?

Log in

No account? Create an account

larmiller


Лариса Миллер "Стихи гуськом. Проза: о том, о сём"


(no subject)
larmiller
Суббота – новые стихи.
О выставке Кети Мелкадзе.
16 декабря – в Музее Пастернака

***
Коль радостей нет, то душа побирается.
Без радости жить она не собирается.
Она не стесняется, просит подать:
Подайте, мол, нищенке на благодать.
Ведь коль не поётся душе, не летается,
Такая душа и душой не считается.

***
Мне нравится серенький день воробьиный,
Украшенный разве что голой рябиной
И каплей дождя, что на ветке висит.
Мне нравится то, что с утра моросит,
Что день не боится быть серым, унылым,
Таким, будто радость ему не по силам,
Что длится и длится с грехом пополам,
Совсем не пытаясь понравиться нам.

***
Продолжаю наводнять
Мир нетленными стихами.
Просыпаюсь с петухами
И творю, и не унять.
Выдаю я на-гора
Невесомый стих летящий.
Шепчет в ухо некто бдящий:
Мол, пора, мой друг, пора,
За окном почти бело.
И, не сняв ночной сорочки,
Я спешу приладить к строчке
Ей присущее крыло.

***
Ну что за жизнь? То в жар, то в холод.
Сегодня стар, вчера был молод.
Вчера - проснулась и лечу,
Сегодня хворости лечу,
И медсестра мне тычет в вены
Иглой. Прекрасны перемены,
Но не такие, но не те,
Что к финишной ведут черте,
А те, что сказочно туманны
И неожиданнее манны,
Иль негасимого куста
В ночи, которая густа.

***
Я лишь делаю вид, что я жить не боюсь,
Что легко каждодневным делам предаюсь,
Что я с ними справляюсь легко, а на деле
Я в тревоге и в страхе, в тоске, на пределе.
И, владея каким-то подобьем крыла,
Под своё бы крыло всех любимых брала,
Я бы крылья над ними свои распластала
И от этой заботы вовек не устала.
Но в чреватой напастями жизни земной
Крыльев нет у меня, крыльев нет надо мной.
А летящая в высях крылатая птица
Неспособна сама защитить, защититься.

***
Как жизнь временами умеет поддакивать,
Как воздух умеет порой обволакивать,
Как весело ветка умеет кивать,
Как дивно в таком окруженьи дневать,
В среде, где единство царит и согласие.
И мнится мне, Боже, что я - твоя пассия,
Поскольку мы сходимся нынче во всём,
И общую вахту с тобою несём,
И не упускаем ни шанса, ни случая
Упрочить царящее нынче созвучие.

***
Но я же не могу оставить без опеки
Всё прошлое своё, ушедшее навеки,
Все прошлые года, все канувшие дни.
Коль брошу их, то с кем останутся они?
Останутся они одни на белом свете
Ни с кем, ни для кого, как брошенные дети,
Которых извлекли из глубины души
Моей, где им жилось и в холе, и в тиши.
Известны только мне их бзики и привычки,
Ребячьи хвори их, младенческие клички.
И если, уходя, их уведу с собой,
То больше им не быть ни прошлым, ни судьбой.
Уж лучше поживу хотя бы ради этих
Оттрепетавших дней, которым скучно в нетях,
Которые со мной так любят забредать
В день новый, чтобы жизнь другую повидать.

***
Какой я нам желаю доли?
Желаю жития без боли,
Желаю вместо бед и мук
Благих вестей из первых рук.
А можно ведь за весть благую
Принять и веточку нагую,
Нагую веточку ольхи,
Ей посвятив свои стихи.
Способно всё сойти за счастье -
И дождь, и ветер, и ненастье,
Любой невзрачный антураж,
Лишь был бы, Господи, кураж.
Лишь не пропало бы хотенье
Дожить до майского цветенья.
А если неохота ждать,
То есть и ближе благодать.
К примеру, ты не представляешь,
Какую радость доставляешь
Ты мне, когда ты - верь не верь, -
Открыв ключом родную дверь,
Домой приходишь. Есть хоть где-то
Хоть что-то радостней, чем это?

***
До чего будет жаль, если наш разговор оборвётся,
Разговор с небесами, с дорогой, которая вьётся,
С кем-то ближним и дальним, и с птицей, что в небе парит,
И с дождём затяжным, что со мной по душам говорит.
До чего будет жаль, если я не узнаю, чем дышит
Мир окрестный, который вопросов моих не услышит.
А ведь он же продолжит неведомым чем-то дышать.
Боже, я безутешна. Не надо меня утешать.
Утешает лишь то, что в одной пребываем мы связке.
Значит, как бы ни разнились наши и сроки, и сказки,
Всё равно всё сведётся к отчаянной ноте одной.
А пока не свелось, не покинь меня милый, родной.

