larmiller


Лариса Миллер "Стихи гуськом. Проза: о том, о сём"


Previous Entry Share Next Entry
(no subject)
larmiller
Из книги «Золотая симфония», М.: «Время», 2008

«Вот какая здесь кормёжка…» - читает автор
http://larisamiller.ru/disk2_70.mp3

ПРОЗА:

Фея времён года
Из раздела «Героини ненаписанных романов»

      В чём она была тогда на сцене?  Кажется, в чёрном трико. Гибкая, тонкая, она играла фею в спектакле “Времена Года”, поставленном студией пластической драмы (не уверена, что студия называлась именно так). В спектакле звучала музыка Вивальди, которая  нынче весьма популярна в американских супермаркетах, где, наверное, часто бывает Фея, переселившаяся в Штаты лет десять назад. Приятно ли ей  постоянно слышать столь знакомую музыку?  Вспоминает ли она конец  7О-ых, когда играла на сцене популярной тогда студии пластики?
      “Знаешь, я так устаю от всех своих нагрузок, что просто стоя сплю”, - написала она мне из Штатов. Наверное, при такой усталости и вспоминать нет сил. Да и зачем вспоминать? Йоги считают это занятие бесплодным и бесполезным. Так предадимся же ему – этому бесполезному занятию, которое одно только и способно объяснить нам, что происходит внутри и  вокруг нас. А потому я направляю луч памяти на сцену, где хрупкий принц тщетно пытается всучить красную розу очередному объекту своей любви: то сумасбродной, розовой, как поросёнок, принцессе, то похожей на фарфоровую куклу дочери китайского мандарина, то бесстрашной и бессердечной, закованной в латы  воительнице. Зима сменяется весной, весна летом, лето осенью, а  принц,  всё страдает и странствует в поисках счастья, в упор не видя преданно любящую его Фею Времён Года. Вот она, вовлекая его в свой танец, снежным вихрем носится по сцене, вот медленно вращается в веночке из полевых цветов, вот, утягивая его за собой, неистово кружится, подобно гонимым ветром  осенним листьям. А принц – он с ней и не с ней. С ней – потому что она - это снег, трава, листья. Не с ней - потому что это всего лишь снег, трава, листья, то есть некая данность, нечто само собой разумеющееся. Как она - Фея может убедить его в том, что и весенний хаос, и летнее многоцветье, и снежный вихрь -  всё это ему, ему, от которого ей нужна самая малость - чтоб он подарил ей свою красную розу?  Но этого никогда не случится, потому что он относится к ней как к погоде и, в очередной раз  влюбляясь, рассеянно грызёт протянутую ему Феей травинку.
          После спектакля моя спутница повела меня за кулисы знакомиться с Феей, которую хорошо знала. Я ожидала увидеть богемного вида примадонну, а увидела приветливую молодую женщину, которая, протянув мне руку, человечьим голосом сказала:  “Марта”. Мы похвалили спектакль и её игру. “Вам понравилось? Правда понравилось?”, - радостно переспросила она.  По коридору прошли  еще не успевшие разгримироваться аист с аистихой, в углу курили принц с китайским мандарином. Несли какие-то громоздкие коробки, приборы. Кто-то с кем-то о чём-то торопливо договаривался. “Вы, наверное, едва стоите на ногах.  Не будем Вас больше держать”.  “Нет-нет. Я очень рада, что вы пришли. Мы обязательно увидимся. Я знаю, что Вы пишете стихи и очень хотела бы их почитать”. “Конечно, я подарю Вам книжку”.
   “Это Фея. Узнаёшь?”, - спросила я сына, когда Марта впервые пришла к нам в гости. Сын смотрел на неё во все глаза. К тому времени я успела сводить на спектакль почти всех своих друзей и близких. Во мне непрерывно звучала музыка Вивальди, а теперь и сама Фея пожаловала. Она сидела в кресле и слушала мои стихи. “Хочешь  я пластически изображу какую-нибудь стихотворную строку? Мы это часто практикуем во время занятий. Скажи какую”. “Печаль моя светла. Печаль моя полна тобою”, - предложила я. Марта встала, сбросила толстый свитер и, на секунду задумавшись, закрыла лицо руками. Потом откинулась назад, наклонилась вперёд и, наконец, медленно отведя руки от лица, устремила взгляд в пространство, в котором жил её (если бы ЕЁ!) принц.
