larmiller


Лариса Миллер "Стихи гуськом. Проза: о том, о сём"


(no subject)
larmiller
Суббота – новые стихи.
«А между тем» - в московских магазинах

***
А нынче день так тих и ясен,
Как будто он на всё согласен,
А если что и поперёк,
То только луч, который лёг
Всему переча, мне под ноги.
Но вот и он ушёл с дороги.

***
Ну не справилась я с управленьем,
С утоленьем тоски и с томленьем,
С упоением мигом земным,
С судьбоносным путём скоростным,
С вдохновеньем своим и волненьем.
Ну не справилась. Вот и лечу
В пустоту, хоть совсем не хочу
Я туда, а хочу я продленья,
А хочу, чтоб сменить направленье
Было впору мне и по плечу.


***
Чем занимаюсь? Время провожу.
Чем занимаюсь? Время провожаю,
На холодке на утреннем дрожу,
Когда я время на трамвай сажаю.
Оно спешит, а я вот не спешу.
Оно поедет, я пойду пешочком
По строчкам, что в уме своём пишу,
По нерождённым и незримым строчкам.
Прокладываю строчки, как пути,
Чтоб неспеша идти по ним, идти.


***
Стихи есть крик: "И я здесь был".
Стихи есть зов: "Я был здесь тоже".
Стихи есть выкрик: "Вот я, Боже.
Я тоже есть. Ты не забыл?"
И все четыре стороны,
Миг прошлый, будущий, летящий
Такой вот надписью молящей
Исписаны, испещрены.


***
Я легковерней всех вокруг -
Чем не находка для шпиона?
Легко внушил мне росный луг,
Густая нашептала крона,
Что ни к чему сомненья тень,
Дурного с нами не случится.
Иначе вряд ли мог бы день
Так упоительно лучиться.
И я гляжу, разинув рот,
И слушаю, развесив уши,
Как птичий кружится народ,
На нас потоки звуков руша.
И если где-то и слышны
Сомнений горестные нотки,
То и они светлы, нежны
В счастливой летней обработке.


***
Хотим ли мы этого, нас не спросили.
Мы лишь уступили неведомой силе,
Когда нас втолкнули зачем-то сюда
И бросили здесь на года, на года.
Сказали: "Живите", а как - не сказали
Нам жить на планете, что нам навязали.
Хоть дали бы умное что почитать
Про то, что здесь принято жизнью считать:
Считать ли нам жизнью мытарства, мученье
Иль только те дни, что несут облегченье.


***
А небеса у всех свои:
У тех поют, у этих плачут,
У третих - что-то вечно прячут,
Ценя девиз: "Молчи, таи..."
Да и рассвет у всех иной:
У тех - спасительный, желанный,
У тех - сомнительный, туманный,
У этих - горестный, больной.
И день, в который мир вступил,
Как будто тот же, но при этом
Одних он залил ярким светом,
Других - во мраке утопил.

----------------------
Книга «А между тем» (М.: ФТМ, 2018) появилась в «Библиоглобусе» и в «Московском доме книги»

(no subject)
larmiller
Сегодня День Рождения моего мужа Бориса Альтшулера.

***
День надо с музыкой встречать.
Сказать тебе, родимый, кто ты?
Ты - те ликующие ноты,
С которых день хочу начать.

Про то, что в мире двое нас,
Душа ликует в той октаве,
Где день в лазоревой оправе
Всегда поёт в рассветный час.


***
Когда уходишь, умоляю слёзно:
"Темнеет рано, приходи не поздно".
Иль говорю: "Такой холодный день.
Ты заболеешь, свитер пододень".
Но мысленно я знаешь что сказала,
Когда тебе я свитер навязала,
И что твержу я летом и зимой:
"Мне без тебя не жить, родимый мой".


***
А знаешь ты зачем я тут,
Зачем здесь лютики цветут,
Зачем трава меня щекочет,
Зачем кузнечик так стрекочет,
Зачем шиповник заалел,
Зачем так дождик звонко пел,
Зачем в глаза мне солнце било?
Затем, чтоб я тебя любила.


***
Погоди, я с тобой, я с тобой.
Даже если ведут на убой,
Даже если там морок и плаха.
Я не ведаю большего страха,
Чем вдруг выпустить руку твою
И остаться навеки в раю.


***
Не ведаю – к счастью ли это, к несчастью,
Но стал ты моей неотъемлемой частью.
В чём счастье? Да в том, что люблю и любима,
Несчастье же в том, что вдвойне уязвима.


* * *
Ей-богу, легче стать любимым,
Чем стать родным, незаменимым.
Любимых можно разлюбить
И потихонечку забыть.
А жить без существа родного —
Как жить без молока грудного
Младенцу, что впадет в тоску,
Коль срочно не прильнет к соску.



http://magazines.russ.ru/continent/2000/103/ml.html

DAHIN, DAHIN

Тебе, с кем я блуждаю

во времени и пространстве

Шевелил ли нам волосы ветер дальних странствий? Шевелил. Пел ли нам песню весёлый ветер? Пел. Звал ли ты меня в даль светлую? Звал. Мы только поженились, ноги были резвыми, а песни манящими: “Нам нет преград ни в море, ни на суше…”, “…и мелькают города и страны, параллели и меридианы…”. Ну страны, положим, не мелькали, но нам вполне хватало городов и весей. Набив рюкзак тушёнкой, сгущёнкой и сухарями, мы отправлялись в дорогу. Ехали в плацкартном вагоне на верхней полке. Лёжа на животе, смотрели в окно. В нос набивались пыль и копоть. В вагоне стойко пахло туалетом, в котором денно и нощно качалась вода (вода ли?). Она была на полу, в раковине и даже на полочке под зеркалом. За каждым, выходящим из туалета, долго тянулся влажный след. Но это не портило нам ни настроения, ни аппетита, который рос по мере удаления от постоянного места жительства. Куда мы ехали? Куда-нибудь туда. К примеру, на Мещёру. Почему на Мещёру? Потому что о ней необычайно ярко написал Паустовский, чем, говорят, сослужил этим краям дурную службу.

Хотя поезд нас нисколько не утомлял, выйти из него и отправиться куда глаза глядят было ох как приятно. Если бы только не рюкзаки, которые превращали нас в тупо передвигающее ноги и мечтающее о привале вьючное животное. Когда мы присели отдохнуть в какой-то деревушке, к нам подошла крохотная бабуля в ослепительно белой косынке и, примостившись рядом, угостила пучком молодой морковки. Пока мы ее грызли, бабуля смотрела на нас ласково и жалостливо. “ А я в окно глянула — вижу бредут сердешные, под мешками гнутся. И кто вас гонит с таким грузом-то? Что за Ирод проклятый?”

В самом начале 60-х Мещёра казалась местом тихим и даже патриархальным. Как-то раз, проходя мимо избы, мы услышали монотонный скрип и заунывное пение. Заглянув в окно, увидели как молодая женщина, напевая колыбельную, раскачивает висящую под потолком люльку. Видели мы и старуху, которая пряла на старинной прялке. А однажды попали на хутор, где жил молодой пасечник с женой и сопливым мальцом. Пасечник усадил нас за стол, принёс тазы с разными сортами мёда и не отпускал, пока мы всё не перепробовали. Ночевали мы в просторной комнате на полу. Постелив под себя палатку, залезли в спальные мешки и приготовились спать. Но не тут-то было. Едва наступила тишина, как вся комната наполнилась шуршанием и шорохом. Изба оказалась густо населённой. Жили в ней мыши и тараканы, которые определённо были рады свежим людям. Пугались они только тогда, когда мы направляли на них луч фонарика. Но, ненадолго исчезнув, возвращались и с новыми силами принимались за дело: сновали в головах, в ногах, ползали по палатке, норовя залезть в спальник. Когда наутро хозяин опять принёс тазы с мёдом, мы с вожделением подумали о хранящейся в рюкзаке тушёнке и сказали, что теперь угощать будем мы. Хозяин подвёл нас к сложенной во дворе печке, и мы принялись за дело. В какой-то момент, оглянувшись, обнаружили, что за нами внимательно следят два рогатых существа — бык и корова. Но если бык, пытаясь сохранить своё мужское достоинство, вёл себя так, будто ему совсем неважно, что там кипит и булькает, то бесстыжая корова, неистово мыча, лезла мордой прямо в котелок.

Однако в домах мы ночевали редко. Чаще в лесу или на реке. “ Есть речка по имени Пра,/ Там стелется дым от костра…”, — охваченная романтическим порывом, записывала я в свой блокнот. Однажды утром, выйдя из палатки, мы увидели… Но в том-то и дело, что ничего мы не увидели, кроме накрывшего реку и окрестности густого белого тумана. Всё отсырело. Даже не пытаясь развести костёр, мы снялись с места и побрели в тумане. Совсем рядом лаяли собаки, переругивались рыбаки, но всё закрывала молочная пелена. А была ли Мещёра, ночёвка у реки, болото, где мы перепрыгивали с кочки на кочку, чтоб в конце пути обнаружить, что рядом идёт нормальная просёлочная дорога, бабуля с морковкой, сельпо, в котором пахло свежим хлебом, резиной да бензином? Вот, однако, куда завёл меня туман, какие элегические ноты он извлёк из меня. И в самом деле, что остаётся в памяти от всех этих путешествий? Туман, один туман да кое-какие детали.

