?

Log in

No account? Create an account

larmiller


Лариса Миллер "Стихи гуськом. Проза: о том, о сём"


Previous Entry Share Next Entry
(no subject)
larmiller
Сегодня, 26 ноября, умер Бернардо Бертолуччи.
Посвящаю этот пост его памяти
(перевод на итальянский Андреа Лена Корриторе)
Л.М.

В плену у "Плененных"
Пленённые. Режиссер Бернардо Бертолуччи. - 1998

Посвящаю Марине Кудимовой,
подарившей мне этот праздник

Жан Кокто писал: “Мы ютим в себе ангела и его же сами беспрестанно шокируем. А надо бы стать хранителями этого ангела”. Современное искусство, в частности кинематограф, находит особый кайф в том, чтобы, шокируя ангела, апеллировать к ютящемуся в человеке бесу. “Пленённые” ("Besidged") Бернардо Бертолуччи - из тех редких фильмов, который, игнорируя беса, обращается прямо к ангелу. Отсюда - гармония, возникающая в фильме вопреки всему.

Вопреки сложным обстоятельствам и плохо поддающимся контролю чувствам, в плену которых находятся герои. Главный герой – английский музыкант по фамилии Кински, живущий в Риме, в доме, завещанном ему умершей богатой тёткой, страстно влюблён в молодую африканку, которая снимает у него комнату и убирает дом в качестве платы за жильё. Бежав с родины, где в результате переворота к власти пришла очередная банда, учинившая расправу над неугодными, и бросившая в тюрьму её мужа – школьного учителя, Шандурай (так зовут африканку) поселяется в доме музыканта и учится на врача. Объяснившись ей в любви, Кински узнаёт, что она замужем и что муж арестован. Потрясённый её горем, её слезами, он решает сделать всё, чтобы спасти молодого африканца, и ему это удаётся. Африканец приезжает в Рим в тот момент, когда Шандурай находится в объятьях музыканта, которого она неожиданно для себя полюбила и чувство к которому оказалось сильней её.

Итак, побывавший в плену африканец – на свободе, находившиеся на воле Шандурай и Кински – в плену. В плену своей страсти и своего долга. Чёрный палец африканца жмёт и жмёт на дверной звонок, который, пронзая предрассветную тишину дома, кажется оглушительным и звучит как смертный приговор для влюблённых.

Мелодрама? Наверное. Но кто сказал, что мелодрама – это плохо? Плоха плохая мелодрама, а этот фильм хочется смотреть снова и снова. И опять у меня на языке вертится слово “гармония”. Откуда здесь гармония? Главный герой живёт в огромном пустом доме, редко его покидая. Он в этих стенах, как в добровольном плену. Он всегда за роялем. Его среда обитания – музыка. Прежде, чем нам показывают его лицо, мы видим руки. Вернее, руку, кисть. Тонкая, с растопыренными пальцами, она по-началу кажется пугающе большой и неловкой. Ей, как и её владельцу, неуютно в отрыве от клавиатуры. Только соприкасаясь с клавишами пальцы обретают гибкость и пластичность. Когда Кински не за роялем, он кажется странным и даже смешным. У него чудные жесты и причудливо интонированная речь, которая то излишне церемонна, то слегка затруднена. Его губы приходят в движение раньше, чем рождается звук. Ему куда проще разговаривать, не прибегая к словам, с помощью одной только музыки. Но та, к которой обращена его речь, к ней невосприимчива, не откликается на неё. Она из другого мира и привыкла к другим звукам и ритмам. “Другому как понять тебя?” Тем более, если другой – почти инопланетянин. Звучит Моцарт, Бах, Скрябин, Григ, но Шандурай безучастна. Она легко покидает комнату, где играет Кински, и принимается за уборку спальни. Хочется слушать Фантазию Моцарта, а приходится, досадуя на героиню, следовать за ней туда, куда едва долетают звуки рояля. Её лицо не выражает ничего кроме усталости и раздражения. “Я не понимаю тебя. Не понимаю твоей музыки”, - кричит она в сердцах.

Нет гармонии. Есть одни диссонансы: чуждость миров, несовместимость культур, разность восприятия. Пропасть, которую невозможно преодолеть. Но гармония не даётся, как благодать. Её надо добыть из хаоса, извлечь из диссонансов. И мы становимся свидетелями того, как это происходит. На наших глазах наводится хрупкий мостик через пропасть. Полюбив африканскую женщину, Кински пишет музыку, вобравшую в себя созвучия и ритмы миров, которые ещё недавно казались неслиянными, музыку, на которую его любимая откликается каждым мускулом лица, каждой клеточкой тела. Возможно, его опус и не шедевр, но он родился из самых глубин души, поглощённой любовью. И Шандурай, которая, кажется, только этого и ждала, благодарна и счастлива, как ребёнок. Наконец-то происходит диалог, разговор, объяснение с помощью самого интимного из искусств - музыки.

