руку, как она всегда делала, когда хотела незаметно привлечь к чему-то или кому-то мое внимание. «Корней Иванович», – крикнул человек в плаще, подойдя к забору дачи Чуковского. «Пастернак», – шепнула мама, когда мы отошли на несколько шагов. Вот, собственно, и все мои ранние впечатления, связанные с Пастернаком. Мало? Мало. Но и бесконечно много, если учесть восприимчивый полудетский возраст. Эти «мимолетности» очнулись во мне позже, когда я, сняв с нашей полки сборник, наконец-то прочла:

Я кончился, а ты жива.
И ветер, жалуясь и плача,
Раскачивает лес и дачу.
Не каждую сосну отдельно,
А полностью все дерева
Со всею далью беспредельной...

Но, как выяснилось много лет спустя, в конце 70-ых, с поэзией Пастернака меня связывало нечто гораздо большее, чем полудетские впечатления. Оказывается, «сердцебиение при звуке» – это у меня от отца, которого я не знала: уйдя добровольцем на фронт, он погиб в 42-ом. Трагические обстоятельства его гибели, как и многое другое, стали мне известны по чистой случайности: я встретила человека, который учился с отцом в лит.институте и работал с ним в армейской газете. «В день моего рождения, – вспоминал он, – Миша подарил мне книгу стихов Пастернака в серо-голубом супере. Я не хотел брать, потому что это была единственная книга, которую Миша взял на фронт. "Бери", – настаивал он, – "Из этой книги я всё помню наизусть, а ты нет."». О любви отца к поэзии и, в особенности, к Пастернаку рассказывали мне все, с кем я о нем говорила. «Он открыл мне Маяковского, Пастернака, вообще – поэзию в ее лучших, величайших проявлениях», – писал мне его бывший сокурсник. «Миша был влюблен в литературу, а в поэзию особенно бескорыстно, фанатично. Любимые стихи готов был читать часами наизусть... А Пастернаку готов был поклоняться, о Пастернаке готов был говорить бесконечно», – вспоминал другой его приятель.

Не потому ли у меня и не случился роман с Пастернаком, что отец «переболел» им еще до моего рождения, оставив мне лишь память об этой «высокой болезни»? Не потому ли я не помню стихов наизусть, что их слишком хорошо помнил отец? Настолько хорошо, что это мешало ему писать собственные, которые он никогда никому не показывал, а впоследствии уничтожил? Не завещал ли он мне, памятуя о своем горьком опыте, это странное свойство – забывая слова, помнить звук?

Поэзия Пастернака – это молодость моих родителей, безумная любовь отца к маме, любовь, толкнувшая его на гибельный шаг: ради встречи с мамой он, воспользовавшись тем, что газета, в которой он работал, перестала выходить (в типографию попала бомба), приехал на несколько дней в Москву. Эта самовольная отлучка могла остаться незамеченной, но в силу ряда обстоятельств не осталась. Отца отдали под трибунал, судили, приговорили к расстрелу, а спустя девяносто дней, заменили приговор десятью годами с пребыванием на передовой, где отец и погиб 26-го ноября 42-го года.

«Ты – благо гибельного шага», – написал Пастернак в 49-ом, но я читаю эту строку так, будто она – об отце, о любви, стоившей ему жизни.

Ты с ногами сидишь на тахте,
Под себя их поджав по-турецки.
Всё равно, на свету, в темноте,
Ты всегда рассуждаешь по-детски...

А это – о маме. О моей лукавой, взбалмошной, веселой, несчастной маме, которая любила, забравшись с ногами на диван, помечтать вслух, пофантазировать. Ну хотя бы о том, как в один прекрасный день ей, отлученной в эпоху космополитизма от журналистской работы, вдруг каким-то чудом снова удастся оказаться в своей стихии. И если во время этих грёз раздавался телефонный звонок, мама, сняв трубку, произносила коротко и по-деловому: «Редакция!». Конечно же, это была игра, театр для себя, без которого она не могла жить.

30 мая – день маминого рождения, праздник, который всегда отмечался пышно. Хотя бы потому что комната была заставлена пышными букетами сирени. 30 мая – это гости, звонки, поздравления, музыка, застолье. Так было каждую весну. Так было и в 60-ом. Но на следующий день на столе, с которого еще не успели снять праздничную скатерть, появилась газета, извещавшая о смерти члена литфонда Пастернака Б. Л.. Все смешалось для меня: день рождения, день смерти, ощущение праздника, чувство утраты, поздравительные звонки и звонки, несущие скорбную весть. И все это на фоне сирени – густой, белой, темной, душистой.

И та же смесь огня и жути
На воле и в жилом уюте,
И всюду воздух сам не свой...
Для этого весною ранней
Со мною сходятся друзья,
И наши вечера – прощанья,
Пирушки наши – завещанья,
Чтоб тайная струя страданья
Согрела холод бытия.

Отец, его любовь и гибель, мамины фантазии, ее праздники, ее сирень... При чем здесь Пастернак? Да при всем. Потому-то и возникает у меня особое щемящее ностальгическое чувство, когда я попадаю в его ауру, в его звуковое поле. Именно звуковое, так как звук – первичен. На этом настаивают сами поэты:

Останься пеной, Афродита,
И, слово, в музыку вернись...
О. Мандельштам


Эта тайна та-ТА та-та-ТА-та та-ТА,
А точнее сказать я не вправе...
В. Набоков


Так начинают. Года в два
От мамки рвутся в тьму мелодий,
Щебечут, свищут, – а слова
Являются о третьем годе...
Так начинают жить стихом.

«Тьма мелодий», глубины памяти, колодец времени – все это поток жизни, неиссякаемой и вечной, как стихи.

(no subject)
larmiller
Сегодня день рождения моей мамы (1915-1983)

* * *
Приходит Верочка-Верушка,
ЧуднАя мамина подружка.
Она несет большой букет.
(Сегодня маме тридцать лет.)
Несет большой букет сирени,
А он подобен белой пене,
Такая пышная сирень.
Я с пышным бантом набекрень
Бегу... Гори, гори, не гасни,
Тот миг... И розочку на масле
Пытаюсь сделать для гостей...
Из тех пределов нет вестей,
Из тех времен, где дед мой мудрый
Поёт и сахарную пудру
Неспешно сыплет на пирог.
И сор цветочный на порог
Летит. И грудой белой пены
Сирень загородила стены.
1979

***
А сирень – это очень давно.
Это май и Полянка, и мама.
Это ветки, что лезут упрямо
В приоткрытое наше окно.

А сирень – это вечность назад.
Это грозди, султаны, соцветья,
Это в горестном прошлом столетье
Дом снесённый и срубленный сад.
2007

* * *
А за окном твоей палаты
Случались дивные закаты,
Стояло дерево без кроны,
Летали галки и вороны.