Следующим летом ты снова позвал меня в даль светлую. Такую светлую, что светлей не бывает. Мы отправились на Белое море. Причём в самый разгар белых ночей. (А, может, это я, прочитав северные рассказы Юрия Казакова, позвала тебя в даль светлую.) Мы доехали до Архангельска, про который местные жители шутили “треска, доска, тоска”, остановились на ночь в плавучей гостинице на причале, и тут я заболела. Войдя в крохотный гостиничный номер, почувствовала, что не стою на ногах. Только этого не хватало — в чужом городе, в самом начале пути. “Меня качает”, — сообщила я. “Меня тоже”, — признался ты. Значит, и ты болен. И тут нас обоих сильно качнуло. Мы глянули в окно и увидели за окном воду. Господи, да мы ж в плавучей гостинице, под нами плещется Северная Двина — вот нас и качает. Слава Богу, мы здоровы и завтра поплывём дальше, к самому Белому морю.

“Пароход, он белеет на просторе — пароход”. На просторе белел целый теплоход — огромный и величественный. К тому же полупустой. Пассажиров — раз, два и обчёлся. Мы облазали его сверху донизу. Впрочем, плавание на теплоходе помню смутно. Зато во всех подробностях помню спуск по трапу в карбас (так местные называли баркас), который подплыл к теплоходу, чтоб забрать пассажиров. В тот день штормило. Мы долго следили с палубы, как карбас то исчезал в волнах, то появлялся. Наконец он остановился (если считать остановкой постоянную болтанку), с теплохода спустили трап и объявили, что можно выходить. Трап мотало во все стороны. Единственно куда он не попадал, это в карбас. Его держали сверху, ловили снизу, но волны и ветер делали с ним, что хотели. Тот самый весёлый ветер, который пропел нам песню, позвав в дорогу. Что ж, спускаться, так спускаться. Только страх мог заставить меня ринуться вперёд и ступить на трап первой. Хоть в воду, хоть в лодку, но лишь бы поскорее. Ждать не было сил. Волны шумели, люди кричали, трап мотало, кто-то протягивал мне руку, за которую я уцепилась, плохо понимая, что происходит. Всё. Вроде бы я в лодке. “Садись, садись”, — кричали мне, указывая на скамейку, но я плюхнулась на дно карбаса. Чем ниже, тем лучше — не видно волн. Если я была первой, то ты шёл последним, пропустив впереди себя всех, кому не терпелось попасть в лодку. Наконец несколькими рывками завели мотор и поплыли к берегу. Теплоход проводил нас низким прощальным гудком. Однако до берега мы не доплыли — был отлив. Мужчины вынесли на берег детей и женщин. “Здесь есть опасные места, — говорили нам, — после отлива песок вязкий. Засосать может”. — “А как узнать, где вязко?” — “Да разве объяснишь? Мы-то знаем, чутьё у нас. И то, бывает, попадаемся”.

Посёлок, в который мы прибыли, назывался Майда. В Койду мы приехали позже. Наши попутчики пригласили нас к себе на ночёвку. Угощали рыбой — варёной, жареной, солёной, в том числе и сёмгой, которую, как нам объяснили, ловить после испытаний на Новой Земле было строго запрещено. Ели все из одной миски руками. Постелили нам на печке, но не спалось. Мешали свет и духота. На следующий день нас отвели к старикам, у которых была пустая комната на втором этаже. Оттуда открывался дивный вид: мшистое поле да небо. И больше ничего. “На приполярном белом свете / Белы ночами кочки мхов. / Опять не сплю до самых третьих / Горластых самых петухов…”/ Стойкое романтическое настроение диктовало множество стихотворных строк. Завидую самой себе: как дышалось, как писалось, как не спалось! Не так, как сейчас — тяжело и безрадостно, — а совсем по-другому — легко и тревожно, в ожидании стихов и всяческой новизны. Новизна была всюду. Завтра за морошкой идём с двумя бабулями. “Ходи, девка, ходи”, — звали они нас, когда мы отставали. К мужику, старухе, ребенку — ко всем здесь обращались “девка”. “Ходи, девка, поспевай”. С кочки на кочку, с кочки на кочку и полная банка морошки — “…И перед нею на колени / В тепло и влагу мшистых кочек. / Да будет на зиму варенье, / Чтоб коротать длинноты ночи”. “КушайТЕ, — угощали нас всюду, — кушайТЕ”, — говорили с ударением на последнем слоге. И подставляли рыбу, варенец с коричневой пенкой, морошку или сваренную в печи рассыпчатую кашу. В соседней деревне Жуковка жили всего две старухи. Одной дома не было, а другая пригласила нас в избу и, приподняв кружевную покрышку, долго демонстрировала все свои перины да одеяла. И того и другого было в избытке. Вдоволь нахваставшись, она позвала нас к столу, налила чаю и, приговаривая певучее “кушайТЕ”, смотрела, как мы прихлёбываем пустой чай.

“Море смеялось”, — писал классик. У него смеялось море Чёрное, а у нас Белое. Положишь на песок свои вещи, пойдёшь плавать, оглянешься, а на берегу нет ничего. Куда всё подевалось? Да вон оно, плывёт. Вон полотенце, вон одёжки. Вода пришла. Здесь ведь приливы и отливы. Забыла разве? Беги, лови своё добро.

Когда это было — в первое наше северное путешествие или во второе, — не помню. Да и неважно. Помню, что долго шла по пустынному берегу и вдруг увидела влажное бревно с вырезанными на нём тремя буквами. Нет, не с теми, о которых вы подумали. На бревне аршинными буквами было вырезано слово “РАЙ”. Да, это был рай. Особенно для тех, кто приехал в самое светлое время года, чтоб, побродив да поглядев, в то же светлое время и уехать. Правда, уехать оказалось не так-то просто. У моря погоды, а значит, и теплохода пришлось ждать трое суток. Но что за беда? Спешить было некуда. Мы даже решили на обратном пути попробовать наняться на работу. Нам посоветовали добраться до поселка Каменка в устье реки Мезени, где есть большая лесобиржа и всегда нужны люди. Начальник долго обнюхивал наши паспорта, удивляясь тому, что у нас чудные да к тому же разные фамилии, но на работу взял. Какую работу выполнял ты — не помню. Мне велели перетаскивать и складывать штабелями ровные дивно пахнущие свежей древесиной доски. Я работала на некоторой высоте. Что подо мной было? Возможно, всё те же доски. Помню, что однажды, задумавшись и заглядевшись на реку, я чуть не рухнула вниз. “Куда, девка!” — крикнули над ухом, хватая за плечо.

В самом деле, куда? Куда опять влечет нас неведомая сила? Dahin, dahin, туда… То в Башкирию, где столько земляники, что можно собирать её, лежа на животе и лениво переползая с места на место. То на Оку, где, заночевав в лесу, мы проснулись от истошного визга электрической пилы и дикого хруста. Оказалось, совсем рядом рухнуло огромное спиленное дерево. То в Эстонию, где, набредя на брошенный хутор, мы увидели в окно висящие на вешалке старые плащи, куртки, шапки и стоящие под ними отжившие свой срок сапоги и туфли. А может, хозяева ещё собирались за ними вернуться? Во всяком случае, дом был заперт, но сарай открыт, и дверь сарая тоскливо и жалобно скрипела. Ночью над нашей палаткой с диким граем летало вороньё, шумели на ветру деревья и безостановочно скрипели ворота сарая. Прислушиваясь к этим ночным звукам, я вспомнила брошенные в пустом доме вещи и поняла, что это привидения, которые, снявшись с места, бродят где-то рядом. Недаром всё вокруг шуршит, шелестит, шепчется и вздыхает. Не в силах выдержать охвативший меня ужас, я уже готова была разбудить тебя, как вдруг ты громко и с большим воодушевлением запел “Добровольческий марш” Петра Старчика на стихи Марины Цветаевой “И марш вперёд, уже трубят поход…”. Присмотревшись, я увидела, что ты крепко спишь и будить тебя не имеет смысла. Оставалось воспитывать волю и ждать утра.

Была ещё Волга, где вечерами так приятно наблюдать с высокого берега за разноцветными огнями проплывающих мимо катеров и так неприятно беседовать с подвыпившими парнями, которые, завидев костёр, непременно подходили и принимались весьма нагло разглядывать двух москвичей и особенно молодую москвичку, не то евреечку, не то армяночку.