Эта гармония, возникшая на наших глазах и даже, как будто бы, не без нашего участия (разве мы не мечтали о ней?) превращает фильм в личное событие. Даже если она недолговечна и любовь этих двух таких непохожих людей обречена, разговор ангелов, ютящихся внутри каждого, состоялся. И он неотменяем.
“Тот, кто пытается сохранить свою жизнь, теряет её, а кто теряет, будет жить вечно”, - говорит чёрный пастор на проповеди, которую слушает музыкант. Решив вызволить из неволи мужа своей любимой, Кински тем самым от неё отказался. Ради своей любви он разорил завещанный ему Дом - этот символ укоренённости, нерушимости и прочности бытия. Чтобы выкупить африканца, он распродал всё, что получил по наследству: картины, гардины, ковры, скульптуры. На глазах Дом утратил величие, достоинство, красоту. Из него даже вынули душу – вывезли рояль. Вон он, чёрный и блестящий, плывёт на канатах над головами прохожих и над головой виновницы всего этого разора. Дом пуст... и полон. Полон как никогда. Все образовавшиеся пустоты и прорехи затопила любовь такой силы, которой эти стены, возможно, никогда прежде не знали. Дом лишился рояля, но музыка, та музыка, что возникла из соединения несоединимого, зазвучала ещё пронзительней и глубже. Отказавшись от своей любви, герой получил её. Отказавшись от рояля, - сохранил музыку внутри себя, обрёл гармонию на руинах.

Впрочем, фильм лишён патетики. Туше мастера воздушно. Ему достаточно лёгкого касания, чтоб передать драматизм происходящего. В африканских кадрах нет диалога. Есть пыльные дороги, вооружённые отряды, расклеенные повсюду портреты очередного узурпатора, насторожённо молчащие толпы доведённых до отчаяния людей, больные, истощённые дети и всё это – на фоне непрерывно звучащей песни, в которой можно различить лишь одно многократно повторяемое слово “Африка”. Поёт, а вернее, выкрикивает эту песню иссохший мумиеобразный человек, эдакий плакальщик, медленно бредущий под палящим африканским солнцем. Его песня-крик, песня-плач возникает в фильме не раз, иногда всего лишь на долю секунды, но эта секунда делает ненужными любые слова и любые другие картинки.

Фильм, как стихи. Одни мимолётные кадры повторяются, как рефрен, другие рифмуются. Перелитое через край пенящееся шампанское, которое Шандурай пьёт в дискотеке, рифмуется с мыльной пеной, которую она гонит по мозаичному полу во время уборки. Её горящая свеча подмигивает свече, зажжённой музыкантом и отражённой в крышке его рояля. Красный цветок в комнате Шандурай рифмуется с её красной кофтой, с мимолётно возникшим в кадре красным зонтом, с красной рубашкой Кински и красной драпировкой, на фоне которой он играет на своём домашнем концерте.

У мастера лёгкая рука и летучий почерк. Он пишет стремительно и без нажима, виртуозно балансируя на грани фола и легко переходя от драматичного к смешному, от лирики к юмору.

Всё в этом фильме многозначно, противоречиво и не укладывается в схему. Стоит сделать какое-то умозаключение, как следующий же кадр его опровергает. Главный герой не от мира сего? Но, он, проявив фантастическую целеустремлённость, добился невозможного – спас от верной гибели мужа Шандурай. Казавшийся смешным и нелепым, он шутя жонглирует фруктами и ловко подбрасывает ногой мяч. Проявляя чудеса самоотверженности и теряя всё, он, как и раньше, поглощён музыкой. Чем бы ни занимался Кински – фотографированием картин, которые готовится продать, переговорами с покупателем рояля, беседой с чёрным пастором о судьбе африканца – он живёт в музыке, а она в нём: он её напевает, наигрывает, выстукивает пальцами по стене.

