larmiller (larmiller) wrote,
larmiller
larmiller

Category:
Суббота: новые стихи.
Перевод с родного на родной.
***
И остаётся поражаться,
Что все хотят здесь задержаться,
Хотя от горестей и бед
Здесь никакой защиты нет.
А просто всё кругом знакомо,
И мнится нам, что здесь мы дома:
Вон птица в небе голубом,
Вон магазинчик за углом,
Вон проторённая дорожка,
Вон у подъезда неотложка -
Всё, как обычно, как всегда,
Вполне привычная среда,
Вполне обыденная местность
С тропой, ведущей в неизвестность.

***
Как быть с этой явью и хрупкой и ломкой,
Скудельной, как блюдечко с синей каёмкой?
Как с ней обращаться? Никак не пойму.
Как не повредить голубую кайму,
Как явь драгоценную не замусолить,
Как жить, чтоб глаза небесам не мозолить?

ИЗ ПРЕЖНИХ СТИХОВ:
* * *
Говорим, говорим –
Только дыма колечки.
Невесомы, как дым,
Словеса и словечки.

Крепко держим стило –
Пишем фразу за фразой.
Написали – бело,
Словно tabula rasa.

Краской той, что густа,
Размалёвана густо
Вся поверхность холста,
Отодвинулись – пусто.

Что за сладостный труд,
С каждым днём осторожней
Наполняем сосуд
Безнадёжно порожний.
1981

--------------------------------------

ПЕРЕВОД С РОДНОГО НА РОДНОЙ

«И дурак понимает Шекспира, но как по-своему!», — воскликнул, если не ошибаюсь, Станислав Ежи Лец. Но разве только дурак? Умный тоже.

«Мысль изреченная есть ложь», — заключил поэт, отчаявшись адекватно передать свои чувства. В таком случае мысль, достигшая чьих-то ушей или глаз, — ложь вдвойне, поскольку неадекватность выражения помножена здесь на неадекватность восприятия. Даже если считать, что поэт пишет, как он слышит (а слышит он, по его собственному неоднократному признанию, Божью диктовку), то и тогда неточности и погрешности неизбежны: ухо смертного, в том числе и поэта, несовершенно.

Но не сам ли Господь Бог создал прецедент, сотворив не тот мир, который замыслил? Настолько не тот, что даже решил его потопить. Однако и постпотопный мир оказался далёким от идеала. Если уж у Всевышнего случаются такие накладки, то нам тем более без них не обойтись. Выходит, ножницы между замыслом и результатом неизбежны. Но, может быть, это и к лучшему? Может быть, только меж двух разомкнутых лезвий и возникает не райская, а истинная жизнь, не диктант — пусть даже и небесный, а поэзия. Сомкнись эти лезвия — и незримый кабель, по которому поступают энергия, сигналы, осуществляются всяческие связи, окажется перерезанным. То есть, выражаясь старомодно-романтическим языком, прервётся нить жизни.

Выходит, дефект слуха или зрения, ведущий к несовершенству восприятия, не только неизбежен, но и необходим. Сам изъян становится достоинством. Цепочка: Божий глас — ухо поэта — ухо слушателя напоминает популярную в моём детстве игру в «испорченный телефон», когда «на выходе» оказывается совсем не то, что «на входе», когда слово, которое было вначале, претерпев «ряд волшебных изменений», становится почти неузнаваемым. От него остаётся лишь некий звук, отдалённо напоминающий первоисточник. Но этот звук — целое богатство. На нём-то всё и держится. «Мне созвучны эти стихи», — говорит читатель. То есть, звук не пропал, не растворился в чёрной бездне небытия, а был услышан, уловлен и даже усилен ответным чувством. Это и есть то самое сочувствие, что сродни благодати. Оно выше и важнее понимания, которое никогда не будет полным — таким, какого ждёт поэт, мечтая о читателе: «Читателя! Советчика! Врача! На лестнице колючей разговора б…» (Мандельштам); «И как нашёл я друга в поколенье, читателя найду в потомстве я…» (Баратынский).