Начало марта, хмарь, ненастье,
И ты мне говорила: «Счастье
Смотреть в окно на стаю эту».

Вот счастье есть, а мамы нету.
2011

* * *
Если память жива, если память жива,
То на мамином платье светлы кружева,
И магнолия в рыжих её волосах,
И минувшее время на хрупких часах.
Меж холмами и морем летят поезда,
В южном небе вечернем пылает звезда,
Возле пенистой кромки под самой звездой
Я стою рядом с мамой моей молодой.
1994

* * *
Маме
Я не прощаюсь с тобой, не прощаюсь,
Я то и дело к тебе возвращаюсь
Утром и вечером, днём, среди ночи,
Выбрав дорогу, какая короче.

Я говорю тебе что-то про внуков,
Глажу твою исхудавшую руку.
Ты говоришь, что ждала и скучала...
Наш разговор без конца и начала.
1983

* * *
А мама собирается на бал.
И жемчуг бел, и цвет помады ал,
На стуле серебрится чернобурка –
Её не любит мамина дочурка.
Берет не любит, что с распялки снят,
И платье из панбархата до пят.
Ведь, значит, мама из дому уходит
И дочкин праздник из дому уводит.
Не надо было маму отпускать.
Ведь где, скажи, теперь ее искать?
2011

ИЗ ПОВЕСТИ «Мама» (в книгах «Стихи и проза» - М: «Терра», 1992; «Золотая симфония» - М.: «Время», 2008; «А у нас во дворе» - М.: «АСТ: CORPUS», 2014):

«…Я еще не жила в этом мире без мамы. Жила с ней, подле нее, отдаляясь, приближаясь, терзаясь несхожестью душ, тоскуя по детству, когда ни с кем не было так хорошо и празднично, как с ней. Делаю первые шаги в мире, где ее нет. Она приходит только ночью, садится возле меня, и мы вместе смотрим старые снимки. "А это помнишь, когда было?" – "Помню. После ноябрьской демонстрации. Малокаменный мост". – "Сколько тебе тут лет, девочка?" – "Девять, наверное". Поднимаю голову, а ее уже нет. Бегу, зову и просыпаюсь…

Разбираю книги. На многих дарственные надписи писателей, художников, актеров – всех тех, с кем мама встречалась, у кого брала интервью, работая в журнале "Красноармеец" в военные и первые послевоенные годы: "На память Изабелле о первых наших встречах. Вас. Качалов, 1944 г."; "Белле Румер (мамина девичья фамилия) с любовью. Мих. Жаров, 1945 г.". Вот тоненький "Василий Теркин", "карманная" книжечка, выпущенная издательством "Молодая Гвардия" в 1942 году. На титульном листе – надпись: "Изабелле Вениаминовне, замученной редакционными невзгодами, – с пожеланием всего лучшего. А.Твардовский. 14.7.1943".

Вот сборник стихов Степана Щипачева с посвящением: "Милой Белочке. Пусть эта книга когда-нибудь и потом напомнит об этих днях, о нашей редакции и об авторе этого творения. Ст. Щипачев. 26.5.44".

Миниатюрная, рассыпающаяся книжка Анны Ахматовой, изданная в 1921 г. На титульном листе под строгим названием ANNO МСМ XXI надпись: "И. В. Румер на память о встрече – Ахматова 22 апреля 1946 г. Москва".

Скромное военное издание "Железного потока" с посвящением, сделанным старческим неровным почерком: "Т-щу Румер Изабелле Вениаминовне, прекрасному редактору, перед настойчивостью ее никто не устоит. На память А. Серафимович. Москва 10.12.44".

Английские народные баллады: "Дорогому "Красноармейцу" Изабелле от всей души" С. Маршак 1942 г.".

Журнал "Красноармеец", в котором мама работала до 1946 года, – это огромный дом с колоннами, который все называли ЦДКА. Это большая, круглая площадь Коммуны. Это газетный киоск возле троллейбусной остановки, где почему-то иногда продавали кукольную посуду, непреходящую мечту моего детства. Непреходящую не потому, что мечта не воплощалась, а потому, что маленькие алюминиевые вилки легко гнулись, ложки легко ломались, тарелки легко терялись. Все приходило в негодность, еще не успев надоесть, и я снова тянула маму к газетному ларьку. Она покупала мне новый набор, и мы шли к маме на работу, где я проводила целый день, когда меня некуда было деть и не с кем было оставить. Я доставала из маминой сумки целлулоидного голыша, строила для него дом из толстых подшивок журнала "Красноармеец" в красном кожаном переплете и кормила его из новой посудки.

Журнал "Красноармеец" – это черный кожаный диван, на котором маме иногда удавалось уложить меня днем поспать. Журнал "Красноармеец" – это мамин начальник Виктор Васильевич, болезненный, тихий, в гимнастерке и валенках. Виктор Васильевич и его вечная шутка: "Ну что, черноглазая, опять глаза не промыла?".

Журнал "Красноармеец" – это макет Сталинградской битвы на первом этаже. Объемный макет в человеческий рост, куда мне однажды разрешили войти. Скинув тапки, я шагнула за барьер, внутрь макета и оказалась средь огня и дыма. Боязливо оглянулась и увидела у самых своих ног окровавленного солдата с гранатой в руке. Не помня себя от страха, я торопливо, боясь что-нибудь нарушить, засеменила прочь, к маме. "Красноармеец" – это странные таинственные разговоры о самоубийстве секретарши Леночки, которая повесилась в приемной своего начальника. Это страшная новость о том, что начальника посадили. Начальник этот был главнее Виктора Васильевича. Я всегда думала, что он начальник всего дома с колоннами и даже всей круглой площади. Звали его Василий Иванович. Его кабинет находился возле макета Сталинградской битвы. Большой кабинет и большая приемная. Но мы с мамой никогда не ждали в приемной. Мама весело открывала массивную черную дверь и, пропустив меня вперед, входила следом. А Василий Иванович вставал нам навстречу, широко улыбался, брал мамину тонкую руку в обе свои и усаживал маму в кресло. Я любила ходить к нему, особенно накануне Нового года, потому что тогда уж я непременно получала новенький, пахнущий типографской краской пригласительный билет на елку. Пригласительный билет с профилем Сталина и Кремлевской башней на обложке. И вдруг Василий Иванович исчез. Мы с мамой больше никогда не подходили к его кабинету на первом этаже. Много лет спустя, придя домой из школы, я увидела за столом очень худого, лысоватого человека с ввалившимися щеками. Он встал мне навстречу и улыбнулся. Господи, да это же Василий Иванович. Неужели он? После его ухода я засыпала маму вопросами, припомнив загадочные рассказы о Леночке. Мама нехотя и скупо объяснила, что Леночку несколько раз вызывали в какое-то важное учреждение и расспрашивали о начальнике. Она возвращалась на работу, измученная и в слезах. Когда начальника арестовали, она повесилась.