А может, махнуть на Алтай? Но почему на Алтай? Ведь я боюсь высоты и не люблю горы. Решено: Алтай. Когда вся наша компания вышла из поезда Москва — Барнаул, лил дождь, который не прекращался целых две недели. Это было настоящее стихийное бедствие. Обезумевшие реки с диким грохотом несли свои мутные воды. Штампы, сплошные штампы. Ну как ещё описать бешеный Чулышман, над которым мы шли по склону холма. То есть шли все, кроме меня. Я ползла на полусогнутых. Кто-то нёс мой рюкзак, кто-то крепко держал за руку. Кто-то проводил со мной на ходу психотерапевтический сеанс. Спасибо всем, не давшим мне пропасть в трудную минуту. Однако алтайское путешествие почти целиком состояло из подобных минут. Разверзлись хляби земные и небесные. Вода была всюду — сверху и снизу. Горы походили на тучи, тучи на горы. Реку мы узнавали по грохоту. Однажды, подойдя к притоку Чулышмана, через который нам надлежало переправиться, мы увидели жуткую сцену: пастухи и присланный им в помощь милиционер пытались перегнать на другой берег стадо яков. Бедных животных, не желающих лезть в ревущие, клокочущие воды, загоняли туда силой. На них орали, их били кнутом, в них швыряли камни. Они пытались убежать, но их ловили и гнали в реку. До сих пор не могу забыть огромные полные тоски и ужаса глаза беспомощных яков, которых стремительно уносила река. Только у молодых и крепких хватало сил бороться со стихией. Остальные были обречены. Милиционер объяснил нам, что начальство, учтя обстоятельства, спустило им некую процентную норму. Так что потери запланированы.

Переправившись на другой берег, мы, конечно же, снова оказались под дождём и по щиколотку в воде. Хлюпая давно промокшими сапогами, добрели до одинокой избы и попросились погреться. Лучше бы мы этого не делали. Нет ничего хуже, чем после тепла и уюта, тарелки манной каши с малиновым вареньем и двух стаканов горячего чая снова влезать в мокрые сапоги и пускаться в путь, не сулящий радости. “А не рвануть ли нам во Фрунзе? — предложил кто-то из нашей команды. — Там, говорят, жара сорок градусов”. Прекрасная идея. Пожалуй, так мы и поступим. Хорошенького помаленечку. Но нам не удалось осуществить свой дерзкий план. Выйдя утром из палатки, мы чуть не упали от неожиданности: в чистом небе светило солнце. Это было 16-го августа, в твой день рождения. Мы развели гигантский костер, сварили огромную кастрюлю киселя из брикетов и подарили тебе букет полевых цветов. Нет ничего глупее, чем дарить цветы в чистом поле. Но что поделаешь, если ничего, кроме бутылки вина, у нас для подарка не было.

Именинное настроение, возникшее по причине хорошей погоды и твоего дня рождения, не покидало нас ни на следующий день, ни через день. Оно не покинуло бы нас и дальше, если бы не случайно подслушанный на почте междугородний разговор с Москвой. Почта находилась в живописном окружённом горами посёлке, куда мы зашли, чтоб пополнить свои запасы и отправить весточки в Москву. Выглядела почта совсем по-домашнему — светёлка с чисто вымытыми полами и тюлевыми занавесками на окнах. Переступив порог, мы увидели румяную девушку, которая выполняла все функции сразу: продавала почтовые принадлежности, принимала телеграммы и служила телефонисткой. Мы попытались купить у неё открытки, но поняли, что она нас в упор не видит, прислушиваясь к хриплому мужскому голосу, доносившемуся из телефонной будки. Оглянувшись, мы увидели молодых ребят, с которыми три недели назад садились в поезд Москва — Барнаул. Тогда их было пятеро. Сейчас трое. Двое, как мы поняли из телефонного разговора, утонули, когда перевернулся плот, на котором они пытались сплавиться по бешеному Чулышману. Об этом сбивчиво, с дрожью в голосе говорил кому-то (родителям погибших? Своим близким? Друзьям?) низкорослый паренёк — тот, что тогда на платформе поразил меня своей причудливой тирольского вида шляпой с пером. Серые, осунувшиеся, заросшие густой щетиной лица ребят, их воспалённо-красные глаза и страшная новость, которую выкрикивал по телефону один из них, абсолютно не вязались с безмятежно ясным днём, тишиной посёлка и тюлевыми занавесками на окнах. Прислушиваясь к разговору, я снова вспомнила ревущую реку и полные тоски глаза гибнущих яков.

Снова туман. Но уже не мещёрский, а соловецкий. Он настиг нас на реке на полпути к Анзерам — заповедному острову, куда диких туристов старались не пускать. В обход всех правил нам удалось договориться с местными рыбаками, чтоб они ночью перевезли нас — человек пятнадцать дикарей — на остров в своей моторке. Мужики были в сильном подпитии, но трезвых не нашлось. К тому же путь предстоял недолгий и хорошо им знакомый. Однако на середине пути случилось непредвиденное: на море спустился туман да к тому же заглох мотор. “Всё. Приехали”, — сообщил один из наших проводников в наступившей тишине. “А бензин?” — поинтересовался кто-то. “Нет бензина. Не взяли”. — “Что же делать?” — “Что делать — грести. Но теперь дольше будет”. Рыбаки налегли на вёсла. “Давай, молодёжь, запевай, а то больно тихо стало”. Кто-то из пассажиров затянул “Дубинушку”. Но набиравшая силу песня была прервана лаконичным и уже знакомым: “Всё. Приехали”. — “А теперь что?” — “Как что — туман. Суши вёсла. Всё равно ни хера не видно”. Мужики завели между собой тихую ленивую беседу: “Вот так Федора прошлый год унесло, помнишь?” — “Ага”. — “Тоже туман накрыл, и всё. Вроде близко, а ни х.. не видать”. — “А ракетница?” — спросил один. “Что — ракетница? Может, забыл, а может, отсырела”, — отозвался другой. “А мы взяли?” — “Я не брал. А ты?” — “Да на кой она мне. Я её отродясь не беру”. Мы напряжённо прислушивались к беседе. “Что теперь будет?” — робко спросил кто-то из пассажиров. “Что будет? Унесёт в открытое море и с концами”. — “Как это — с концами?” — переспросила я, вцепившись в скамейку. “Ну, может, о валуны разобьёт. Здесь же валуны кругом — не подберёшься. Есть только одно место, где подплыть можно. Да поди — найди его в тумане. Вот прошлый год Федька…”. Меня била мелкая дрожь. И куда нас, дураков, занесло? Дома сын маленький. Разве мы имеем право пропасть в открытом море или разбиться о валуны? “Есть у кого-нибудь поблизости карта?” — спросил ты. Нашли карту и компас. Ты сел за руль, кто-то взялся за весла, и лодка поплыла в неизвестность. “Господи, наставь на путь истинный, помоги нам выбраться. Я больше никогда…”, — мысленно молилась я, не зная, что пообещать. И вдруг резкий толчок. У меня упало сердце. Но, увидев просветленные лица проводников, я мгновенно поняла — остров. Вот когда до меня дошёл истинный смысл ликующего вопля мореплавателей, о которых я так любила читать в детстве: “ЗЕМЛЯ-Я-Я!”. “Земля, земля”, — твердила я, ступая на скользкие мшистые камни. Сам остров, прогулки по нему, скит, путь обратно — всё сегодня покрыто туманом. Зато я с редкой ясностью помню туман, закрывший от нас Анзеры, бессрочное пребывание в лодке с заглохшим мотором, пугающую тишину, эсхатологическую беседу пьяненьких мужичков, свой ужас, надежду, молитву и наконец внезапный толчок и береговые камни, которые хотелось целовать и поливать счастливыми слезами.

