larmiller


Лариса Миллер "Стихи гуськом. Проза: о том, о сём"


Previous Entry Share Next Entry
(no subject)
larmiller
Суббота – новые стихи.
Мама, папа, Пастернак

***
А можно кое-что добавить
К тому, что сказано уже?
А можно хоть словечко вставить
В рассказ о яви, мираже?
А можно мне на эту нитку
Ещё сюжетик нанизать,
Про эту боль, про эту пытку
Ещё немного рассказать?
Про одиночество и стужу,
И про сердечное тепло?
Иль разговор уже не нужен
И время прений истекло?

***
Войду ли в дом, из дома ль выйду, -
Ты не теряй меня из виду,
Мой добрый ангел, не теряй
Меня из виду, и ныряй
Со мной во тьму и в море света.
Мне б только знать - ты рядом где-то.
Ведь если длится твой пригляд,
То, значит, здесь ещё не ад.
Ведь ангел в ад не залетает,
Он и пути туда не знает.

***
Лучи то вдоль, то поперёк...
На что меня Господь обрёк?
На луч продольный? Поперечный?
На ветер в спину или встречный?
Иль на зелёный коридор?
Да что за романтичный вздор?
Конец пути, а я гадаю,
С какого подобраться краю,
С какого бока подойти -
И вовсе не к концу пути, -
К заре - к прекрасной незнакомке,
Чей так чарующ голос звонкий.

***
До чего мне надоело
Это страждущее тело.
Вечно всё ему не так.
Не житьё, а сущий мрак.
Слева саднит, справа ноет.
Право слово, жить не стоит.
Если б только не душа,
Жизнь не стоила б гроша.
Но душа не унывает,
Рифму с веточки срывает
И, надев на край строки,
Воспаряет вопреки,
Вопреки болящей плоти,
Позабыв о ней в полёте.

***
Проснулась - вижу: всё, как водится:
С землёю небо всё не сходится,
И явь с мечтою не смыкается,
И кто ушёл - не откликается.
Кругом живут простые смертные,
И ждут их горести несметные,
И, если праздник и случается,
То он печальным получается.

***
Живём на свете чуть не плача,
А коли так, то нам тем паче
Нужны весёлые пирушки,
Как детям новые игрушки.
И надо, чтобы пробужденье
Происходило в день рожденья,
И чтобы день, как появился,
Так днём рожденья становился.

***
А я опять не промолчала,
А я опять права качала
И за строкой строку гнала,
И разговор крутой вела
С судьбой, призвав её к ответу
За то, что отвечает: "Нету!"
Тепла попросишь - нет тепла,
И радость тоже истекла,
Веселье тоже испарилось,
Надежда тоже растворилась.
"Да как же так?, - я кипячусь, -
Я только ими и лечусь.
Они важней целебных травок,
А ты всё прячешь под прилавок".
Судьба в ответ: "Ну что ж, ищи.
Коль не найдёшь, то не взыщи.
Коль что-нибудь, помимо горя,
Отыщешь ты, отдам, не споря".
И вот с утра, часов с шести
Стараюсь поиски вести.
Тружусь, спины не разгибаю,
И всё же что-то наскребаю.
Коль завтра снова потружусь,
Ещё немного продержусь.

***
Наградила нас жизнь ослепительным фоном,
И не надо о ней обвинительным тоном,
И не надо её постоянно бранить,
Надо просто стараться ей жизнь сохранить,
Надо просто, условия ей создавая,
Сделать так, чтоб она оставалась живая,
Чтобы шёлк, под которым кто только ни жил,
Нам и впредь ослепительным фоном служил,
Чтобы траченный временем шёлк бирюзовый
Каждый раз на рассвете смотрелся, как новый.

***
- Куда теперь?
- Да всё туда же,
Где ждут потери и пропажи,
Чтоб после всех пропаж, потерь
Опять спросить: "Куда теперь?"
И получить весьма короткий
Ответ: "Туда, где ждут находки",
И от восторга просиять,
И вмиг дар речи потерять.

***
Я вовек не жила без небесного взгляда,
Без присмотра небес, их опеки, пригляда,
И в какой ни была бы я точке земной,
Небеса неотступно следили за мной,
Небеса неотступно за мною следили
И меня своим взглядом всегда находили,
Чтоб и впредь молчаливую вахту нести.
И хоть смертного вряд ли умеют спасти,
Но зато они молча его окружают
И сочувственным взглядом его провожают.

-------------------------------

Огромное спасибо всем, кто откликнулся на посвященный моей маме пост 30 мая:
https://www.facebook.com/permalink.php?story_fbid=1764128783667270&id=100002104958860
А ниже еще одно эссе – о маме, папе и Пастернаке.
Л.М.