Но даже если поэту сильно повезёт, и он встретит отзывчивого, чуткого, преданного читателя ещё при жизни, то и тогда поэт вряд ли будет удовлетворён. Ему всё равно будет казаться, что он не понят, не так понят, не до конца понят. Недаром его почти всегда «ломает», когда он слушает свои стихи в чужом исполнении. Всё не по нему: интонация, акценты, само звучание. Но поэт забывает, что слышит не оригинал, а перевод. Перевод с языка его души на язык читателя. А перевод невозможен без многочисленных изменений. И не только невольных, но и намеренных. Один мудрый переводчик с разнообразных языков на русский сказал: «Чтоб было “так”, надо, чтоб стало “иначе”». То есть, чтоб максимально приблизиться к оригиналу, вернее, приблизить оригинал к носителю другого языка, то бишь, к обитателю иной планеты, необходимо многое изменить. В пределах родной речи перевод осуществляет сам читатель и делает это в соответствии со своими природными данными, слухом, вкусом и так далее. Но как бы бережно и целомудренно он ни обращался с оригиналом, поэт всё равно найдёт сплошные несоответствия и впадёт в тоску. Слияние душ невозможно, да и не нужно, потому что уничтожает самое ценное: некий люфт, зазор, необходимый для полёта мысли и вольной игры воображения. Дистанцию, при которой притупляется взаимный интерес. Томление по слиянию душ куда важнее самого слияния, так как заставляет пробиваться друг к другу любыми путями, преодолевая всяческие барьеры: языковой, возрастной, временной, психологический.

Когда-то Всевышний, решив покарать гордецов, попытавшихся возвести башню до самого неба, лишил их общего языка, а тем самым и возможности продолжать строительство. Однако и общий язык не гарантирует гармонии и полного взаимопонимания. Во всяком случае, когда речь идёт о тонких материях.

Что связывает нас? Всех нас? —
Взаимное непониманье...
(Г. Иванов)

Фраза звучит парадоксально и грустно. Но если считать «непониманием» свойство всё понимать по-своему, то парадокс исчезает, а вместе с ним и грусть. Более того, ивановская строка начинает звучать почти оптимистично (представляю, как был бы шокирован поэт подобной отсебятиной), потому что только благодаря способности всё толковать на свой лад, мы и откликаемся на чьи-то слова. Лишь благодаря привычке домысливать, додумывать, припоминать своё, мы реагируем на чьи-то сигналы, воспринимая «чужих певцов блуждающие сны» как свои собственные.

А если так, то строка Г. Иванова абсолютно точна: нас связывает то, что, как будто бы, должно разъединять: несоответствие между произнесённым и услышанным, написанным и прочитанным. Причём связывает куда больше, чем любые примечания, сноски, комментарии, призванные объяснить темноты в тех или иных стихах поэта.

Где-то в середине восьмидесятых меня пригласили в один дом послушать человека, досконально изучившего жизнь и творчество Мандельштама. Он собирался прокомментировать наиболее сложные ассоциативные сцепления в его поэзии. Я не могла пойти, но мой друг — большой поклонник Мандельштама, побывав на этой встрече, сказал, что подобные объяснения, хотя сами по себе и интересны, не столько помогают, сколько мешают восприятию, уничтожая тот «пучок смыслов», о котором любил говорить сам поэт.

Нет, никак нам не обойтись без вечного зазора, способного разрастаться до размеров пропасти, которую каким-то чудом иногда преодолевает «одинокий голос человека».
1997
Subscribe

  • (no subject)

    Воскресенье, новые стихи. *** Да я бы вникала в любую подробность, Будь чуть пошустрей пропускная способность Моей, уж простите за пафос, души, И…

  • (no subject)

    Суббота, новые стихи. *** Мы чья печаль? Забота чья? Мы у кого защиты просим? Есть только осень, осень, осень, И листья, листья в три ручья. Есть…

  • (no subject)

    Воскресенье, новые стихи. *** Я точно знаю: дай мне волю, Оплачу я земную долю. Но если волю не давать, То счастье некуда девать. Оно везде. Оно…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 2 comments