Куда теперь? Пожалуй, в Закарпатье. Ведь именно там я испытала особенно острое чувство восторга от пребывания в новых, доселе неведомых краях, казавшихся нам почти заграницей: шикарный, хоть и не очень ухоженный Львов, напоминающий старого, обнищавшего, но всё ещё гордого аристократа; тесные, средневековые, весьма живописные, игрушечные города Мукачев, Ужгород, Хуст; окруженная зелёными горами турбаза в Ясенях, где весёлый инструктор каждое утро будил постояльцев одной и той же песней: “Ой, Маричка, чичери, чичери, чичери, расчеши мя кучери, кучери, кучери…”. Но главное горы, которые, в отличие от суровых и сумрачных алтайских, ласкали взгляд зелёными склонами, ублажали слух звуками пастушьей длиннющей трубы марицы и перезвоном овечьих колокольчиков, угощали белым и нежным овечьим сыром, звали остаться, рухнуть в траву и всё забыть. Правда, не всегда они были столь уж гостеприимны. Однажды мы долго не могли выбраться из зарослей колючего, исколовшего нам ноги можжевельника, встречи с которым я тем не менее была очень рада, поскольку незадолго перед этим впервые прочла строки Заболоцкого: “Можжевеловый куст, можжевеловый куст,/ Остывающий лепет изменчивых уст,/ Лёгкий лепет, едва отдающий смолой,/ Проколовший меня смертоносной иглой!” Цитируя эту строфу, я тотчас же вспомнила строки другого поэта: “Пой о том, как ты земную / Боль, и соль, и желчь пила, / Как входила в плоть живую/ Смертоносная игла”. Почему — игла, да еще смертоносная? Потому, наверное, что поэт жаждет остроты чувств, предельного, даже запредельного их проявления. А запредельное всегда за пределами жизни. Ведь недаром говорят: “умереть от счастья, умирать со смеху, устать смертельно”. Не смертоносная игла страшит поэта, а её отсутствие. Нечувствительность, тупое безразличие — вот, где таится погибель его. “Ты ни холоден, ни горяч; о, если бы ты был холоден или горяч! Но как ты тёпл, а не горяч и не холоден, то извергну тебя из уст Моих”, — сказано в Библии.

Перемещаясь в пространстве, мы неизбежно перемещаемся во времени. И со временем теряем охоту перемещаться в пространстве, поскольку внешние перемены сулят новизну лишь до тех пор, пока её сулит странствие по ВНУТРЕННЕЙ территории, пока внутри тебя остаётся неисследованное пространство, некая целина, которую тебе ещё предстоит возделать. Едва ты теряешь это чувство, никакой ветер дальних странствий тебе не поможет и покажется, что “Всё туман. Бреду в тумане я / Скуки и непонимания”. Это уже не мещёрский туман и не соловецкий, обещающий просвет и ясность, а совсем другой — тяжкий и бессрочный. И ветер не столько поёт, сколько воет по всем тем, кого он же и унёс невесть куда. Скорее всего туда, где протекает Лета с вечно стелющимся над ней туманом.

“Мрачно, мрачно”, — как говорил один мой знакомый. Неужели всё это писалось ради столь безутешного вывода? Да нет. (Замечательный ответ, который, наверное, возможен только в русском языке; во всяком случае в английском существует либо yes, либо no). Писалось это, во-первых, по причине, сформулированной Маяковским: “Я в долгу перед бродвейской лампионией, перед вами — багдадские небеса,/ Перед Красной Армией, перед вишнями Японии,/ Перед всем, про что не успел написать”. А во-вторых, потому что, пока пишу, внутри меня звучит “надежды маленький оркестрик”, исполняющий некую еле слышную мелодию под условным названием “Ещё не вечер”. Вот так топчешься-топчешься на давно опостылевшем пятачке, в который превратилось твоё внутреннее пространство, и вдруг… резкий толчок и ликующий крик (чей? Мой, наверное, а то чей же?): “Земля”. И не просто земля, а “Supernova. Terra incognita”. Господи, прости мне эту корысть и помоги, если можешь.

Лето 1999

----------------------
«Правозащитник и поэт», «Новый берег», № 60, дек. 2017
http://magazines.russ.ru/bereg/2017/60/pravozashitnik-i-poet.html
Сокр. Вариант: 18.12.2017, «Новая газета»:
https://www.novayagazeta.ru/articles/2017/12/18/74957-boris-altshuler-hotite-kogo-to-zaschitit-obraschaytes-v-kosmos

Следующий пост в четверг 16 августа 2018 г.
larmiller
Суббота – новые стихи. Подборка в «Арионе».
Каникулы блога до 16.08.2018

***
Вон как легко дорожка вьётся,
А мне ходьба с трудом даётся,
А мне так трудно - просто жуть -
По ней дойти куда-нибудь.
Вон как легко июль сияет,
Как он легко цвета меняет,
А мне даётся всё трудней
Непостоянство пёстрых дней,
Всё тяжелей - их юркость, ловкость,
Их прыткость, расставанья лёгкость.

***
Я ничего не понимаю
И не пытаюсь понимать.
Проснувшись, взглядом обнимаю
Земную эту благодать,
Что на глазах моих творима
Из ничего, из ничего,
Из мига, мчащегося мимо,
Из трепетания его.

***
Влажный куст, шмеля гуденье -
Это всё мои владенья...
Куст жасмина, гуд шмеля.
Знать бы чьё это раденье,
Почему щадит земля
И никак меня не сбросит,
А, бывает, даже спросит,
Не терплю ли в чём-то крах.
А, бывает, даже носит
Как ребёнка, на руках.

***
Знаю, как стишки сложить,
Их слагаю поминутно,
Но не знаю абсолютно,
Как на белом свете жить,
Как попасть из яви в сон,
Как обратно в явь вернуться,
Как уйти - не оглянуться
На былого тихий стон.
Я ума не приложу,
Где ответ на то, на это,
И опять взамен ответа
Только рифму нахожу.

***
Я слов сегодня не ищу,
Я их на волю отпущу,
Я нынче брошу их на ветер.
Пусть погуляют по планете
На воле, в летнем отпуску.
Довольно утолять тоску
И что-то мнить, и что-то значить,
И на мои стишки батрачить,
И говорить, как на духу.
Пусть поиграют в чепуху,
В балду, в лото, во что угодно.
Гуляй же, слово, ты свободно.
А надоест тебе играть,
Ты знаешь, где моя тетрадь,
Умеешь, подравняв носочки,
Стоять в строю. Вернее, в строчке.

***
Столь обычная на вид
Неприметная картинка:
Меж стволами паутинка,
К паутинке лист прибит,
Лист пожухлый, что слетел
В час урочный с дальней ветки.
Но ему подарок редкий
Случай сделать захотел,
И, не дав ему пропасть,
Подарил подобье крова,
Будто он всего живого
Неотъемлемая часть.
Вдруг грядущее таит
И для нас чудес крупицы,
Вдруг нам тоже зацепиться
Хоть за что-то предстоит:
Хоть за воздух, что дрожит,
Хоть за время, что бежит.

***
Я не сама. Я всё списала
У ветки, что с куста свисала.
А эти росные слова
Прошелестела мне трава,
Которую ветра трепали.
А как те щебеты попали
В мой стих, ума не приложу,
А фон, на коем вывожу
Строку, мне небо подсинило.
Я ничего не сочинила,
Не наплела, не наврала, -
Я просто с миру собрала
По драгоценной пёстрой нитке,
Которых у него в избытке.

***
Да и разбитое корыто
Нельзя считать предметом быта.
Оно отнюдь не просто так,
А некий судьбоносный знак.
И не провал, и не фиаско,
Не крах, не срыв - судьбы подсказка,
И даже сказка, где оно
С волшебной рыбкой заодно.

***
Мне бы с собой договориться, -
Чего бояться, с чем мириться,
Чего на дух не выносить,
Чего у Господа просить,
Когда пожить плакучей ивой,
Когда считать себя счастливой.

***
Я боюсь, что утратят ко мне интерес
Все вокруг, начиная с далёких небес,
Что и сад на меня поглядит безучастно,
Потому что всё-всё про меня ему ясно,
И утратит ко мне интерес тишина,
И я буду вниманья её лишена,
Равнодушно промчат мимо окон мгновенья,
Потому что не ждут от меня откровенья.
Я боюсь, что однажды средь ночи иль дня
Жизнь пройдёт себе мимо, устав от меня.
И не я от неё, а она так устанет
От меня, что меня замечать перестанет.

----------------------------------
***
«Арион», № 2, 2018 – новые стихи
http://magazines.russ.ru/arion/2018/2/larisa-miller.html

***
Друзья, у блога «Стихи гуськом» летние каникулы.
Следующий пост в четверг 16 августа 2018 г.
Л.М.

(no subject)
larmiller
Суббота – новые стихи.
«А между тем» появилась в магазинах

***
Картина опять неясна
И, значит, опять не до сна,
И, значит, опять до рассвета
Мне ясности ждать и ответа.
А утро опять, как всегда,
Ни "нет" не сказало, ни "да",
Легко обойдясь сквозняками,
Намёками, обиняками.
И всё же уклончивый миг
Куда веселей, чем тупик,
И дивно лучами подсвечен
Вопрос, что опять не отвечен.

***
Тот служит где-то инженером,
А тот - врачом, а я - примером
Того, как можно долго жить
И с жизнью преданно дружить,
И даже с грудой дней ненастных
Быть в отношениях прекрасных,
Быть для любой среды своей,
Как свой для сада соловей.
Быть в мире сём своей настолько,
Чтоб жизнь, не мешкая нисколько,
Вдруг попросила у меня
Чуть-чуть сердечного огня,
Немного воздуха и света
Взаймы до будущего лета.