Маму уволили из "Красноармейца" вскоре после ареста Василия Ивановича. Что такое "уволили" я плохо понимала. Но помню, как мама вернулась с работы непривычно рано и позвонила Верке, своей давней подруге: "Ты знаешь, я вышла на улицу, перекинула пальто через руку, поглядела вокруг, и мне захотелось кричать". Я с опаской смотрела на маму, которая почти не говорила со мной.

Как же так? Как же можно, чтоб маму выгнали из дома с колоннами, из нашего "Красноармейца" одну на улицу? "Ты знаешь, говоря по-эзоповски, на этот дом надо бомбу сбросить", – сказала я маме. Я помнила, что есть некий "эзоповский" язык, которым иногда пользовалась мама, разговаривая в моем присутствии с кем-нибудь из взрослых, и решила, что пришло мое время говорить на этом языке.

Много лет спустя, не помню почему, мы с мамой приехали в ЦДКА, и пожилая гардеробщица, увидев маму, всплеснула руками: "Белочка, да ты ли это?" Они расцеловались, поговорили. А когда мама отошла, гардеробщица сказала мне: "Какая она красавица была. Многие по ней вздыхали. Она и сейчас хорошая, но в те-то годы..."

Снимки, снимки, снимки. Вот мама молоденькая в гимнастерке, вот она в ушанке и шинели. Вот ее пропуск на беспрепятственный проход по Москве во время воздушной тревоги. Вот она с папой перед его уходом на фронт. Это их последняя фотография. Они улыбаются друг другу. На папе военная форма. На маме шерстяная кофточка, которую я помню до мельчайших подробностей: коричневая, с бежевым воротником и бежевыми манжетами. Кофта была длинная, уютная, и мама любила носить ее в морозы. Я даже помню ее на ощупь, потому что часто, уставая, тянула маму за бежевый манжет и ныла: "Пойдем домой".

Мама часто таскала меня с собой. Иногда потому, что не знала, куда меня деть. Иногда просто так "для веселья". Меня так и прозвали "Белкин хвост".

Куда и к кому только не ездила мама – спецкор "Красноармейца", самого популярного и читаемого в те годы журнала: к Калинину, Вышинскому, Туполеву, Ал. Толстому, Эренбургу, Гр. Александрову, Л. Орловой, Целиковской, Руслановой, Мих. Жарову. Мы ездили к Папанину на дачу, где я впервые в жизни каталась на машине, большой, черной, неуклюжей. Мы ехали по ухабистой, грязной проселочной дороге. Папанин сидел за рулем, а мы с мамой подпрыгивали на заднем сиденье. Когда мы особенно высоко подпрыгнули, Папанин обернулся и весело спросил меня: "Ну, что, мартышка, совсем жопку отбила?" Черная машина и слово жопка, произнесенное знаменитым дядей, были самыми сильными впечатлениями этой поездки. Папанина я помню смутно, но хорошо помню, что он пригласил нас остаться на обед, который уже подавали в просторной столовой. Помню, что удивительно вкусно пахло едой, и что мне очень хотелось есть. Помню свою досаду на маму, которая неизвестно почему, отказалась остаться и увела меня, голодную, домой, накормив по дороге бутербродами. Помню смуглый мамин кулачок, которым она наподдала мне на улице за то, что я слишком настойчиво и громко требовала, чтоб мы остались обедать.

Обычно я вела себя тихо, но иногда подавала голос и не всегда удачно. "Ваша фамилия Толстой, потому что вы – толстый?" – спросила я большого, грузного Ал. Толстого. Толстой без улыбки посмотрел на меня и молча протянул мне конфету, а маме сложенные трубочкой страницы, написанные для "Красноармейца". Однако голос, поданный мной в проходной Кремля, помог мне пройти к Ворошилову вместе с мамой. Охранники сами догнали маму и попросили взять с собой громко плачущего ребенка. Так я оказалась в кабинете Ворошилова. "Товарищ Ворошилов! Когда я подрасту, я встану вместо папи с винтовкой на посту!" – декламировала я, стоя на столе в кабинете Ворошилова. Я говорила "папи" с гордостью, так как знала от домашних, что папа мой погиб на фронте. Однажды поздно вечером я слышала сквозь сон, как мама рассказывала бабушке, что кто-то вошел в редакцию и сказал: "Белла, иди скорей. Тебя какой-то мужчина ждет внизу. Сказал – позовите Беллу. Скажите, что ее ждет Миллер. Представь, хочу бежать вниз, а ноги не идут", – говорила мама. "Спускаюсь по лестнице, а ноги ватные. Понимаю, что бред, что Миши нет в живых, что это не Миша, а брат его, а все-таки думаю, "а вдруг, а вдруг". Спускаюсь вниз, а там Аркадий. Я так и упала на стул возле него без сил".

С той поры и во мне поселилось это "вдруг". А вдруг папа жив, и я его случайно встречу где-нибудь в толпе, на улице, в транспорте. Я стала сочинять бесконечные истории о нашей случайной встрече…»

ФОТО: Мама, 1942 г.

(no subject)
larmiller
Суббота – новые стихи.
Книга о Геннадии Шпаликове

***
Ну не готова я к плохому
И не коплю на чёрный день.
Готова я совсем к другому -
К тому, что пляшут луч и тень
На майской вьющейся дорожке,
К тому, что новый день белей
Вчерашнего, и что серёжки
Летят с высоких тополей.
Ещё я маечку купила
Льняную, если вдруг жара,
И фумитокса накопила
На чёрный день для комара.

