larmiller (larmiller) wrote,
larmiller
larmiller

Category:
Воскресенье: новые стихи.
Ко дню рождения Сергея Гандлевского 21 декабря
***
Куда-то с бабушкой иду.
Мне года три или четыре.
Я в интересном этом мире
Жизнь интересную веду.

Идёт здесь странная игра
И называется «бомбёжка»,
И я ловлю в свои ладошки
Летучие прожектора.

А в магазине я встаю
На небольшую табуретку
И за липучую конфетку
Стихи читаю и пою.

А чтобы ночь была теплей,
Я у бабули вместо грелки,
А в черной радиотарелке
Звучит Алябьев «Соловей».

***
А день, снежком припорошённый,
Так ясен, как вопрос решённый.
Причём, решённый в пользу тех,
Кому дороже всех утех
Вот это снега мельтешенье
Снежинок смерть и воскрешенье.

ИЗ ПРЕЖНИХ СТИХОВ:

***
Ты еще жив? Чудеса, чудеса.
Значит, тебя берегут небеса.
Значит, ты нужен кому-то и где-то.
Вот тебе, милый, еще одно лето
В нитях то солнечных, то дождевых.
Вот тебе место средь тварей живых —
Крупных и мелких, поющих, жужжащих,
Льнущих к руке и под ветром дрожащих.
2006

----------------------------
Лариса Миллер

О Сергее Гандлевском
Рубрика «Мой важный поэт», «Арион», № 3, 2012

Недавно я прочла беседу с композитором Софьей Губайдулиной, заявившей, что в основе мира лежит диссонанс. Не думаю. По-моему, в основе мира лежит постоянно находящаяся под угрозой гармония. Во всяком случае Создатель, как мне кажется, хотел гармонии, которую мы то и дело подвергаем опасности. А диссонанс и хаос — это то, что культивируют любители острых ощущений, которых им не хватает в собственной судьбе. Отсюда ложная сложность и ложное глубокомыслие, столь свойственные современному искусству и, в частности, поэзии. Сергей Гандлевский тем мне и дорог, что прост и подлинен. Он не стремится увеличить энтропию этого мира, усилить его какофонию и диссонанс, а борется с ними. Борется тем, что ищет и находит гармонию даже в самых неказистых вещах. Это свойственно и его ранним стихам:

Среди фанерных переборок
И дачных скрипов чердака
Я сам себе далёк и дорог,
Как музыка издалека.
Давно, сырым и нежным летом,
Когда звенел велосипед,
Жил мальчик — я, по всем приметам,
А впрочем, может быть, и нет.

Способность с легкостью то удалять, то приближать события, эпоху и самого себя, каким он когда-то был, осталась у поэта на всю жизнь. Причем и в поэзии, и в прозе.

Чтобы понять почерк Гандлевского, достаточно зарыться с головой в приведенное выше стихотворение 1973 года. Читая его, начинаешь понимать, откуда “почва и судьба” в столь ранних стихах. Поэт уже тогда умел видеть и проживать каждую “подробинку” (как говорил мой трехлетний сын) бытия.

Чай, лампа, затеррасный сумрак,
Сверчок за тонкою стеной
Хранили бережный рисунок
Меня, непознанного мной.

Подобную зоркость дает только любовь. И дай Бог, чтоб никогда не истекли те “сто лет свободы и любви”, которыми кончается это стихотворение.

Возьмите всё, но мне оставьте
Спокойный ум, притихший дом,
Фонарный контур на асфальте
Да сизый тополь под окном.

В этих стихах 1983-го года — тот же цепкий и влюбленный взгляд, что и десять лет назад. Та же способность ощутить “толчок сердечный” от самых простых рутинных вещей, заставив и нас испытать то же самое. И можно ли не почувствовать “толчок сердечный”, если обыкновенная кирпичная стена “бежит” вокруг больницы, “худая скомканная птица” (вот ради какой детали стоит тревожить белый лист!) “кружит под небом”, женский гомон “плутает”, разговор “струится”, невнятица “плещется”. Не знаю как у кого, но у меня от этих скоростей и этих подвижных глаголов голова идет кругом. За что я безмерно благодарна поэту.
Перелистнем еще несколько страниц и, сбросив скорость, пойдем помедленней.