    “Знаешь, - говорила она мне в одну из наших  встреч, - я жить не хотела, когда он ушёл. В крайнем случае я готова была что-нибудь с собой сделать”. Это  “в крайнем случае”  она употребляла к месту и не к месту. Родным её языком был литовский, и  до восемнадцати лет она жила в маленьком литовском городке, где русская соседка, привязавшись к  девочке, проводила в беседах с ней целые часы. Отсюда и беглый русский и почти полное отсутствие акцента. Разве что слегка редуцированные гласные и некоторые невпопад употребляемые слова. “Спасло меня только то, что я перешла в другую труппу, - говорила Марта, - если бы  осталась на прежнем месте и встречалась с ним  каждый день… До сих пор не пойму, как я выжила. Знаешь, когда мы её впервые увидели – его теперешнюю жену, она ему активно не понравилась. Он всё приставал ко мне: “Что у неё с лицом? Почему у нее такая  кожа? Она что – рябая?” И я, как дура, её защищала: “Ну что ты хочешь? Чем она виновата? В крайнем случае не хуже других”. И вдруг однажды как обухом по голове: “Знаешь, я ухожу к ней. Прости, но так получилось”. Я выбежала из дома в чём была. Где ходила, что делала, как назад вернулась – ничего не помню. Не спала, не ела. Только курила. Сейчас уже легче –  пять лет прошло. И всё же иногда сердце ноет, ноет и тоска такая”.
       Как-то раз Марта позвала меня на прогон нового спектакля, где у неё была небольшая роль. Она играла мать скульптора, которая, сама того не желая,  мешает ему жить, мучая  своей  неустанной заботой. Сын  борется с ней, пытаясь освободиться от её мелочной опеки и чрезмерной  любви, чтоб, освободившись… лепить её скульптуру. В каждом его движении одержимость и мощь. Изгнав мать, он заполняет ею свою жизнь и, встаёт на колени перед завершённой скульптурой. Что это - позднее раскаяние, прозрение? Но окажись мать рядом, он, скорей всего, снова  прогонит её. Ему необходима  свобода от тесных  уз и назойливой  реальности, чтоб превратить эту реальность в произведение искусства.
        Но какую бы роль Марта не играла, я видела в ней фею. Когда-то в одной французской книге я читала о женщине настолько гибкой и тонкой, что она походила на чёрточку. Готическая фигурка Марты в чёрном трико была такой чёрточкой, таким  лёгким, летучим штрихом.
     Однажды Марта взяла меня с собой на репетицию, которой предшествовала  разминка. Продемонстрировав   несколько движений, руководитель,  щёлкнув пальцами, предлагал актёрам  поменять позу. Щёлк – одна поза, щёлк – другая, щёлк – третья. Темп убыстряется, и движения, сменяя друг друга, сливаются в одно. Гибче, гибче, быстрее, легче, держите темп. А теперь глиссандо. И никакого залипания на одной  ноте, всё летит, всё движется. Как в жизни. Щёлк - зима, щёлк - лето, щёлк - и Марта  замужем.  Вот уже и дочка  родилась. Пройдёт несколько лет, и девочка станет такой же гибкой  и длинноногой, как её мать. К тому же она окажется исключительно музыкальной. С ней будет заниматься музыкой бабушка, а позже, - когда жизнь опять сделает “щёлк”, -  человек, про которого Марта несколько высокопарно скажет мне: “Это мужчина моей жизни”.  Но щелчки судьбы – они ведь весьма болезненны. Щёлк – и “мужчина её жизни”, измучив Марту перепадами настроения, приступами язвенной болезни, взаимоотношениями с прежними  женами, уезжает на Запад. Он пишет ей оттуда и даже присылает деньги, но Марта  одна. Нет, не одна. Теперь  у неё дочь  и щенок, который приблудился к ней во время каких-то гастролей. Он знал, что делал: ведь она – Фея времен года, то есть душа флоры и фауны.
        Но фея ли она? Разве фея может перестать быть феей? Разве актёр может покинуть театр?
       “Я больше не могу, - сказала она, - я стала истеричкой”. “Но как ты будешь жить без сцены?” “Вот так и буду. В крайнем случае  подлечу спину”. Марта стала меняться на глазах. Из гибкой лозы она превратилась в даму с красивыми формами. Она перестала испытывать постоянный голод и хроническую усталость. Она начала печь пироги и готовить цепелины - картофельные оладьи с творогом – фирменное литовское блюдо. Однажды, когда мы сидели на её уютной кухне, по радио зазвучали “Времена года”. Я в страхе посмотрела на Марту, ожидая взрыва эмоций, сама не знаю каких. Ведь это был голос прежней жизни, каторжной, безумной, но неповторимо яркой. К моему великому удивлению Марта продолжала спокойно чистить картошку. “Узнаёшь?”, - спросила я, кивнув на приёмник. “Конечно, - ответила она ровным голосом, - здесь мы скользим, взявшись за руки, помнишь?” Как  не помнить. Я смотрела этот спектакль несметное количество раз и помню всё: и бег, и скольжение, и весеннее ликование, и похороны аистихи, и… Короче говоря, помню всё.