***
Может, если заглядеться
На цветущую сирень,
Никуда не сможет деться
От меня текущий день.
Если встать, где птичье племя
Упоительно поёт,
То тогда, возможно, время
Тоже дальше не пойдёт
И замрёт в том дивном месте,
Где нас ангел поселил,
Где сирени лёгкий крестик
Эту землю осенил.

***
Я за слова не отвечаю.
За них я вовсе не в ответе.
Я их, как солнышко, встречаю,
Когда приходят на рассвете.
А почему они приходят,
Рождая лёгкое волненье,
И как они меня находят,
Я не имею представленья.
Я лишь снимаю с них коросту
И по местам их расставляю -
Одних гуськом, других по росту, -
И у себя их оставляю.

***
Шипящая пластинка
И старое кино,
И танго под сурдинку.
Вам нравится оно?
И лёгкая вуалька,
И родинка под ней,
И шуба - ворот шалькой.
Нет времени родней,
Чем то, в котором были
Так молоды все те,
Кого потом забыли,
Как чайник на плите,
Который был в отчаяньи,
Что рухнул в пустоту
Жилец, который чайник
Поставил на плиту.

***
Я думала, мы здесь, чтоб петь,
А оказалось, чтоб терпеть.
Верней, чтоб всё претерпевая,
Жить, потихоньку напевая,
Легко на музыку кладя
Всё, с чем встречаемся бродя
По белу свету, будто муки
Слезам предпочитают звуки,
Рыданью на чужом плече -
Мелодию в любом ключе.

***
И всё-таки нас жалко очень:
Наш век так сильно укорочен,
К тому ж так мало смыслим мы
В вопросах лета и зимы,
В вопросах тьмы, в вопросах света.
Не спим, бывает, до рассвета,
Стараясь что-нибудь понять,
Вопрос болезненный поднять
Про то, что значит жизнь земная,
Кому задать его, не зная.

***
А что случилось? День случился.
Он так сиял и так лучился,
Так ликовал, так нежно цвёл,
Что он до слёз меня довёл
Своим сияньем и свеченьем.
И, хоть казалось мне мученьем
Существованье миг назад,
Я поняла: тому, кто рад,
Негоже портить настроенье,
Тем паче в пору озаренья.
И просияла я в ответ,
Поняв, что вариантов нет.

***
Такое маленькое "я"
И как, однако, всё нам застит,
Какие порождает страсти,
Сюжеты сложные кроя!

Всего лишь буковка одна,
Но сколько места занимает,
Какие позы принимает!
Куда ни глянь, - везде она.

И как-то жаль её до слёз -
Ведь круглые хлопочет сутки,
Свободной - просто ни минутки,
А ветер дунул и унёс.

***
Я не сказала новых слов.
Я только старые сказала,
Друг с другом старые связала,
Чтоб рассказать, как дивно нов
И этот день, и этот май,
И заревого неба край.

***
Был май с его цветущей вишней,
А я была в нём третьей лишней.
Играли листья с ветерком,
Играли блики с озерком,
И птицы крыльями махали,
И нежной страстью полыхали.
А я была ни с кем, ни с чем,
А я во след глядела тем,
Кто мчался вдаль, почти летая,
О чём-то весело болтая
Друг с дружкой на излёте дня,
Совсем не помня про меня.

---------------------------------------

21 мая в ЦДЛ в Москве состоялась встреча с замечательным Андреем Хржановским – режиссером, художником-мультипликатором и собирателем, хранителем тех богатств, которые так легко растерять и так трудно сохранить. Особенно у нас, где разрушать умеют куда лучше, чем хранить и беречь.
Встреча была посвящена выходу в свет книги о сценаристе и поэте Геннадии Шпаликове (1938-1974), которому в этом году исполнилось бы 80 лет [«Сегодня вечером мы пришли к Шпаликову: Воспоминания, дневники, письма, последний сценарий» / Сост. А.Ю. Хржановский – М.: Рутения, 2018 – 816 стр.]. О нём говорили его друзья и коллеги. А потом показали единственный фильм, где Шпаликов был режиссером, «Долгая счастливая жизнь».
А дома у меня живут другие книги, созданные Хржановским: воспоминания о композиторе Шнитке, актере Эрасте Гарине, драматурге Николае Эрдмане. А еще Хржановский снял фильм о рано умершем уникальном скрипаче Олеге Кагане. Таких собирателей раз-два и обчелся. Спасибо ему!
Лариса Миллер

(no subject)
larmiller
Суббота – новые стихи
«НГ-Ex libris» о новой книге стихов

***
А день народившийся - он грудничок.
Ах, не повредить бы его родничок.
Процесс зарастания дырочки в темени -
Процесс судьбоносный и требует времени,
И требует нежной заботы от нас.
Давайте, пока этот день не погас,
Не канул, приложим усилия дружные,
Ему обеспечив условия нужные
Для жизни, для радости и для забав,
И тем сохраним его радостный нрав.
И, коль ему будет на что оглянуться,
Он может быть даже захочет вернуться,
На нашу заботу ответив добром -
Травы изумрудом, росы серебром.

***
Опять весна. Благие вести.
Опять глаза на мокром месте
От умиления. Опять
Сквозь слёзы хочется сиять
По поводу возникшей травки
И светового дня прибавки,
И тянет улыбаться всем,
Кто, как и я, не насовсем.

***
Как вспомнишь, что может на свете случаться,
Так сразу расхочешь всерьёз огорчаться
По всяким безделицам и мелочам,
И будешь, лицо подставляя лучам,
Лицо подставляя лучам щекотливым,
Считать себя чуть ли не самым счастливым.

***
Деньки в лучах весенних тонут...
Живи, живи, тебя не тронут,
Не причинят тебе вреда.
Есть только солнце и вода,
Есть только солнце и водичка,
В которую нырнула птичка,
Задев крылами облака,
Текущие издалека.

***
О жизнь моя, жизнь, я насквозь тебя вижу,
Но словом недобрым тебя не обижу,
И каждый твой вздох благодарно ловлю,
Поскольку тебя очень сильно люблю.
И, если любовью люблю безответной,
И, если не мне шлёшь ты луч предрассветный,
И, коль не меня ты имеешь в виду,
Творя ослепительных дней череду,
И, если твой май, что певуч и прозрачен,
Не мне, а кому-то ещё предназначен,
То даже и то, что ты даришь другим,
Подарком становится мне дорогим.