Было бы грустно, как если бы мы шаг за шагом
Хвойной тропинкой взошли на обветренный холм
И примостились бок о бок над самым оврагом —
Я под сосною, а ты на откосе сухом.

Здесь, как и в более ранних стихах, все предметно, наглядно, но на сей раз поэт медленно переводит взгляд с закатного неба на сосняк, на поляны, на большие озера, в одном из которых отразился лесной монастырь. Он вбирает в себя все, что открылось “потемневшему взору” (за который еще одна благодарность от не напрасно потревоженного листа бумаги). Здесь уже действительно не взгляд, а взор, вбирающий в себя огромное пространство. И снова головокружение. Но уже не от стремительности происходящего, а от беспредельности пространства.

Две-три поляны, сосняк и большие озера,
В самом большом отразился большой монастырь.

Неужто нет других эпитетов, кроме “большой”? Есть, но они не нужны. Здесь нужен только этот, трижды повторенный в двух соседних строках, благодаря чему возникли глубь, и ширь, и высь.
“Было так грустно… — говорит автор, — да легкое сердце забыло”. Разве это не пушкинское “печаль моя светла”?
Слова легко, грустно, маяться живут бок о бок и в следующем стихотворении и помогают “различить связующую ноту В расстроенном звучанье дней”.

“Я жив, но я другой, сохранно только имя”. Конечно, другой. Потому и жив. И все же “праздник всегда с тобой”. Праздник.
«Все на свете праздник Красный, черный, голубой». Да, и черный. Бывает и черный праздник, если уметь приподнять этот черный цвет и превратить в поэзию. Если превратить в поэзию и “чикиликанье галок в осеннем дворе”, и “коммунальный зверинец”, и “помойных кошек”, которые “с вожделением делят какую-то дрянь”.

В одном из разговоров Гандлевский обозвал меня “дитя добра и света”. Именно обозвал, потому что в его устах это весьма сомнительная оценка. Я же хочу ему ответить так, как отвечают в детстве: “сам такой”. А иначе откуда эти разноцветные праздники? Откуда строка “зеленым взрывом тополя разбужен”? Откуда призыв “Давай живи, смотри не умирай”? Откуда постулат “Стихи не орудие мести, А серебряной чести родник”? Откуда эта способность преображать все, даже не самые аппетитные подробности нашего существования? Разве это не свидетельствует о мироприятии (пользуясь словом Гандлевского)? А что до “кривой ухмылки” (опять его выражение), то я бы употребила более точное определение — “горькая усмешка”, которая только льет воду на мельницу мироприятия. Ведь одно дело воскликнуть “Узнаю тебя, жизнь, принимаю И приветствую звоном щита”, и совсем другое — сухо и буднично перечислять все, что попалось на глаза: «Пруд, покрытый гусиною кожей, Семафор через силу горит, Сеет дождь, и небритый прохожий Сам с собой на ходу говорит». Но перечислять так, с таким обилием точных определений, что становится ясно: автор влюблен во все перечисляемое.

Иначе он не был бы столь зорок и точен. И действует подобная любовь куда сильнее, чем признание типа “Я люблю тебя, жизнь. / Я люблю тебя снова и снова”. И я, зараженная этим чувством, перечитываю стихотворение в сотый раз и в сотый раз радуюсь тому, что “кружит ночь из семейства вороньих, Расстояния свищут в кулак”. Вот и получается, что во множестве безрадостных стихов Гандлевского вместо “нет”, которое он, вроде бы, произносит, звучит “да”. И такое “да” дорогого стоит. Гораздо дороже, чем “да” без примеси “нет”.