      Однажды она позвонила мне почти ночью: “Прости, что я так поздно. Но ты знаешь, мой бывший муж собирается уезжать в Штаты и зовёт нас с собой. Он хочет, чтоб дочка была рядом с ним и считает, что ей там  будет лучше. Как  ты думаешь, стоит ли мне всё это затевать? Он говорит, что поможет”. “Ну если поможет…”.
    Нет, она не Фея. Она – железная женщина. У неё  стальные мышцы и  сильные руки, которыми она будет драить полы и мыть лестницы в американских домах, чтоб обеспечить себя и дочку. Эти её сильные руки до сих пор помнит мой сын. Двадцать лет назад, когда мы вместе жили на даче, Марта вдруг схватила его, сунула под мышку и с диким гиканьем побежала по тропинке. Крепко зажатый и слегка придушенный   малыш  был абсолютно уверен, что его уносит Баба Яга. Эта роль ей действительно отлично удавалась. Уйдя из театра, Марта организовала в своём доме детскую танцевальную студию и каждый год устраивала новогодние спектакли, в которых играла Ведьму. Она так страшно хохотала, так вращала подведенными глазами, так натурально летала на метле, что дети визжали  от ужаса и восторга.
        Из Штатов она  прислала мне два или три письма. Писала, что много работает, но ни о чем не жалеет. “В крайнем случае дочка Яна учится в хорошей школе, вполне овладела английским, танцует и занимается музыкой”. В письмо были вложены фотографии: вот их дом  на берегу океана, вот Яна в национальном костюме на празднике литовской общины. Вот они обе – мать и дочь. Кто из них Яна, кто Марта? Обе юные  и стройные. Яна, Марта, Март, Январь – смена времён года, смена декораций, перемена участи.
     Как-то ночью в нашей квартире раздался звонок.  Звонила Марта. То ли она забыла, что  у нас ночь, то ли вообще часов не наблюдала. Сын, который подошёл к телефону, не решился меня будить, зная, что я принимаю на ночь снотворное. Мы ещё раза два обменялись письмами и замолчали.  Где она  сейчас? Как - где? В самом надёжном месте – в моей памяти, вмещающей тьму разных образов, событий и времён. Там всё ещё длится тот беспросветный  мартовский день, когда умерла моя  мама. Марта приехала ко мне и, не говоря ни слова, не пытаясь ни утешить, ни отвлечь, обняла за плечи и по-деревенски, по-бабьи завыла. А мне ничего другого и не надо было. Я хотела только одного - выплакаться, и она дала мне такую возможность.
      А вот мой день рождения, на который она пришла  с букетом каких-то полупризрачных сухих трав и собственным рисунком, сделанным тушью. “Это – фантазия на тему твоего стихотворения. Угадай какого”. Я долго всматривалась в переплетающиеся и расходящиеся абстрактные линии, но так и не угадала.  Она дарила мне множество своих рисунков, которыми одно время  сильно увлекалась. Все они напоминали её танец: удлинённые гибкие линии  переплетались,   расходились,  свивались в кольцо, снова расходились. И как она может жить без танца, без сцены? Вот так и может. Она много чего может. Может, уехав из Литвы, обосноваться в Армении, потом в Москве, потом в Штатах. “Я, наверное, начисто лишена ностальгии, - говорила она, - легко обживаюсь на новом месте. Я и в поезде могу жить. Повешу картины на стену, занавески на окна, брошу что-нибудь пёстрое на лежанку – и дома”.
     Кто же она? – Фея? Баба Яга? Железная  женщина?  И то, и другое, и третья. Зачем ей театр? Весь мир – театр, где у неё тьма ролей. Мне нравилось смотреть на Марту, когда она проводила  разминку перед началом репетиции.  Волевая, сильная, она звонко щёлкала пальцами, приказывая всем повторять за ней: щёлк – и она висит, как бельё на верёвке, щёлк – и тянется ввысь, как шпиль готического собора, щёлк – и кисти сжаты  наручниками, щёлк – и становится темно от крыльев. Вон их сколько – больших, шуршащих. Ещё секунда, и  полетим. Так её, - судьбу. Так её, так её. Пусть знает, кто здесь хозяин. Нет никаких наручников – есть крылья. Нет ностальгии – есть свобода. Нет тоски, нет отчаяния. Есть амазонка с хлыстом, которая повелевает.    

?

Log in

No account? Create an account