***
Такая вдруг тоска накатит,
Что кажется лучей не хватит
Небесных, чтоб тоску унять
И мой поникший дух поднять.
И стоит ли со мной возиться,
И не давать мне погрузиться
В тоску, которая без дна?
Ведь я у жизни не одна.
Ведь у неё полно подобных
Капризных тварей неудобных:
Им даришь вешние лучи -
Они блуждают, как в ночи.
А после в слякоть и ненастье
Теряют голову от счастья.

***
Ах, воздух, ты мне ближе всех.
Тебя любить совсем не грех.
Ну сам подумай: кто мне ближе
Тебя? Ты всюду: выше, ниже,
Поодаль, рядом и вокруг,
Касаешься лица и рук.
Когда тебя не замечаю,
Я всё равно души не чаю
В тебе. Во сне ли, наяву
Я без тебя не проживу.
Когда же век мой прекратится,
В тебя хочу я превратиться,
Хочу, чтоб до скончанья дня
Летали птицы сквозь меня.

***
Хочу задорно почирикать,
А получается нытьё.
Хочу я всех сюда покликать,
Но здесь тоскливое житьё.
Хочу обрадовать всех близких,
Но повода не нахожу.
Так много туч тяжёлых, низких
Нависло там, где я хожу.
Но всё ж зарницу, сполох, вспышку
Надеюсь, я не упущу.
Заметив, суну их подмышку
И в день текущий притащу.

***
Грустить легко, а радоваться трудно.
Казалось бы, и травка изумрудна
И воздух чист, и видно далеко,
Но всё же только мучиться легко.
Мы мучиться умеем виртуозно -
Страдать, рыдать, просить о чём-то слёзно,
А вот стишки счастливые строчить
Нам не дано, и надо нас учить.
И я, пока весна не испарилась,
С одним скворцом вчера договорилась,
Что будет он нас утречком будить,
Уроки счастья с нами проводить,
И выставлять нам честные отметки,
Следя за нами с тополиной ветки.

***
Я здесь ничем не обладаю,
Я лишь порядок соблюдаю,
Что установлен на земной
Поверхности совсем не мной.
И я должна признаться честно -
Мне в этих рамках страшно тесно:
То тут конец, то там предел,
Ну что за нищенский удел?
О жизнь моя, ведь ты сама-то
Живёшь, не ведая заката,
Беря любую высоту,
А нам оседлости черту
Ты для чего-то сочинила,
И боль тем самым причинила,
И не даёшь себе труда
Позвать и нас с собой туда,
Куда сама летишь, не зная
Ни срока, ни конца, ни края.

-------------------------------------------

***
17 мая 2018 г., «НГ Ex libris»:
Лариса Миллер, «А между тем»
– М.: Агентство ФТМ, 2018. – 438 с. ISBN 978-5-4467-3230-2
1965–2017 годы – таков временной охват стихотворений, вошедших в авторское собрание лирики поэта, прозаика Ларисы Миллер. Книга состоит из четырех разделов: «Судьбы картинки: 1965–1999 гг.», «Надышали и живем: 2000–2009 гг.», «Волшебный след: 2010–2014 гг.», «В утреннюю смену: 2015–2017 гг.», которые, в свою очередь, делятся на подразделы по годам. Вот из раннего: «Жить на свете – что может быть проще? –/ И в июньской полуденной роще/ Меж стволами бродить и бродить,/ И, беседы утративши нить,/ Все брести, не заметив молчанья,/ В сонной роще, где вечно качанье/ И поскрипывание ствола/ И на землю стекает смола». «А между тем» включает также суждения автора о рифме («Рифма и есть тот самый наконечник, от которого зависит успех всего дела»), интервью «Слово – огонь, не спаливший бумаги», дополненное пятью стихотворениями, перечень книг Ларисы Миллер и алфавитный указатель
***
Книга «А между тем» – в интернет-магазинах
(на обложке – картина Галины Эдельман «Улетающая»):
https://www.litres.ru/larisa-miller/a-mezhdu-tem/

(no subject)
larmiller
Суббота: новые стихи.
К юбилею Татяны Александровены Правдиной-Гердт

***
Я встречу день, пока не встреченный,
Никем не встреченный пока,
В его предел, едва намеченный,
Уже поплыли облака.
Коль нам позволит мироздание,
Коль не случится ничего,
Коль не отменится свидание,
Вот-вот увижу я его.
И будет он весь в белом, новеньком,
Во всём прозрачном, как слеза.
Ведь жить нельзя на всём готовеньком,
И мы, не зная ни аза,
Начнём очаг усердно складывать
И тропы разные торить,
Чтоб было, чем друг друга радовать
И чем друг друга одарить.

***
Люблю весну за глупый лепет
Ручья, где мой кораблик плыл
Бог весть когда. Люблю за трепет
Души, листвы и птичьих крыл,
Люблю её за упованье
Невесть на что, за пир тщеты,
За чаянье, за убыванье
Ночной кромешной темноты.

***
Все эти птички - баловство,
Их дивный способ - жить мелькая,
Всех этих бликов колдовство -
Всё баловство. Жизнь не такая.
Она отнюдь не из сквозной,
Не из ажурной, лёгкой ткани,
А из шершавости одной,
Что задевает, больно раня.
Все эти птички, боже мой...
Но без любезных небосводу
Лучей и птичек, путь земной
Мы не осилили бы сроду.

***
Хорошо бы застрять на одной стихотворной строке,
Хорошо бы застрять на какой-нибудь дивной странице,
В них утонув, наконец разглядеть, что творится
В их сердцевине, а не где-то там, вдалеке.
Хорошо б, упросив не спешить, не бежать, не летать,
Не мельтешить пёстрых мигов летучее племя,
Вдруг обрести, потеряв хоть ненАдолго время,
Нечто такое, про что говорят "благодать".

***
Какой нарядный нынче день!
А мне о тряпках думать лень,
Не наряжаюсь.
Надела нечто набекрень
И отражаюсь
В весёлых лужах и ручьях,
И дух не только не зачах, -
Он воскресает,
И свет в лазоревых очах
Не угасает,
И дней весенних вязкий мёд,
Сердец растапливая лёд,
На землю льётся…
Не говори, что всё пройдёт
И не вернётся.

***
Я ещё не освоилась здесь.
Как здесь жить, мне пока непонятно.
Объясняли, но как-то невнятно.
Инструктаж поняла, но не весь.
И, проснувшись, я, прежде чем встать,
Обвожу недоверчивым взглядом
Мир, в котором всё близко, всё рядом:
Ад немыслимый и благодать.