Героиня хороша собой? Но она почти уродлива, когда на вопрос Кински за что арестован муж, разражается страшными, беззвучными рыданьями. Она грациозна и легка? Но голос её временами звучит излишне резко и отнюдь не ласкает слух. Она диковата и простодушна: протирает дорогие антикварные фигурки, предварительно на них поплевав? Но она блестяще сдаёт экзамен по медицине. Эмоциональна (реальность то и дело перетекает в сны) и сверх реактивна (сильные переживания сопровождаются у неё рвотой)? Но достаточно короткой сценки в африканском госпитале для детей-инвалидов, где она работает не то врачом, не то медсестрой, чтоб увидеть сколько в ней доброты, терпения и желания помочь. Боясь притязаний влюблённого англичанина, она ведёт себя, как зверёк в минуту опасности. Но, Боже, что творится с её лицом, когда она узнаёт, что муж жив и скоро будет освобожден, когда осознаёт, что спас его Кински, когда понимает, что любит этого человека и не знает, как жить дальше: счастье, боль, ужас, отчаяние, смех, слёзы…

Режиссёр не старается нам потрафить, но и не стремится шокировать. Он вообще ничего не делает понарошку. В фильме нет авторского волюнтаризма - есть ясная и безупречная логика жизни, естественность и мотивированность каждого движения души и каждого поступка.

Красный браслет на смуглой руке героини, живая стена цветов на балконе, колеблемые ветром волосы захмелевшего музыканта, нетвёрдой походкой возвращающегося в свой разорённый дом, пустые улицы предрассветного Рима, мчащаяся по ним белая машина с чёрным пассажиром – что со всем этим делать? Восхищаться, любя. Ударение на втором слове. Восхищаться бывает легче, чем любить. А когда удаётся и то, и другое, это чудо.

2000

***

Larisa Miller

Prigionieri dell’Assedio
L’assedio. Regia di Bernardo Bertolucci, 1998
http://www.larisamiller.ru/v_plenu.html

Dedicato a Marina Kudimova,
che mi ha regalato questa festa

Jean Cocteau scriveva: “Ospitiamo dentro di noi un angelo e lo traumatizziamo di continuo. E invece bisognerebbe proteggerlo, quest’angelo”. L’arte contemporanea, e in particolare il cinema, trae un particolare godimento nel traumatizzare l’angelo, rivolgendosi contemporaneamente al demone che risiede nell’individuo. L’assedio (Besieged) di Bernardo Bertolucci è uno di quei rari film che ignorano il demone e parlano direttamente all’angelo. Da qui deriva l’armonia che si manifesta nel film nonostante tutto. Nonostante la complessità degli eventi e i sentimenti difficilmente controllabili, di cui cadono preda i protagonisti. Il personaggio principale è un musicista inglese di nome Kinsky che vive a Roma, in una casa lasciatagli in eredità da una ricca zia deceduta. Kinsky è appassionatamente innamorato di una giovane africana che ha preso in affitto una stanza da lui e si occupa delle faccende domestiche in cambio della pigione. Shandurai (così si chiama la ragazza africana) è fuggita dal suo paese, dove in seguito a un colpo di stato si è insediata al potere l’ennesima banda di malfattori, la quale si è sbarazzata sommariamente degli indesiderati e ha messo in prigione suo marito, che fa il maestro di scuola. La ragazza si stabilisce a casa del musicista e studia per diventare medico. Kinsky le dichiara il suo amore e scopre che lei è sposata e suo marito si trova in carcere. Scosso dal dolore e dalle lacrime della donna, decide di tentare ogni strada per salvare il giovane africano, e ha successo. Il ragazzo arriva a Roma proprio mentre Shandurai si trova fra le braccia del musicista, di cui senza volerlo si è innamorata e il sentimento l’ha sopraffatta.

In questo modo, il ragazzo africano che prima era in prigione ora è libero, mentre Shandurai e Kinsky che prima erano liberi ora sono prigionieri. Prigionieri della propria passione e del senso del dovere. Il dito nero del ragazzo africano continua a schiacciare il pulsante del campanello che rompe il silenzio della casa alle prime luci dell’alba, è assordante e risuona come una condanna a morte per gli innamorati.