***
А в том, что я всю жизнь пишу, -
Сплошные пропуски и вставки,
Поскольку вносит жизнь поправки,
Которые учесть спешу.
Едва решила попенять
Судьбе, как ранний луч родился,
И куст жасмина нарядился,
И надо снова всё менять.
Но не ропщу и не тужу,
Что нет конца земной мороке,
Легко вымарываю строки,
Легко другие нахожу.

***
Чтоб как-то выжить, как-то жить
Стараюсь столбиком сложить
Все эти пёстрые мгновенья,
Призвав на помощь вдохновенье.
Стараюсь превратить в стихи
Всю эту груду чепухи
И сделать так, чтоб притерпелись
Друг к другу миги, чтоб пригрелись,
Притёрлись, спелись и сплелись,
Друг с другом за руки взялись,
Став в этом «хаосе родимом»
Тем плотиком необходимым,
Той утлой шлюпкой надувной,
Когда опоры нет иной.

***
Кого же спрошу, если всем непонятно,
Зачем всё кончается столь неприятно,
Зачем этот путь, что ведёт в никуда,
Нам стоит такого большого труда,
Огромных усилий? Зачем же при этом
Всё залито столь ослепительным светом,
Зачем нас по свету кругами водить,
Надежду давать, в заблужденье вводить?

***
А что касается меня...
А впрочем, всё меня касается,
Включая птичку, что плескается
Во влаге ливневого дня,
Включая утренний прогноз,
Раскаты грома отдалённые
И то, как шепчутся влюблённые,
Чей еле слышимый вопрос -
"Ты меня любишь?"
"Да. А ты?" -
Доносится из темноты.

***
Живи, мой милый, мной.
А это значит, светом,
Жасмином, что стеной
Нас окружает летом,
И трелью заревой,
Что будит спозаранку,
И каплей дождевой,
Что, как бальзам на ранку,
И парой лёгких крыл,
Что за окном мелькнули,
И ливнем, что омыл
Наш жаркий день в июле.

***
А оказалось, можно утонуть,
Как утонул мальчишка по соседству,
Что совершенно непонятно детству,
Которое способно всё вернуть.
Вернуть тот день, который отблестал,
Ту песню, что недавно отзвучала,
Послушать сказку с самого начала -
Взял книжку да назад перелистал.
Так что же он лежит в своём гробу -
Тот мальчик неподвижный, загорелый?
Лежит, не шелохнётся, что ни делай.
Смотрю на это, прикусив губу.

***
Никто ко мне в душу не лез,
Никто ведь не лез ко мне в душу.
Зачем же я наперерез
Кому-то бросаюсь: "Послушай,
Давай я тебе расскажу,
Что спать мне мешает ночами,
Какими, когда я лежу,
Судьба донимает речами.
Давай я с тобой поделюсь,
Чего каждый миг опасаюсь,
Признаюсь, на что я молюсь
И чем так чудесно спасаюсь".
Возможно, взглянув на меня,
Прохожий отпрянет в испуге.
Ведь я же ему не родня.
Что знаем мы с ним друг о друге?
А, может быть, вняв в тишине
Речам, что ему навязала,
Вдруг скажет: "Ты мне обо мне,
Ты мне обо мне рассказала".

***
Внеси меня, Господи, в список счастливых,
Пасущихся мирно на тутошних нивах,
На тутошних сочных и тучных лугах.
Я так извелась, - не стою на ногах.
Покуда мне всё с таким скрипом давалось,
Ушло моё время, куда-то девалось.
На срок, что осталось мне здесь провести,
Прошу меня в список счастливых внести.
И слышу из выси, что дивно сияла:
"Да ты в этом списке всегда состояла".

-----------------------------------
Бумажная версия книги «А между тем» в дополнение к магазину «Фаланстер» появилась в интернет-магазинах «Озон» и «Лабиринт» и в некоторых московских магазинах: «Дом книги» и др.

(no subject)
larmiller
Суббота – новые стихи. «НГ exlibris» - «Волшебный фильм Резо Габриадзе». Запись концерта в Музее Булата Окуджавы

***
О жизнь, я всегда на твоей стороне,
Поскольку ты жить не умеешь в броне,
Поскольку лучистая ты, дождевая,
Ранимая, хрупкая, то есть живая,
Поскольку не циклишься ты ни на чём,
Стремительно тая, как снег под лучом.

***
Какой же восторг я тогда испытала,
Когда я впервые по небу летала.
Мы с мамой летели куда-то на юг,
И вышел пилот из кабины, и вдруг
Спросил, на меня очень весело глядя:
"Ну как?" "Покачай посильней меня, дядя".
"А ты не боишься?" "Совсем не боюсь".
Я точно ведь знала, что не разобьюсь,
Я знала, что мы прилетим, куда надо,
Что я в этом мире любимое чадо,
И всё у любимого дитятки есть.
Мне было тогда то ли пять, то ли шесть,
И мир был надёжным, уютным и прочным,
Коль были проблемы, то с зубом молочным,
Который так сильно качался во рту,
Как тот самолётик со мной на борту.

***
Сад поредел, потом зарос,
Потом замёрз, потом согрелся,
И всё же никуда не делся
Висящий в воздухе вопрос.
И луч пронзал его с утра,
И ветры вольные трепали,
Но на него ответ не дали
Ни луч рассветный, ни ветра.
Трепещет в воздухе: "Куда?"
И трепыхается: "Откуда
Сие немыслимое чудо
И непосильная беда?"

***
Где тут можно поскулить
Безбоязненно и вволю
И, свою оплакав долю,
Слёзы щедрые пролить?

Где тут можно отыскать
Потаённое местечко,
Где готовы человечка
Пожалеть и приласкать?

Где тут душу облегчить,
Но при этом так устроить,
Чтобы ближних не расстроить
И родных не огорчить?

***
Нынче спрос на глаголы "летать, трепетать",
На глаголы "воспрянуть, взлететь, встрепенуться",
На возможность в лазоревый свет окунуться,
На неслыханный шанс под лучом расцветать.
А слова "безнадёжно, кромешно, темно,
Безысходно и мрачно", не пользуясь спросом,
Растворяются где-то в тумане белёсом,
Пропадают из виду, уходят на дно.

***
На белом свете жить
Есть труд неблагодарный.
Давай с тобой кружить,
Танцуя танец парный,
Из мига в новый миг
Легко перелетая,
Как тот небесный блик,
Что может, пропадая
И тая, как мираж,
Вновь вспыхнуть, светом бредя,
Из лёгкости пропаж
Не делая трагедий.

***
Нынче ночь на дворе, но она вся из света,
Потому что на свете июньское лето,
Потому что жасмин меня знает в лицо
И кладёт свою ветку ко мне на крыльцо.
И кладёт на крыльцо свою белую ветку,
Обеспечив тем самым ещё и подсветку.
Значит, надо и мне свою лепту внести
И улыбкой светиться, от счастья цвести.
Ну не быть же под этой светящейся кроной
То ли чёрной овцой, то ли белой вороной.

***
Жизнь покатится дальше,
Конечно, покатится.
Вон мелькнуло вдали
Её пёстрое платьице,
Вон раздался вдали
Её радостный смех.
Молодец, что смеётся.
Уныние - грех.
Мне её не догнать.
Что ж, такое случается.
Всё, однажды начавшись,
Когда-то кончается.
Но, ей-богу, беда моя невелика,
Буду взглядом следить за ней издалека:
Как летит эта жизнь,
Как она удаляется,
То исчезнет из глаз,
То опять появляется.

-------------------------------------

***
28.06.2018, «НГ exlibris»,
«Нежно о горестном. Волшебный фильм Резо Габриадзе…»
http://www.ng.ru/style/2018-06-28/16_7254_gabriadze.html

***
Полная запись концерта в Музее Булата Окуджавы 24.06.2018.
Спасибо Лене и Володе Моргачевым за эту съемку
https://youtu.be/IBsoINQGcLc

(no subject)
larmiller
Друзья, вот ссылка на наш с Мишей Кукулевичем концерт в Музее Булата Окуджавы 24 июня. Спасибо Лене и Володе Моргачевым за эту съемку
https://youtu.be/IBsoINQGcLc

Также сообщаю, что в магазине «Фаланстер» опять появилась книга «А между тем»

Л.М.

(no subject)
larmiller
Суббота – новые стихи. Завтра, 24 июня – концерт в Музее Булата Окуджавы. Про книгу «А между тем»

***
Нет мира под оливами,
В большой цене покой.
И сделать нас счастливыми -
Задачи нет такой,
Такого нет задания
У дней и у ночей,
Вообще у мироздания -
Теней его, лучей.
Коль счастья всё же хочется,
То счастьем окрести
Тот лучик, что щекочется
С утра, часов с шести,
Иль утро то дождливое,
Что медленно ползёт.
Пусть говорят: "Счастливая,
Всегда-то ей везёт".