***
Зачем нам думать, чем заняться,
Коль наше дело - с места сняться?
Коль наше дело - лень, не лень -
Переместиться в новый день,
В грядущий день переместиться,
И в нём удачно разместиться,
Свои вещички разложить
И хоть немного в нём пожить,
Чтоб утром снова сняться с места -
Слететь с шестка, сойти с насеста,
И в дне, в котором не бывал,
Устроить наново привал.
А что за день - прозрачный, мрачный -
Неважно. Коль уклад бивачный,
То мы должны из года в год
К любому дню искать подход,
Чтоб новый день - пришелец некий -
Решил, что все мы здесь навеки,
И чтобы день очередной
Нам, хоть на миг, но стал родной.

***
Всё только повод для стихов:
Разлука - повод, встреча - повод,
Ворона, севшая на провод,
И чаща буйных лопухов,
Всё повод: лето и зима,
И день, и ночь, и жизнь сама.

------------------------------------------

9 мая в Центральном доме литераторов в Москве друзья торжественно отметили юбилей Татяны Александровны Правдиной-Гердт, которая сказала, что самый счастливый в ее жизни день – это 9 мая 1945 года: «Мне 17, мой день рождения и Победа!». Ниже стихи, которые я ей презентовала.

Дорогой Татьяне Александровне
в День Юбилея
9 мая 2018 года
Лариса Миллер

* * *
Сил осталось – ноль,
всё ушло в песок,
И кочует боль
из виска в висок…
Всё ушло в песок
золотой речной
Или стало в срок
лишь золой печной.
Но не всё ль равно
что куда ушло,
Коль не жжёт давно
то, что прежде жгло.
Путь закрыт назад,
и потерян ключ,
И горит закат,
я иду на луч,
И другого нет
У меня пути,
кроме как на свет
до конца идти.

***
Кто музыку такую сочинил,
Тот знает то, чего никто не знает:
Куда уходит день, когда он тает,
Кто этот зимний вечер засинил,
И почему горят через один
Все фонари. И почему на свете
Живут одни лишь маленькие дети -
Те - с чёлочкой, те - в облаке седин.

***
Надо насмерть стоять.
Вот мы так и стоим.
И сегодня опять
Этим делом своим
Занялись мы, едва
На земле рассвело.
Ясно, как дважды два,
Что нас всех бы смело,
Если б мы, выползая на свет из ночи,
Не твердили б себе: "Хлопочи, хлопочи".
Даже если все хлопоты блажь, миражи,
Всё равно хлопочи, спинку ровно держи.

(no subject)
larmiller
9 мая 2018

* * *
Я знаю тихий небосклон.
Войны не знаю. Так откуда
Вдруг чудится – ещё секунда,
И твой отходит эшелон?!

И я на мирном полустанке,
Замолкнув, как перед концом,
Ловлю тесьму твоей ушанки,
Оборотясь к тебе лицом.
1965

* * *
То облава, то потрава.
Выжил только третий справа.
Фотография стара.
A на ней юнцов орава.
Довоенная пора.
Что ни имя, что ни дата –
Тень войны и каземата,
Каземата и войны.
Время тяжко виновато,
Что карало без вины,
Приговаривая к нетям.
Хорошо быть справа третьим,
Пережившим этот бред.
Но и он так смят столетьем,
Что живого места нет.
1983

* * *
А тогда, на начальном этапе,
Рисовала я солнце на папе,
А вернее, на снимке его.
Я не знала о нем ничего.
Лишь одно: его мина убила.
И так сильно я папу любила,
Рисовала на нем без конца.
Вышло солнышко вместо лица.
2010

------------------------------------

«Папа Миша»
(Из книги «А у нас во дворе», М.: АСТ-CORPUS, 2014)
…………….
Так постепенно отец начал возвращаться ко мне. Он возвращался через рассказы Мельмана и других людей, с которыми учился в Литинституте, работал в Литгазете или служил в армии.

«Он открыл мне Маяковского, Пастернака, вообще поэзию в ее лучших, величайших проявлениях, — написал об отце один из его лучших друзей-сокурсников. — Перечитываю теперь книжки поэтов, которых когда-то читали вместе, и передо мною встает образ «первооткрывателя» — совсем еще юного Миши Миллера. Всегда думаю о нем с обожанием и признательностью... Живописью он увлекался самозабвенно».

«Он был влюблен в литературу, а в поэзию особенно бескорыстно, фанатично. Любимые стихи готов был читать часами наизусть. Замечу при этом, вкус к поэзии у него был безупречный. А Пастернаку он готов был поклоняться, о Пастернаке готов был говорить бесконечно», — так писал другой его приятель по институту.

А Наум Дмитриевич рассказывал мне: «В день моего рождения Миша подарил мне книгу стихов Пастернака в серо-голубом супере. Я не хотел брать, потому что это была единственная книга, которую он взял на фронт. «Бери, — настаивал он. — Из этой книги я все помню наизусть, а ты нет».

Отец возвращался ко мне и через письма, которые дала мне моя тетя, через ее рассказы о любимом младшем брате Меличке. Она была смертельно больна, настоящее воспринимала туго, зато прошлое помнила до мельчайших деталей. И, когда она говорила об отце, казалось, что он жив и скоро вернется.

Спустя много лет я шла по его следу. Беседовала с теми, кто знал его в разные годы. Говорила и с Анатолием Михайловичем Медниковым — с ним отец пережил самое страшное время в своей жизни. С трудом, с болью вспоминал Анатолий Михайлович то, что произошло зимой 1942 года.

Об их самовольной отлучке в Москву узнал политработник газеты и потребовал трибунала. Это было время, когда вышел указ Сталина об усилении дисциплины в армии. Отца и его приятеля судили и приговорили к смертной казни. «Трибунал заседал в большой избе, — вспоминал Мельман. — Я вижу Мишу со спины, его бритый затылок. Он в шинели без хлястика и ремня. Хлястик срезали, ремень отобрали. И очки тоже. Помню его последнее слово. Он сказал только, что хотел бы честно посмотреть в глаза дочери». После трибунала осужденных отвели в избу, которая служила тюрьмой, а через некоторое время отправили в Калужский централ. Там в камере смертников они провели девяносто дней. Камера помещалась на втором этаже и была заполнена самыми разными людьми. Каждую ночь кого-то уводили на расстрел, что часто сопровождалось истерикой и криком уходящих и остающихся.

На папу и его друга в камере смотрели с удивлением. Они занималась странным делом — читали друг другу лекции: папа своему приятелю — по литературе, музыке, кино, а тот ему — по математике и другим точным наукам. Они даже справили там день рождения папиного друга. И папа подарил ему половину своей дневной порции зерна, размоченного в воде, — единственной пищи, которая им полагалась.