Un melodramma? Probabile. Ma chi ha detto che un melodramma sia una brutta cosa? Brutto è un brutto melodramma, questo film invece si ha voglia di guardarlo parecchie volte. E di nuovo mi torna in mente la parola “armonia”. Ma da dove proviene questa armonia? Il protagonista vive in una casa enorme e vuota, e non ne esce mai. Fra queste pareti è come un recluso volontario. È sempre seduto al pianoforte. Il suo ambiente naturale è la musica. Prima che ci venga mostrato il suo volto, ne vediamo le mani. Più esattamente, la mano. Sottile, con le dita aperte, all’inizio sembra spaventosamente grande e impacciata. Essa, come il suo proprietario si trova a disagio quando è lontana dalla tastiera. Solo a contatto con i tasti le dita acquistano flessuosità e plasticità. Quando Kinsky non è al pianoforte, appare strano e persino ridicolo. I suoi gesti sono strampalati e il suo modo di esprimersi con una stravagante intonazione risulta a tratti eccessivamente cerimonioso, a tratti un po’ stentato. Le sue labbra si muovono prima di emettere i suoni. Per lui è molto più facile parlare senza ricorrere alle parole, solo attraverso la musica. Ma colei a cui egli si rivolge è indifferente ad essa, non reagisce in alcun modo. Proviene da un altro mondo ed è abituata ad altri suoni e ad altri ritmi. “Come fa un’altra persona a capirti?”. Tanto più se l’altra persona è quasi un extraterrestre. Risuonano Mozart, Bach, Skrjabin, Grieg, ma Shandurai rimane impassibile. Lascia la stanza dove suona Kinsky e si mette a rassettare la camera da letto. Si avrebbe voglia di ascoltare la Fantasia di Mozart, e invece tocca seguire la protagonista, prendendosela con lei, in un luogo dove i suoni del pianoforte giungono a stento. Il suo volto non esprime nulla, a parte stanchezza e irritazione. “Non ti capisco, non capisco la tua musica”, – grida infuriata.

Non c’è armonia. Solo dissonanze: mondi estranei, culture incompatibili, percezioni diverse. Un baratro impossibile da colmare. Ma l’armonia non viene concessa come una grazia. Bisogna strapparla al caos, estrarla dalle dissonanze. E noi diventiamo testimoni di come questo accade. Davanti ai nostri occhi si stende un fragile ponticello attraverso il baratro. Innamoratosi della donna africana, Kinsky scrive una musica che accoglie in sé le consonanze e i ritmi di mondi che ancora poco prima sembravano inconciliabili, una musica alla quale la donna che ama reagisce con ogni singolo muscolo del viso, con ogni singola cellula del corpo. Forse questa musica non è un capolavoro, ma è sorta dai recessi più profondi di un’anima colma d’amore. E Shandurai, che sembra non aspetti altro, è grata e felice come una bambina. Finalmente si è stabilito un dialogo, una conversazione, è avvenuta una spiegazione attraverso la musica, la più intima delle arti. Questa armonia, che si è originata davanti ai nostri occhi e anche quasi con il nostro contributo (non l’avevamo forse vagheggiata?), trasforma il film in un avvenimento privato. Anche se l’amore fra queste due persone tanto diverse non è destinato a durare, la conversazione fra gli angeli che risiedono in ciascuno di loro è comunque avvenuta. E non si può cancellare.

“Colui che cerca di proteggere la sua vita, la perderà, mentre chi la perde, vivrà per sempre”, dice il pastore nero durante la predica che ascolta il musicista. Poiché ha deciso di liberare dalla prigionia il marito della donna che ama, Kinsky rinuncia a lei. Per amore di lei spoglia la Casa che ha ereditato, questo simbolo di radicamento, solidità, stabilità dell’esistenza. Per riscattare il ragazzo africano vende tutto quel che ha ricevuto in eredità: quadri, tendaggi, tappeti, sculture. Davanti a noi la Casa ha perso grandezza, valore, bellezza. Le hanno tolto anche l’anima, portando via il pianoforte. Eccolo, nero e lucido, sospeso sui cavi sopra le teste dei passanti e sulla testa della responsabile di tutta questa rovina. La Casa è vuota... e piena. Piena come non mai. Tutti i vuoti, i buchi che si sono venuti a creare sono stati colmati di un amore così forte, come probabilmente queste pareti non ne avevano mai conosciuto prima. La Casa è stata privata del pianoforte, ma la musica, quella musica sorta dall’unione di ciò che è inconciliabile, è risuonata in maniera ancora più forte e profonda. Rinunciando al proprio amore, il protagonista lo ha ottenuto. Rinunciando al pianoforte, ha conservato la musica dentro di sé, ha conquistato l’armonia sulle rovine.

D’altro canto il film è privo di patetismo. Il maestro ha un tratto aereo. Gli basta un lieve tocco per trasmettere la drammaticità di ciò che sta avvenendo. Nelle scene africane non ci sono dialoghi. Si vedono strade polverose, squadroni armati, ritratti sparsi dappertutto dell’usurpatore di turno, folle di gente ridotta alla disperazione in un silenzio pieno d’ansia, bambini malati, macilenti, e tutto questo sullo sfondo di una canzone che risuona di continuo, in cui si distingue una parola sola ripetuta molte volte: “Africa”. Canta, o meglio urla questa canzone un uomo simile a una mummia rinsecchita, una sorta di piangitore che si trascina lentamente sotto l’infuocato sole africano. La sua canzone-urlo, canzone-pianto si sente nel film diverse volte, talvolta per un istante, ma questo istante rende inutili tutte le parole e qualsiasi altra immagine.