***
Идёт на горести облава:
Шиповник - слева, розы - справа,
Потоки света, море трав.
Тоске опомниться не дав,
Творит июнь над ней расправу.
Её теснят со всех сторон
То стая птиц, то гуща крон,
То куст цветущий, что вломился
Мне в окна и не извинился
За то, что так настойчив он.

***
Сказали мне: "Отбой",
Но это невозможно,
Ведь полог голубой
Сияет так тревожно,
И воздух так дрожит,
Трепещет и струится,
И так тропа бежит,
Которой не лежится,
Что надо продолжать
Счастливую мороку,
И трепет поддержать,
Не подчиняясь сроку,
И длить, и длить, и длить
Сиянье и струенье,
С живыми жизнь делить
И жизнью упоенье.

***
И новый день на свет явился
И, как положено, не сбился
Он ни со счёта, ни с пути.
Его прошу я: "Не лети,
Коль ты пришёл, случился, сбылся.
Чем суетится и мелькать,
Давай такое извлекать
Из мига каждого и шага,
Что будет и тебе во благо,
И не позволит мне сникать".
"Ну что ж, - сказал он, - извлечём.
Ты шарь словами, я - лучом".

***
Всё очень относительно,
И это так спасительно,
Когда ни нет, ни да,
И смотрит вопросительно
Дорожка: "Ну? Куда?"
"Туда, - скажу я, - надо нам,
Где мир лежит негаданный,
Где, что ни шаг, сюрприз,
И где вопрос незаданный
Вновь в воздухе повис".

***
Ну как на свете находиться
И только прозой обходиться,
Коль всё - с небес и до ольхи -
Упорно просится в стихи?
И коль поэт не упомянет
В стихах жасмин, жасмин увянет,
Слов для денёчка не найдёт, -
День повернётся и уйдёт.
А вдруг все наши неудачи
Лишь оттого, что мы задачи
Воспеть в стихах сей Божий Рай
Не уяснили. И давай
Калечить Господа чертёжик
Тьмой-тьмущей путаных дорожек.

***
Не знает жизнь альтернативы:
Всё происходит, если живы.
У неродившихся на свет, -
У них и вовсе жизни нет.
Коль хочется любви и счастья,
Придётся принимать участье
В процессе жизненном, а впредь
Придётся даже умереть
И загреметь в тот самый дантов
Ад безо всяких вариантов.

***
Это тоже ведь кайф, это тоже ведь чудо,
Что сияла вчера, а сегодня мне худо,
Что была под щитом, а теперь - на щите,
Что всё крайне непрочно в земной маете,
Что граничит напасть со счастливым моментом,
Что не схвачено всё затвердевшим цементом,
Что, пока я писала о грустной поре,
Воцарился сияющий день на дворе.

***
Июнь щебечет упоительно,
Нас уверяя убедительно,
Что ничего нам не грозит,
Пока мгновение сквозит.
Хоть речь его бездоказательна,
Ей надо верить обязательно,
Поскольку может только он
Творить столь лучезарный фон,
Внося немыслимую ясность
В любой штришок, в любую частность.

***
Я готова и далее маеться,
Только сердце зачем-то сжимается,
Видно, ранит его маета.
Но, однако же, утро сбывается,
Как моя голубая мечта.
Что мне делать с мечтой этой сбывшейся?
Как мне этот рассвет народившийся
Жгучей болью своей не спугнуть?
Как мне в этот едва приоткрывшийся
Юный мир с лёгким сердцем шагнуть?

***
Говорить бы надо сухо,
Скупо, сдержанно и глухо.
Ну а я так не хочу,
Ну а я губами в ухо
Что-то нежное шепчу
То ли лету, то ли саду,
То ли миру, то ли граду,
Мирозданью самому,
То ли маленькому чаду -
То бишь, внуку своему.

***
Коль соловей поёт в овраге,
То, значит, счастье в полушаге.
Но не спешу я в тот овраг,
Поскольку я себе не враг
И твёрдо знаю - всё нестойко,
И жизнь - капризная постройка,
И так хитёр её узор,
Что нужен крошечный зазор,
Который мы ничем не застим, -
Зазор, пробел меж мной и счастьем.

------------------------------------------------------------

***
Завтра, 24 июня в 16-00, Музей Булата Окуджавы в Переделкине/Мичуринце:
Лариса Миллер и Михаил Кукулевич
Проезд: Платформа Мичуринец (с Киевского вокзала),
ул. Довженко, дом 11.
Тел.: (495) 593-52-08, (495) 731-77-27

***
Книга «А между тем» уже закончилась в магазине «Фаланстер» и на следующей неделе появится снова (Москва, Малый Гнездниковский, 12, вход под аркой на 2 этаж, +7-495-749-57-21).

(no subject)
larmiller
Суббота – новые стихи. 24 июня – концерт в Музее Булата Окуджавы. «А между тем» - снова в магазине «Фаланстер»

***
Так много странного на свете,
Что удивляемся, как дети,
Тому, что живы, и тому,
Что нам небесную кайму
И тёплый дом, который с бездной
Граничит, дарят безвозмездно.

***
Живу в сотрудничестве тесном
С тем, что зовут у нас небесным.
Встаю ли утром, спать ложусь,
В контакте с небом нахожусь.
И мне нельзя ни в коем разе
Терять с небесным миром связи.
Коль потеряю, то лишусь
Всего того, с чем так ношусь:
Лишусь лучистого привета,
Меж туч счастливого просвета,
Что выходом из тупика
Покажется издалека,
А вкупе с солнышком весенним, -
От безысходности спасеньем.

***
А я тоску в стихах топила,
И я их столько накопила -
Стихов, пропитанных тоской,
Стишки кропая день-деньской.
И строчки, что тоску впитали,
Так высоко потом взлетали,
Как будто Господу близки
Лишь души, что парят с тоски.

***
А ближе всех к началу,
Конечно же, конец.
Не тьма ли свет зачала,
Что робок, как птенец?
Рассветный лучик ломкий -
Он разве не возник
На краешке, на кромке,
В последний самый миг
На нет сходящей ночи
В том царстве темноты,
Где стих, что так непрочен,
Возник из немоты?

***
Вот и я со своим самоваром,
Со своим негодящим товаром,
Вот и я. Подходи, забирай.
Вдруг тебе пригодится мой рай,
Сад мой райский. Отдам его даром.
Вдруг тебе не хватало как раз
Юных лет моих, где синеглаз
Был избранник мой. Вдруг не хватало
Вёсен тех, где волшебно светало
И бездонен был света запас.
Ну а вдруг в час тоски ледяной
Ты поплакать захочешь со мной,
Вдруг тебе не хватило участья
В мире, в коем несметны несчастья,
А родимой души - ни одной.

***
И снова день, и снова мой.
Он сам проник ко мне домой
Разнообразными шумами
И бликом на оконной раме,
И беспардонным сквознячком,
И тенью, что легла ничком
Мне под ноги, прервав круженье.
"Я весь в твоём распоряженье, -
Сказал мне день, - я твой, я твой,
И ты жива, и я живой.
Что будем делать? Чем займёмся?
Коль планов нет, давай пройдёмся.
Ведь мы же вроде не спешим.
Пока гуляем, всё решим".

***
Что делать с тутошней текучкой?
Уже и этот сделал ручкой,
Уже и тот почти слинял,
А ведь вчера ещё сиял.
И та, с кем я договорилась
О встрече, глядь и растворилась.
Конца текучке не видать.
Ну что здесь можно созидать?
На что здесь можно положиться?
Здесь страшно даже спать ложиться.
Здесь надо чутко сторожить
Всех тех, с кем дальше хочешь жить,
Следить за ними зорким оком,
Чтоб не исчезли ненароком.

***
Сегодня всё впопад и кстати,
В урочный час и к нужной дате.
Сирень готова расцвести
И всех вокруг с ума свести,
Готово утро улыбаться,
Готовы блики колебаться,
Готов весёлый ветерок,
Гуляя средь земных дорог,
Нас всех смести с земли покатой.
Но мой билет - с открытой датой,
И я отсюда улечу, когда сама я захочу.

***
Я не освоилась пока,
И мне в новинку облака,
И то, как дождь кропит тропинку,
Мне тоже в радость и в новинку,
И то, как травы шелестят,
И как под дождиком блестят,
Как на дорогу луч ложится.
Короче, надо мне обжиться,
Мне надо тихо, не спеша,
Понять, чем всё же хороша,
Чем удивительна планета,
Где лишь рукой подать до лета.

***
Ты на спасенье не рассчитывай,
Ты книжки мудрые почитывай,
Чтоб, взглядом по строкам скользя,
Понять одно - спастись нельзя.
И что ни делай, нет спасения.
Зато есть солнышко весеннее,
Как компенсация за то,
Что не уйдёт живым никто.
И даже мир земной воспевшие -
Они ведь тоже потерпевшие
И тоже могут иск подать
На тутошнюю "благодать".