Прошло три месяца, и наконец осужденных вызвали и повели на первый этаж. Они не знали, что их ждет. Сразу после приговора была послана апелляция на имя Калинина, но решение было неизвестно. С некоторых пор, чтобы избежать криков в общей камере, смертников стали уводить из нее заранее в специальную камеру на первом этаже. Конечно, заключенные знали, где эта камера. Знали об этом отец и его друг. Дорога казалась долгой. Сорок с лишним лет спустя Анатолий Михайлович рассказывал мне об этой бесконечной минуте срывающимся голосом: коридор, лестница, коридор. Все ближе и ближе ТА дверь. Заведут ли в нее или проведут мимо? Их провели мимо. Апелляцию удовлетворили: смертный приговор был заменен десятью годами с пребыванием на передовой.

Друзей отправили на фронт. Вернее, в лагерь под Йошкар-Олу, а оттуда с арестантской ротой на передовую. Их везли через Москву. Эшелон стоял в Москве несколько часов, и отцу снова, в последний раз, удалось увидеться с мамой. Это была их последняя встреча. Рассказал ли он ей, что пережил, я не знаю. И спросить не у кого. В письмах в Ядрин родителям и сестрам отец писал, что был ранен, лежал в госпитале и потому молчал. Письма, которые он писал маме с фронта, пропали. Одноделец отца говорил мне, что отец держался очень мужественно. И лишь в лагере, когда стал пухнуть с голода, стал нервничать, что его не возьмут на фронт. Но на фронт он попал и даже чудесным образом опять встретился с Мельманом. «Часть лета, всю осень, вплоть до ноября, Миша вместе с Толей (Медниковым) писали историю 326-й дивизии, — рассказывал Наум Дмитриевич. — Их любил комиссар и не считался с тем, что они осужденные. В ноябре история была написана, комиссара отозвали в Москву, а Мишу с приятелем отправили в резервную роту». В первом же бою отец погиб. Это произошло 26 ноября 1942 года. Ему было двадцать восемь лет.

Теперь я понимаю, почему мне так скупо рассказывали дома об отце, избегали называть имена его фронтовых друзей. Мои близкие панически боялись проговориться, боялись выболтать то, что мне не следует знать. Боялись ради меня, ради моего будущего. И с детства я слышала только одно: «Папа Миша пошел на фронт добровольцем и погиб, подорвавшись на мине». Сколько помню себя, столько помню эти слова. Много раз в детстве я представляла себе минное поле, почему-то непременно покрытое снегом, и отца, почти слепого, в очках, совсем одного, идущего через поле. И вдруг взрыв... Что дальше, я не умела вообразить. Тут я останавливалась и начинала представлять все сначала: белое поле, одинокая фигура отца, медленно идущего навстречу своей гибели…
http://berkovich-zametki.com/2005/Starina/Nomer1/Miller1.htm

НА ФОТО: Я С ПАПОЙ МИШЕЙ, 1940 г.


(no subject)
larmiller
Суббота: новые стихи.
Бросайте всё и бегите смотреть этот фильм

***
Пожалуйста, не надо усложнять.
Пусть вечно будет дважды два четыре.
Ведь не затем мы существуем в мире,
Чтоб клетки мозговые упражнять.
Жизнь и без нас всё страшно усложнит,
Устроит уйму всяких заварушек,
И нам, чтоб вовсе не слететь с катушек,
Всё по местам расставить надлежит,
Чтоб, точно на картинке в букваре,
Траве цвелось, а ласточке летелось,
Ветрам гулялось, а душе хотелось
Погожим днём проснуться на заре.

***
Откуда посредине мая
Богооставленность такая
И это жуткое смятенье
В период бурного цветенья?
Откуда сиротливость эта
В победоносном царстве света?
Да не оттуда ль, не оттуда,
Что этот цвета изумруда
Нарядный май, на вид счастливый,
Живёт с душою сиротливой
И эти миги с жару с пылу
Он выпекает через силу?
Не потому ли я так сникла,
Что в душу я к нему проникла?

***
В земные сроки трудно уложиться.
Я даже не успела здесь обжиться
И раму на окошке побелить,
И коврик возле двери постелить.
А, выйдя в сад, сажусь с большой опаской
На лавочку, что пахнет свежей краской,
Зелёной, точно майская трава,
Та, для которой я ищу слова.

***
Первейшая из всех моих задач -
Так научиться говорить "Не плачь",
Так научиться говорить "Утешься,
На солнышке на ласковом понежься",
Чтоб заживлять могли мои слова
Все ранки, как целебная трава,
Чтоб все слова надежду излучали
И тихим заклинанием звучали.

***
Что касается вопросов,
У меня их больше нет.
Ведь судьба глядит так косо,
Что едва ли даст ответ
Тот, который мне удобен,
Тот, что жажду получить,
Что обрадовать способен
Или душу облегчить.
Я так долго вопрошала,
Чем и как мне дальше жить,
Что почти что не дышала,
Чтоб ответ не заглушить.
А теперь на самой кромке,
На краю, в преддверьи тьмы,
Мне хватает той каёмки,
Той лазоревой каймы,
Тех спасительных рассветов,
Тех светлеющих небес,
Что прекрасней всех обетов,
Всех уклончивых словес.

***
Коль разбираться в мелочах,
Коль заниматься мелочами -
К примеру, птичьими речами,
Тропой, что вся в тенях, лучах,
Привыкших молча мельтешить;
Ветрами, что в окно влетели,
То будешь ты всегда при деле,
Которого нельзя лишить,
То будешь ты всегда внутри,
В серёдке, в центре, в самой гуще
Живых событий, что присущи
Мирам с зари и до зари.

***
Хоть жизнь меня устала нянчить,
Всё продолжаю клянчить, клянчить:
Мол, подари ещё денёк,
Причём такой, где есть тенёк,
Денёк погожий и не жаркий.
Всё хлопочу я о подарке:
Мол, подари мне то да сё.
А вдруг мне жизнь ответит: "Всё.
Устала я с тобой носиться.
Хочу на отдых попроситься.
Не отдыхала я ни дня.
Ты поживи уж без меня".

***
А пока я жива, всё имеет ко мне отношение:
И густая трава, и кузнечиков в ней копошение,
Голоса за окном, занавеска, что ветром колышется,
Птица в небе родном, под которым пока ещё дышится,
И малютка пчела, что цветы потревожила росные, -
Всё есть Божьи дела, сокровенные и судьбоносные.