Il film è come una poesia. Certe inquadrature fugaci si ripetono come un refrain, altre rimano fra di loro. Lo champagne spumeggiante che trabocca dal bicchiere e che Shandurai beve in discoteca rima con la schiuma dell’acqua saponata che lei stessa spazza sul pavimento di mosaico mentre fa le pulizie. La sua candela accesa strizza l’occhio alla candela accesa dal musicista che si riflette sul coperchio del suo pianoforte a coda. Il fiore rosso nella camera di Shandurai è in rima con il suo maglioncino rosso, con l’ombrello rosso che balena in un’inquadratura, con la camicia rossa di Kinsky e con il drappeggio rosso sullo sfondo del quale egli esegue il suo concerto domestico.

Il maestro ha una mano lieve e uno stile aereo. Scrive di getto e senza forzature, tenendosi virtuosamente in equilibrio sul limite del fallo di gioco e passando con leggerezza dal drammatico al comico, dal lirismo all’umorismo.

Tutto in questo film è polisemico, contraddittorio e irriducibile a uno schema. Basta trarre delle conclusioni perché l’inquadratura successiva le faccia risultare infondate. Il protagonista pare che venga da un altro pianeta? Eppure, dimostrando una determinazione fantastica, è riuscito a ottenere l’impossibile: salvare il marito di Shandurai da morte sicura. Pur apparendo ridicolo e goffo, lancia in aria per scherzo dei frutti, facendoli roteare, e calcia il pallone con abilità. Anche quando dimostra un’abnegazione che ha del prodigioso e perde tutto, egli rimane come prima assorbito dalla musica. Qualunque cosa faccia Kinsky – fotografare i quadri che si accinge a vendere, trattare con l’acquirente del pianoforte, discutere con il pastore nero della sorte dell’africano, – egli vive nella musica, ed essa in lui: la canticchia, la accenna al piano, la tamburella con le dita sul muro. La protagonista è bella? Ma risulta quasi mostruosa quando alla domanda di Kinsky sul perché il marito sia in carcere, ella scoppia in terribili singhiozzi soffocati. È dotata di grazia e levità? Ma la sua voce a volte è troppo stridula e non accarezza affatto l’orecchio. È una selvaggia ignorante: strofina delle preziose statuette d’antiquariato sputandoci sopra? Ma ottiene un ottimo voto all’esame di medicina. È emotiva (la realtà entra continuamente nei suoi sogni) e ha reazioni esagerate (le emozioni forti si accompagnano in lei con il vomito)? Ma è sufficiente una breve sequenza in un ospedale africano per bambini invalidi, dove lavora come medico o forse come infermiera, per vedere quanta bontà ci sia in lei, quanta forza di sopportazione, desiderio di aiutare gli altri. Temendo le avances dell’inglese innamorato di lei, si comporta come una bestiola nel momento del pericolo. Ma, dio mio, che cosa succede al suo volto quando apprende che il marito è vivo e sarà presto liberato, realizza che lo salvato Kinsky, capisce di amare quest’uomo e non sa cosa ne sarà della sua vita: felicità, dolore, paura, disperazione, riso, lacrime...

Il regista non cerca di compiacerci, ma non vuole neanche scioccarci. In generale non fa niente a suo capriccio. Nel film non l’autore non si prende delle libertà: vi è invece la logica della vita, chiara e impeccabile, la naturalezza e la motivazione di ogni singolo moto dell’anima e di ogni gesto.

Il braccialetto rosso sul polso scuro della protagonista, il muro vivo di piante sul balcone, i capelli scompigliati dal vento del musicista ubriaco che ritorna nella sua casa svuotata con passo incerto, le strade deserte di Roma alle prime luci dell’alba, la macchina bianca che le attraversa con il suo passeggero dalla pelle nera, cosa fare di tutto questo? Ammirarlo e amarlo. L’accento è posto sulla seconda parola. Ammirare è spesso più facile di amare. E quando riesce di fare sia l’una che l’altra cosa è un miracolo.

2000

(tr. it. di Andrea Lena Corritore)

  • 1

В плену у "Плененных"

Здорово !! Светлая память мастеру..

Edited at 2018-11-27 10:24 am (UTC)

  • 1