------------------------------------------------------------

***
Воскресенье, 24 июня в 16-00, Музей Булата Окуджавы в Переделкине/Мичуринце:
Лариса Миллер и Михаил Кукулевич
Проезд: Платформа Мичуринец (с Киевского вокзала),
ул. Довженко, дом 11.
Тел.: (495) 593-52-08, (495) 731-77-27

***
Книга «А между тем. Стихи: избранное 1965-2017 гг.» (см. пост 21 апреля) снова появилась в магазине «Фаланстер» (Москва, Малый Гнездниковский, 12, вход под аркой на 2 этаж, +7-495-749-57-21).

(no subject)
larmiller
Суббота – новые стихи.
Лариса Миллер и Михаил Кукулевич – концерт в музее Булата Окуджавы.

***
Коль в жизни присутствует Божья подсказка,
То это не жизнь, а волшебная сказка.
И как не считать её сказкой такой,
Коль водит Всевышний моею рукой?
Моею рукой поводив по странице,
Стремится исчезнуть, уйти, испариться,
Желая, чтоб всё, что подсказано им,
Помечено именем было моим.

***
Когда признался наш поэт,
Что помнит чудное мгновенье,
Я испытала вдохновенье
И зуд найти мгновенья след.
То слева луч, то справа блик -
Живу азартным следопытом.
Не заморачиваясь бытом,
Ищу повсюду чудный миг.

***
На судьбу свою зла не держу,
Не точу ни ножа и ни зуба.
Мне везёт: я пока нахожу
Всё, что дорого сердцу и любо.
Даже если запас не велик,
Мне на век мой заведомо хватит.
А тем паче, коль трепетный миг
И меня, улетая, прихватит.

***
Сегодня только то уместно,
Что лучезарно и небесно,
И мимоходом, на лету
Всё говорит начистоту.
И может так сказать о мрачном
На языке своём прозрачном,
Что перестанет тьма темнить
И станет кликать и манить,
Прикинувшись пресветлой далью,
Слегка окутанной печалью.

***
А день готов так долго длиться,
Так мягко под ноги стелиться,
Как будто жаль ему расстаться
Со мной, и хочет он остаться.
И чем ему я приглянулась?
Неужто тем, что окунулась
Чуть не с головкой в море света,
Что не типично для поэта,
Который в горестях и муке
Привык, заламывая руки
И света белого не видя,
Твердить о боли и обиде.

***
Никто не обязан со мною носиться,
И к этому надо легко относиться.
А я почему-то не так отношусь -
Не станут носиться, я жизни лишусь.
Коль небо меня освещать перестанет,
Коль под ноги тропка стелиться устанет,
Коль ветер не станет меня обвивать,
И луч у меня перестанет бывать,
И Муза дорожку ко мне позабудет,
Клянусь вам - меня уже завтра не будет.

***
Вот расцвёл и гравилат,
Значит, всё идёт на лад,
И Господь, раскрыв тетрадку,
Нам читает по порядку,
Что за чем должно идти,
Кто пришёл, а кто в пути,
Кто и вовсе на излёте
И поёт на грустной ноте,
Не имея перспектив.
Вот бы грустный сей мотив
Так Всевышнего растрогал,
Чтобы Он не слишком строго
Плану следовать решил,
И певцу бы разрешил
Продолжать земное бденье
До потери вдохновенья.

***
Ну сколько можно быть собой?
Найти б кого-то поюнее,
Чей век немного подлиннее,
Повеселее миг любой.
И, тихо выйдя из себя,
Пожить под тем же самым небом,
Но кем-то, кем доселе не был,
Обличье новое любя.
Хожу, ищу, в кого б войти,
Но всем живётся не ахти.

***
Так плохо на свете с людьми обращаются,
Что люди уходят и не возвращаются.
Зачем возвращаться, коль будет опять
Им так сиротливо, что слёз не унять,
Коль ночи опять будут злыми и тёмными,
Коль снова окажутся дни неподъёмными,
Коль снова сиять и светить будет всем
Один только выход - уйти насовсем.

-----------------------------
24 июня в 16-00, Музей Булата Окуджавы в Переделкине/Мичуринце:
Лариса Миллер и Михаил Кукулевич
Проезд: Платформа Мичуринец (с Киевского вокзала),
ул. Довженко, дом 11.
Тел.: (495) 593-52-08, (495) 731-77-27

(no subject)
larmiller
Суббота – новые стихи.
Мама, папа, Пастернак

***
А можно кое-что добавить
К тому, что сказано уже?
А можно хоть словечко вставить
В рассказ о яви, мираже?
А можно мне на эту нитку
Ещё сюжетик нанизать,
Про эту боль, про эту пытку
Ещё немного рассказать?
Про одиночество и стужу,
И про сердечное тепло?
Иль разговор уже не нужен
И время прений истекло?

***
Войду ли в дом, из дома ль выйду, -
Ты не теряй меня из виду,
Мой добрый ангел, не теряй
Меня из виду, и ныряй
Со мной во тьму и в море света.
Мне б только знать - ты рядом где-то.
Ведь если длится твой пригляд,
То, значит, здесь ещё не ад.
Ведь ангел в ад не залетает,
Он и пути туда не знает.

***
Лучи то вдоль, то поперёк...
На что меня Господь обрёк?
На луч продольный? Поперечный?
На ветер в спину или встречный?
Иль на зелёный коридор?
Да что за романтичный вздор?
Конец пути, а я гадаю,
С какого подобраться краю,
С какого бока подойти -
И вовсе не к концу пути, -
К заре - к прекрасной незнакомке,
Чей так чарующ голос звонкий.

***
До чего мне надоело
Это страждущее тело.
Вечно всё ему не так.
Не житьё, а сущий мрак.
Слева саднит, справа ноет.
Право слово, жить не стоит.
Если б только не душа,
Жизнь не стоила б гроша.
Но душа не унывает,
Рифму с веточки срывает
И, надев на край строки,
Воспаряет вопреки,
Вопреки болящей плоти,
Позабыв о ней в полёте.

***
Проснулась - вижу: всё, как водится:
С землёю небо всё не сходится,
И явь с мечтою не смыкается,
И кто ушёл - не откликается.
Кругом живут простые смертные,
И ждут их горести несметные,
И, если праздник и случается,
То он печальным получается.

***
Живём на свете чуть не плача,
А коли так, то нам тем паче
Нужны весёлые пирушки,
Как детям новые игрушки.
И надо, чтобы пробужденье
Происходило в день рожденья,
И чтобы день, как появился,
Так днём рожденья становился.

***
А я опять не промолчала,
А я опять права качала
И за строкой строку гнала,
И разговор крутой вела
С судьбой, призвав её к ответу
За то, что отвечает: "Нету!"
Тепла попросишь - нет тепла,
И радость тоже истекла,
Веселье тоже испарилось,
Надежда тоже растворилась.
"Да как же так?, - я кипячусь, -
Я только ими и лечусь.
Они важней целебных травок,
А ты всё прячешь под прилавок".
Судьба в ответ: "Ну что ж, ищи.
Коль не найдёшь, то не взыщи.
Коль что-нибудь, помимо горя,
Отыщешь ты, отдам, не споря".
И вот с утра, часов с шести
Стараюсь поиски вести.
Тружусь, спины не разгибаю,
И всё же что-то наскребаю.
Коль завтра снова потружусь,
Ещё немного продержусь.

***
Наградила нас жизнь ослепительным фоном,
И не надо о ней обвинительным тоном,
И не надо её постоянно бранить,
Надо просто стараться ей жизнь сохранить,
Надо просто, условия ей создавая,
Сделать так, чтоб она оставалась живая,
Чтобы шёлк, под которым кто только ни жил,
Нам и впредь ослепительным фоном служил,
Чтобы траченный временем шёлк бирюзовый
Каждый раз на рассвете смотрелся, как новый.

***
- Куда теперь?
- Да всё туда же,
Где ждут потери и пропажи,
Чтоб после всех пропаж, потерь
Опять спросить: "Куда теперь?"
И получить весьма короткий
Ответ: "Туда, где ждут находки",
И от восторга просиять,
И вмиг дар речи потерять.

***
Я вовек не жила без небесного взгляда,
Без присмотра небес, их опеки, пригляда,
И в какой ни была бы я точке земной,
Небеса неотступно следили за мной,
Небеса неотступно за мною следили
И меня своим взглядом всегда находили,
Чтоб и впредь молчаливую вахту нести.
И хоть смертного вряд ли умеют спасти,
Но зато они молча его окружают
И сочувственным взглядом его провожают.

-------------------------------

Огромное спасибо всем, кто откликнулся на посвященный моей маме пост 30 мая:
https://www.facebook.com/permalink.php?story_fbid=1764128783667270&id=100002104958860
А ниже еще одно эссе – о маме, папе и Пастернаке.
Л.М.