То же самое и в прозе. Я недавно перечитывала его прозу и покатывалась со смеху. Мои домашние с завистью спросили, что я такое читаю. “Трепанацию черепа”, — ответила я. “Ну и что ж в этом смешного?” — последовал законный вопрос. И я принялась читать вслух. Теперь уже смеялись все. И когда среди всего этого появляются бесхитростные и пронзительные строки, то они действуют куда сильнее, чем если бы находились среди себе подобных: “Пару лет назад я вычитал у Клайва Стейплза Льюиса рассуждение, от которого у меня защемило сердце. Раз бессмертно только вещество любви, то спасение живности целиком зависит от нас. Если мы действительно любим собаку, кошку, хомяка или черепаху, то тем самым обессмерчиваем свою животину. Без нашего участия звери обречены. Даже если Льюис ошибся, Бог может прислушаться к этому мнению, одобрить его и внести кое-какие поправки в Свое мироздание, ведь Он — творец, а не догматик”.

Я бы с радостью продолжила цитату, но обрываю ее, чтоб привести еще одну, без которой не обойтись. Гандлевский пишет о смертельно больной матери, которую он навестил в больнице: “Подавленный ее видом, не оставлявшим сомнений, я наспех поцеловал мать и ушел, почти убежал. И только у метро меня ударило: ведь она наверняка стояла у окна палаты на втором этаже и махала мне в спину… Маши мне всегда! Слабый, себялюбивый, обмирающий от нежности, заклинаю: ни на мгновенье не опускай руки, на каком бы ярусе мира ты сейчас ни была и чего бы это тебе ни стоило. Пока под твоим взглядом я не обернусь, содрогаясь от рыданий несбыточной встречи”. Спасибо за эти строки. И спасибо за то, что они живут среди гомерически смешных сюжетов. И спасибо за способность видеть смешное там, где, как правило, ничего смешного видеть не принято.

И спасибо за блестящий ум. Хотя за это не благодарят. Ум или есть или его нет. Но в случае Гандлевского он настолько очевиден, что о нем нельзя не сказать отдельной строкой и нельзя не вспомнить характеристику, данную Пушкиным Баратынскому: “Он у нас оригинален, ибо мыслит”. Талант редок, но талант + ум — еще бОльшая редкость.

И спасибо за умение виртуозно менять регистры и с легкостью переходить с конкретных, подчас комических событий к метафизике, которая, впрочем, почти всегда просвечивает у него сквозь любые самые приземленные реалии. Можно привести уйму примеров. За неимением места ограничусь одним. Вот подросток Гандлевский — на подмосковной базе отдыха. Перед сном он читает Пастернака, которого на три дня дала ему учительница литературы: «“И так неистовы на синем Разбеги огненных стволов, И мы так долго рук не вынем Из-под заломленных голов…” — Я поежился от сырости казенного белья, предутреннего холода и грозного счастья подступившей вплотную жизни». Наверное, благодаря этому свойству не терять связи с метафизическим у меня ни разу не возник недоуменный вопрос: почему, собственно, я должна вникать в чью-то жизнь? Пускай автор живет “свою подробную”, а я — свою.
Можно говорить долго, но приходится закругляться.

Хочется добавить одно: пример Гандлевского показывает, что все разговоры об исчерпанности традиционного стихосложения — вздор. Важно только одно — кто это поле возделывает.
С талантами всегда и везде напряженка, но пока они есть, не будем хоронить ни традицию, ни поэзию, даже если, по мнению Бродского, она нужна лишь одному проценту населения. И когда я листаю сборник Гандлевского и набредаю на мрачные строки “Каждый сам себе отопри свой ад, Словно дверцу шкафчика в душевой”, я попадаю — пусть не в рай — но туда, где мне очень хорошо и откуда я совсем не спешу уходить.

https://magazines.gorky.media/arion/2012/3/moj-vazhnyj-poet-2.html
Subscribe

  • (no subject)

    Воскресенье, новые стихи. *** Коль я опять проснусь живая, То снова выведет кривая Тропинка, весело юля, Меня на пёстрые поля, К пруду, к реке, к…

  • (no subject)

    Суббота, новые стихи. *** Не вышло свериться с ответом. Господь ответа не даёт. Но вышло свериться с рассветом, Где птичка звонкая поёт. И я, как…

  • (no subject)

    Воскресенье, новые стихи. Ещё фильм Тофика Шахвердиева *** Мне мир увидеть так хотелось, Что я буквально извертелась, Боясь хоть что-то пропустить В…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 1 comment