***
Жизнь протекает в острой форме,
На всех ветрах, при страшном шторме,
И на морозе, и в жару,
И в пропастях, и на юру,
И каждый тщится изловчиться,
Чтоб от неё не излечиться.

-----------------------------
ЗАМЕТКИ НА ПОЛЯХ

Нежно о горестном

Бросайте всё и бегите смотреть этот фильм. Он называется "Знаешь, мама, где я был?" И мелким шрифтом: "Рассказано и нарисовано Резо Габриадзе". Как видно из подзаголовка, этот фильм - анимационный и документальный. И автобиографический. Замечательный Резо говорит о своей жизни, которую не только сам прожил, но и сам нарисовал. А кто такой Резо Габриадзе одним словом не скажешь: художник, сценарист фильмов "Мимино", "Кин дза-дза", "Чудаки" и других, создатель театра марионеток. Но главное - поэт. Поэт во всем, что бы он ни делал. И выдумщик, как все дети.
А он в свои восемьдесят с хвостиком - ребенок. Иначе бы он не мог так хорошо помнить свои детские страхи, сны и фантазии. Вот говорю и чувствую, как этот волшебный фильм ускользает между слов. Его надо смотреть и слушать. Слушать старого, мудрого и веселого человека, который много пережил, многим переболел, но, к счастью, так и не вырос. Господи, как он нежно говорит о своих близких и дальних, о друзьях и недругах. Откуда возникает это ощущение нежного прикосновения к любому эпизоду жизни? Даже к печальному и горькому? Наверное, "виноваты" тихий очень домашний голос рассказчика и ненавязчивая, доверительная интонация. Создается впечатление, что рассказчик абсолютно уверен, что слушают его только друзья, которые, конечно же, всё поймут правильно, откликнутся на шутку, улыбнутся фантазиям, разделят печаль.
Удивительно. Такие, казалось бы, многократно описанные времена: война, родной город, мама, школа, уличная шпана, сердитые учителя, каникулы в деревне у бабушки с дедушкой. А получаются фантастические и абсолютно непредсказуемые картинки. Вернее, картинки, которые кажутся родными, личными и одновременно непредсказуемыми, рожденными веселой и свободной фантазией рассказчика.
Несколько штрихов, сделанных тушью, и перед нами милая мама мальчика, красочный старый Кутаиси, собеседница крыса, с которой мальчик Резо познакомился в городской библиотеке, добрая бабушка, суровый дед и незабываемый пленный немец, который помогал старикам по хозяйству. И перед тем, как их покинуть, перед тем, как вернуться на родину, починил, подлатал, вычистил и покрасил все в их доме. А еще долговязый мрачный на вид человек, попросивший мальчика написать послание красавице Маргарите и тем самым подтолкнувший его к "греховному" занятию поэзией.
Об этом фильме можно говорить очень долго. Отдельно о живописи, отдельно о многоголосом грузинском пении и вообще о музыке, которая тоже участник действа, отдельно о звуках, живущих в фильме. И хотя в конце фильма на замечательном музыкальном фоне, плывут имена всех, кто трудился над этой картиной, создается впечатление, что фильм не сделали, а выдохнули. Этот фильм - родной, наверно, еще и потому, что пронизан любовью (ведь режиссер фильма - сын Резо Лео) и очень нужный, потому что он - о главном, об отношениях с миром, с людьми и с самим собой.
Пишу об этом событии, тщетно стараясь избегать суперлативов, "превозмогая обожанье". А если не превозмогла, то тем лучше. Как еще убедить людей все бросить и бежать в гости к Резо?
Думала, что написала всё, что хотела, и поняла, что фильм все-таки ускользнул и остался тайной за семью печатями.
Как можно было не рассказать о том, как мальчик Резо ходил в школу? Он же не просто шел, а петлял, пробирался, боясь столкнуться со злыми мальчишками, которые норовили его побить. "Только что кончилась война, - говорит Резо, - и люди были раздраженные, усталые, злые. Не только мальчишки, но и взрослые старались пнуть, задеть, ударить". Может, и не этими словами говорил он, но смысл такой. И эта дорога в школу - свидетельство пронзительного одиночества маленького мальчика, который чувствовал себя в безопасности только в одной точке на земном шаре - в городской библиотеке, где не было никого, кроме него и обитающей там крысы. Мальчик любил книги, а крыса - обложку от них и корешки.
Как не сказать подробнее о бабушке и дедушке, куда его иногда отсылала мама? Бабушка ласковая, уступчивая, а дед - мрачный, гневливый, не любящий лишних слов. Он схватился за ружье и чуть не застрелил пленного немца, когда тот хотел построить для стариков хороший теплый туалет в доме вместо старого, холодного, что стоял на горе. Нет, дед здесь хозяин, и ходить он хочет в свой продуваемый всеми ветрами старый туалет. Ходил он, ходил в него, простудился и умер. И как горевала бабушка! Как плакала, натыкаясь на вещи старика! Ну кто, кроме деда, - сокрушалась она, - мог бы так ласково, осторожно, такой нежной струей лить ей на голову воду из кувшина, когда она мыла волосы. Что ещё нужно, чтобы сказать всё о любви и верности?
До чего вместительна картина, которая длится немного больше часа! В нее поместилась вся долгая жизнь с ее одиночеством, любовью, поэзией и чудесами. А чудеса случались постоянно. Какое-то случайно найденное бревно в форме фаллоса останавливало дождь и вызывало солнце. Зашедший в библиотеку мрачный тип с профилем вместо лица превратил мальчика в поэта. Благодаря случайному разговору с главой города, возник Театр Марионеток. Да и сам этот театр - чудо. Резо пишет для театра мудрые, полные юмора пьесы и делает куклы.
Чистый звук - вот что хочется сказать об этом действе. Чистый звук, который всегда большая редкость. Я недавно слышала его, когда перечитывала книгу "Нота". Там замечательный музыкант Рудольф Баршай рассказывает Олегу Дорману о своей жизни.
Без таких людей, без такого звука жизнь была бы другой. И, досмотрев этот фильм, хочется вернуться к его началу. И, слава богу, это возможно.
Спасибо Лео, который задумал этот фильм и написал сценарий. Спасибо всем, кто сотворил это чудо. И, конечно же, самому Резо.
Лариса Миллер
27 апреля 2018 г.