«И ВСЕМ, ЧЕМ ДЫШАЛОСЬ»
(в книгах «Золотая симфония» - М.: «Время», 2008; «А у нас во дворе» - М.: «АСТ: CORPUS», 2014):

Когда я думаю о каком-нибудь поэте, то в памяти моей (правда, весьма слабой на стихи) прежде всего возникают не строки, а звучание, не слова, а мелодия, ритм, наиболее характерные для поэта. При мысли о Пастернаке слышу вот что: «та-та-ТА-та-та ТА-та-та та-та-ТА-та-та ТА-та...». Слова вертятся в голове, но, лишь порывшись в сборнике, могу их воспроизвести:

Разговоры вполголоса,
И с поспешностью пылкой
Кверху собраны волосы
Всей копною с затылка...

А иногда звучит совсем другое: «та-ТА-та-та та-та-та-ТА та-ТА-та-та та-ТА та-ТА-та...». Что это? Беру в руки книгу и, полистав, читаю:

В московские особняки
Врывается весна нахрапом,
Выпархивает моль за шкапо И ползает по летним шляпам,
И прячут шубы в сундуки...

Пастернаковская музыка богата и разнообразна, но она всегда пастернаковская, и, слыша ее, чувствую, пользуясь словами другого поэта, «сердцебиение при звуке». И вовсе не потому, что Пастернак для меня самый-самый. У меня не было с его поэзией того романа, какой был в 71-ом с Заболоцким или позже с Г. Ивановым. Напротив, я никогда не могла читать его подряд, быстро уставая от бешеного напора и густой образности. И, тем не менее, он – часть меня.

Кто-то сказал, что невозможно по-настоящему понять поэта, не пожив в его родных краях, не подышав тем воздухом, каким дышал он. Возможно, это преувеличение, но доля истины здесь есть. Пастернаковская поэзия, его московское аканье, его многочисленные гласные, похожие на распахнутые окна, в которые «врывается весна нахрапом» или бесшумно влетает тополиный пух – это мое московское и подмосковное детство, моя ранняя юность с ее романтикой, захлебом и мгновенными перепадами настроения.

Гром отрывистый слышится,
Отдающийся резко,
И от ветра колышется
На окне занавеска.
Наступает безмолвие,
Но по-прежнему парит,
И по-прежнему молнии
В небе шарят и шарят...

Летом 54-го года мы снимали дачу в Переделкине неподалеку от писательского городка, и почти каждый день я приходила на тихую улицу Павленко, чтобы там, не опасаясь машин, учиться кататься на велосипеде. Я доезжала до трансформаторной будки, неуверенно разворачивалась и ехала обратно мимо дачи Пастернака до конца аллеи. И так – много часов подряд. Что я знала тогда о поэте, чью улицу изучила до мельчайших подробностей? Да ничего существенного. Только то, что он известный, что в нашем книжном шкафу стоят его сборники, что катаюсь мимо его дачи. Причем с каждым разом все ловчей, быстрей, уверенней. И в конце концов я, как птенец из гнезда, вылетела с тихой и безопасной улицы Павленко на простор, чтоб, пытаясь опередить поезд, с ветерком промчаться по откосу на станцию и встретить маму.

В том же 54-ом, когда мы с мамой прогуливались под летним дождичком, нашу тропу пересек человек в плаще и резиновых сапогах. Мама быстро сжала мне руку, как она всегда делала, когда хотела незаметно привлечь к чему-то или кому-то мое внимание. «Корней Иванович», – крикнул человек в плаще, подойдя к забору дачи Чуковского. «Пастернак», – шепнула мама, когда мы отошли на несколько шагов. Вот, собственно, и все мои ранние впечатления, связанные с Пастернаком. Мало? Мало. Но и бесконечно много, если учесть восприимчивый полудетский возраст. Эти «мимолетности» очнулись во мне позже, когда я, сняв с нашей полки сборник, наконец-то прочла:

Я кончился, а ты жива.
И ветер, жалуясь и плача,
Раскачивает лес и дачу.
Не каждую сосну отдельно,
А полностью все дерева
Со всею далью беспредельной...

Но, как выяснилось много лет спустя, в конце 70-ых, с поэзией Пастернака меня связывало нечто гораздо большее, чем полудетские впечатления. Оказывается, «сердцебиение при звуке» – это у меня от отца, которого я не знала: уйдя добровольцем на фронт, он погиб в 42-ом. Трагические обстоятельства его гибели, как и многое другое, стали мне известны по чистой случайности: я встретила человека, который учился с отцом в лит.институте и работал с ним в армейской газете. «В день моего рождения, – вспоминал он, – Миша подарил мне книгу стихов Пастернака в серо-голубом супере. Я не хотел брать, потому что это была единственная книга, которую Миша взял на фронт. "Бери", – настаивал он, – "Из этой книги я всё помню наизусть, а ты нет."». О любви отца к поэзии и, в особенности, к Пастернаку рассказывали мне все, с кем я о нем говорила. «Он открыл мне Маяковского, Пастернака, вообще – поэзию в ее лучших, величайших проявлениях», – писал мне его бывший сокурсник. «Миша был влюблен в литературу, а в поэзию особенно бескорыстно, фанатично. Любимые стихи готов был читать часами наизусть... А Пастернаку готов был поклоняться, о Пастернаке готов был говорить бесконечно», – вспоминал другой его приятель.

Не потому ли у меня и не случился роман с Пастернаком, что отец «переболел» им еще до моего рождения, оставив мне лишь память об этой «высокой болезни»? Не потому ли я не помню стихов наизусть, что их слишком хорошо помнил отец? Настолько хорошо, что это мешало ему писать собственные, которые он никогда никому не показывал, а впоследствии уничтожил? Не завещал ли он мне, памятуя о своем горьком опыте, это странное свойство – забывая слова, помнить звук?

Поэзия Пастернака – это молодость моих родителей, безумная любовь отца к маме, любовь, толкнувшая его на гибельный шаг: ради встречи с мамой он, воспользовавшись тем, что газета, в которой он работал, перестала выходить (в типографию попала бомба), приехал на несколько дней в Москву. Эта самовольная отлучка могла остаться незамеченной, но в силу ряда обстоятельств не осталась. Отца отдали под трибунал, судили, приговорили к расстрелу, а спустя девяносто дней, заменили приговор десятью годами с пребыванием на передовой, где отец и погиб 26-го ноября 42-го года.

«Ты – благо гибельного шага», – написал Пастернак в 49-ом, но я читаю эту строку так, будто она – об отце, о любви, стоившей ему жизни.

Ты с ногами сидишь на тахте,
Под себя их поджав по-турецки.
Всё равно, на свету, в темноте,
Ты всегда рассуждаешь по-детски...

А это – о маме. О моей лукавой, взбалмошной, веселой, несчастной маме, которая любила, забравшись с ногами на диван, помечтать вслух, пофантазировать. Ну хотя бы о том, как в один прекрасный день ей, отлученной в эпоху космополитизма от журналистской работы, вдруг каким-то чудом снова удастся оказаться в своей стихии. И если во время этих грёз раздавался телефонный звонок, мама, сняв трубку, произносила коротко и по-деловому: «Редакция!». Конечно же, это была игра, театр для себя, без которого она не могла жить.

30 мая – день маминого рождения, праздник, который всегда отмечался пышно. Хотя бы потому что комната была заставлена пышными букетами сирени. 30 мая – это гости, звонки, поздравления, музыка, застолье. Так было каждую весну. Так было и в 60-ом. Но на следующий день на столе, с которого еще не успели снять праздничную скатерть, появилась газета, извещавшая о смерти члена литфонда Пастернака Б. Л.. Все смешалось для меня: день рождения, день смерти, ощущение праздника, чувство утраты, поздравительные звонки и звонки, несущие скорбную весть. И все это на фоне сирени – густой, белой, темной, душистой.

И та же смесь огня и жути
На воле и в жилом уюте,
И всюду воздух сам не свой...
Для этого весною ранней
Со мною сходятся друзья,
И наши вечера – прощанья,
Пирушки наши – завещанья,
Чтоб тайная струя страданья
Согрела холод бытия.

Отец, его любовь и гибель, мамины фантазии, ее праздники, ее сирень... При чем здесь Пастернак? Да при всем. Потому-то и возникает у меня особое щемящее ностальгическое чувство, когда я попадаю в его ауру, в его звуковое поле. Именно звуковое, так как звук – первичен. На этом настаивают сами поэты:

Останься пеной, Афродита,
И, слово, в музыку вернись...
О. Мандельштам


Эта тайна та-ТА та-та-ТА-та та-ТА,
А точнее сказать я не вправе...
В. Набоков


Так начинают. Года в два
От мамки рвутся в тьму мелодий,
Щебечут, свищут, – а слова
Являются о третьем годе...
Так начинают жить стихом.

«Тьма мелодий», глубины памяти, колодец времени – все это поток жизни, неиссякаемой и вечной, как стихи.

?

Log in

No account? Create an account