«И ВСЕМ, ЧЕМ ДЫШАЛОСЬ»
(в книгах «Золотая симфония» - М.: «Время», 2008; «А у нас во дворе» - М.: «АСТ: CORPUS», 2014):

Когда я думаю о каком-нибудь поэте, то в памяти моей (правда, весьма слабой на стихи) прежде всего возникают не строки, а звучание, не слова, а мелодия, ритм, наиболее характерные для поэта. При мысли о Пастернаке слышу вот что: «та-та-ТА-та-та ТА-та-та та-та-ТА-та-та ТА-та...». Слова вертятся в голове, но, лишь порывшись в сборнике, могу их воспроизвести:

Разговоры вполголоса,
И с поспешностью пылкой
Кверху собраны волосы
Всей копною с затылка...

А иногда звучит совсем другое: «та-ТА-та-та та-та-та-ТА та-ТА-та-та та-ТА та-ТА-та...». Что это? Беру в руки книгу и, полистав, читаю:

В московские особняки
Врывается весна нахрапом,
Выпархивает моль за шкапо И ползает по летним шляпам,
И прячут шубы в сундуки...

Пастернаковская музыка богата и разнообразна, но она всегда пастернаковская, и, слыша ее, чувствую, пользуясь словами другого поэта, «сердцебиение при звуке». И вовсе не потому, что Пастернак для меня самый-самый. У меня не было с его поэзией того романа, какой был в 71-ом с Заболоцким или позже с Г. Ивановым. Напротив, я никогда не могла читать его подряд, быстро уставая от бешеного напора и густой образности. И, тем не менее, он – часть меня.

Кто-то сказал, что невозможно по-настоящему понять поэта, не пожив в его родных краях, не подышав тем воздухом, каким дышал он. Возможно, это преувеличение, но доля истины здесь есть. Пастернаковская поэзия, его московское аканье, его многочисленные гласные, похожие на распахнутые окна, в которые «врывается весна нахрапом» или бесшумно влетает тополиный пух – это мое московское и подмосковное детство, моя ранняя юность с ее романтикой, захлебом и мгновенными перепадами настроения.

Гром отрывистый слышится,
Отдающийся резко,
И от ветра колышется
На окне занавеска.
Наступает безмолвие,
Но по-прежнему парит,
И по-прежнему молнии
В небе шарят и шарят...

Летом 54-го года мы снимали дачу в Переделкине неподалеку от писательского городка, и почти каждый день я приходила на тихую улицу Павленко, чтобы там, не опасаясь машин, учиться кататься на велосипеде. Я доезжала до трансформаторной будки, неуверенно разворачивалась и ехала обратно мимо дачи Пастернака до конца аллеи. И так – много часов подряд. Что я знала тогда о поэте, чью улицу изучила до мельчайших подробностей? Да ничего существенного. Только то, что он известный, что в нашем книжном шкафу стоят его сборники, что катаюсь мимо его дачи. Причем с каждым разом все ловчей, быстрей, уверенней. И в конце концов я, как птенец из гнезда, вылетела с тихой и безопасной улицы Павленко на простор, чтоб, пытаясь опередить поезд, с ветерком промчаться по откосу на станцию и встретить маму.

В том же 54-ом, когда мы с мамой прогуливались под летним дождичком, нашу тропу пересек человек в плаще и резиновых сапогах. Мама быстро сжала мне руку, как она всегда делала, когда хотела незаметно привлечь к чему-то или кому-то мое внимание. «Корней Иванович», – крикнул человек в плаще, подойдя к забору дачи Чуковского. «Пастернак», – шепнула мама, когда мы отошли на несколько шагов. Вот, собственно, и все мои ранние впечатления, связанные с Пастернаком. Мало? Мало. Но и бесконечно много, если учесть восприимчивый полудетский возраст. Эти «мимолетности» очнулись во мне позже, когда я, сняв с нашей полки сборник, наконец-то прочла:

Я кончился, а ты жива.
И ветер, жалуясь и плача,
Раскачивает лес и дачу.
Не каждую сосну отдельно,
А полностью все дерева
Со всею далью беспредельной...

Но, как выяснилось много лет спустя, в конце 70-ых, с поэзией Пастернака меня связывало нечто гораздо большее, чем полудетские впечатления. Оказывается, «сердцебиение при звуке» – это у меня от отца, которого я не знала: уйдя добровольцем на фронт, он погиб в 42-ом. Трагические обстоятельства его гибели, как и многое другое, стали мне известны по чистой случайности: я встретила человека, который учился с отцом в лит.институте и работал с ним в армейской газете. «В день моего рождения, – вспоминал он, – Миша подарил мне книгу стихов Пастернака в серо-голубом супере. Я не хотел брать, потому что это была единственная книга, которую Миша взял на фронт. "Бери", – настаивал он, – "Из этой книги я всё помню наизусть, а ты нет."». О любви отца к поэзии и, в особенности, к Пастернаку рассказывали мне все, с кем я о нем говорила. «Он открыл мне Маяковского, Пастернака, вообще – поэзию в ее лучших, величайших проявлениях», – писал мне его бывший сокурсник. «Миша был влюблен в литературу, а в поэзию особенно бескорыстно, фанатично. Любимые стихи готов был читать часами наизусть... А Пастернаку готов был поклоняться, о Пастернаке готов был говорить бесконечно», – вспоминал другой его приятель.

Не потому ли у меня и не случился роман с Пастернаком, что отец «переболел» им еще до моего рождения, оставив мне лишь память об этой «высокой болезни»? Не потому ли я не помню стихов наизусть, что их слишком хорошо помнил отец? Настолько хорошо, что это мешало ему писать собственные, которые он никогда никому не показывал, а впоследствии уничтожил? Не завещал ли он мне, памятуя о своем горьком опыте, это странное свойство – забывая слова, помнить звук?

Поэзия Пастернака – это молодость моих родителей, безумная любовь отца к маме, любовь, толкнувшая его на гибельный шаг: ради встречи с мамой он, воспользовавшись тем, что газета, в которой он работал, перестала выходить (в типографию попала бомба), приехал на несколько дней в Москву. Эта самовольная отлучка могла остаться незамеченной, но в силу ряда обстоятельств не осталась. Отца отдали под трибунал, судили, приговорили к расстрелу, а спустя девяносто дней, заменили приговор десятью годами с пребыванием на передовой, где отец и погиб 26-го ноября 42-го года.

«Ты – благо гибельного шага», – написал Пастернак в 49-ом, но я читаю эту строку так, будто она – об отце, о любви, стоившей ему жизни.

Ты с ногами сидишь на тахте,
Под себя их поджав по-турецки.
Всё равно, на свету, в темноте,
Ты всегда рассуждаешь по-детски...

А это – о маме. О моей лукавой, взбалмошной, веселой, несчастной маме, которая любила, забравшись с ногами на диван, помечтать вслух, пофантазировать. Ну хотя бы о том, как в один прекрасный день ей, отлученной в эпоху космополитизма от журналистской работы, вдруг каким-то чудом снова удастся оказаться в своей стихии. И если во время этих грёз раздавался телефонный звонок, мама, сняв трубку, произносила коротко и по-деловому: «Редакция!». Конечно же, это была игра, театр для себя, без которого она не могла жить.

30 мая – день маминого рождения, праздник, который всегда отмечался пышно. Хотя бы потому что комната была заставлена пышными букетами сирени. 30 мая – это гости, звонки, поздравления, музыка, застолье. Так было каждую весну. Так было и в 60-ом. Но на следующий день на столе, с которого еще не успели снять праздничную скатерть, появилась газета, извещавшая о смерти члена литфонда Пастернака Б. Л.. Все смешалось для меня: день рождения, день смерти, ощущение праздника, чувство утраты, поздравительные звонки и звонки, несущие скорбную весть. И все это на фоне сирени – густой, белой, темной, душистой.

И та же смесь огня и жути
На воле и в жилом уюте,
И всюду воздух сам не свой...
Для этого весною ранней
Со мною сходятся друзья,
И наши вечера – прощанья,
Пирушки наши – завещанья,
Чтоб тайная струя страданья
Согрела холод бытия.

Отец, его любовь и гибель, мамины фантазии, ее праздники, ее сирень... При чем здесь Пастернак? Да при всем. Потому-то и возникает у меня особое щемящее ностальгическое чувство, когда я попадаю в его ауру, в его звуковое поле. Именно звуковое, так как звук – первичен. На этом настаивают сами поэты:

Останься пеной, Афродита,
И, слово, в музыку вернись...
О. Мандельштам


Эта тайна та-ТА та-та-ТА-та та-ТА,
А точнее сказать я не вправе...
В. Набоков


Так начинают. Года в два
От мамки рвутся в тьму мелодий,
Щебечут, свищут, – а слова
Являются о третьем годе...
Так начинают жить стихом.

«Тьма мелодий», глубины памяти, колодец времени – все это поток жизни, неиссякаемой и вечной, как стихи.

  • 1
  • 1
?

Log in

No account? Create an account