***
Внуку Данечке.

Радость бегает по дому,
Мне за нею не угнаться.
Я слежу за ней сквозь дрёму.
Мне бы с силами собраться
И заняться б дивным делом,
Мчась за радостью вдогонку,
Чтоб пожить на свете белом,
Так, как свойственно ребёнку,
Чтоб глаза за всем следили
С небывалым интересом,
Чтоб смешинки победили
Плач с огромным перевесом,
Чтоб квартира типовая
Выполняла роль теплицы,
Где растут, не убывая,
Все на свете небылицы.

***
О как мы основательно устроились!
Мы, видимо, здесь долго жить настроились
И свой очаг заботливо лелеяли,
Весёлыми обоями оклеили.
И, сотворив жильё своё уютное,
Вдруг поняли, что дело-то минутное -
Житьё земное, дело мимолётное,
И мы всего лишь существо залётное,
Лишь существо, случайно залетевшее,
Земную суть лишь краешком задевшее.

-----------------------------
***
Друзья, оказывается бывает не только колючая проволока, ограждающая ту или иную зону несвободы. Бывает проволока, из которой с помощью кусачек и ножниц можно сотворить мир, который не хочется покидать. Этот мир населяют близкие души: люди, животные, предметы (например, швейная машинка). Ведь у предметов тоже бывает душа. И всё это население сотворено из проволочной сетки. Кем? Грузинской художницей из Тбилиси Кети Мелкадзе. Название выставки «Гамарджоба». Так здороваются в Грузии. В моем детстве, когда мы с мамой ездили на море, я часто слышала это приветствие. Оказывается, оно означает «Победы тебе!». Но я боюсь слова «победа», которое обычно предполагает борьбу, войну, сражение, потасовку, которых и так слишком много в этом мире. Лучше просто «здравствуйте!».
Идите в гости к Кети Мелкадзе. Вас там ждут. Находится её планета в Старой Москве (Старопименовский пер., дом 14) в галерее «ARTSTORY» - http://museum.ru/N71489 . Можно только позавидовать человеку, который умеет сотворить мир, похожий на праздник. Посвящаю Кети Мелкадзе и ее праздничному миру это своё стихотворение:

Никто ведь не должен тебе ничего.
Ты праздника хочешь? Придумай его.
По песне тоскуешь? Так песню сложи
И всех окружающих приворожи.
По свету скучаешь? Чтоб радовал свет,
Ты сам излучай его. Выхода нет.

***
«О поэтах и поэзии». Вечер Ларисы Миллер
в Доме-музее Б.Л. Пастернака
16 декабря 2018 г. в 16:00
Переделкино, ул. Павленко, 3
+7 499 934-51-75
https://goslitmuz.ru/poster/7959/

(no subject)
larmiller
Суббота – новые стихи.
16 декабря – в Музее Пастернака

***
Дни светоносны иль понуры,
Но я всегда пишу с натуры.
Сегодня это лист сухой,
Что так недавно был ольхой.
За ним последует, наверно,
Сам день, что выглядит так скверно, -
День блёклый, серый и сырой.
Он переменчив - мой герой.
Но кем бы ни был мой натурщик,
Скажу одно - он не халтурщик.
Готов он верно мне служить,
А это значит - просто жить:
Любить, мечтать, грустя, лить слёзы -
И всё это - без всякой позы
И, оставаясь в миг любой,
Всегда, везде самим собой.

***
Чем размышлять о бытии,
Не лучше ль тему поконкретней
Найти? К примеру, отдых летний
И радости твои, мои?
Не лучше ль вовсе избегать
Огромных слов "дорога, вечность"
И, заменив их на сердечность,
Всем ближним выжить помогать?
Живя одним лишь только днём,
Одним единственным, вот этим,
Помочь и старикам, и детям
Удобно разместиться в нём,
И проследить, чтоб был уют
И чтоб ни грохота, ни гула,
И чтобы по ночам не дуло
Из пропастей, где холод лют.

***
Зачем меня из темноты
Из добытийной умыкнули,
На свет какой-то намекнули,
На синь особой густоты,
Велели воздухом дышать,
Постлали тропку мне под ноги
И бросили на полдороге:
Мол, не хотим тебе мешать.

***
Тоска... Но есть ведь словари,
Миры, где слова нет такого,
Где смех с зари и до зари,
Поспят и радуются снова,
Поспят и снова шебаршат,
Поспят и снова куролесят,
Коль осень - листьями шуршат,
Коль март - снежок раскисший месят.
И всё это легко, легко,
Без разговоров об упадке,
О том, что время истекло,
И только боль в сухом остатке,
И голь, и посох, и сума,
И уйма непереводимых
Терзаний, для которых тьма
Словечек в словарях родимых.

***
Я буду жить, пока не надоест,
Жить буду так, чтоб мне не надоело,
Так, чтоб душа, едва проснувшись, пела
О потаённых свойствах здешних мест:
О том, что свет бывает тьмой тесним,
А тьма теснима светом. Ну короче,
Чтоб пелось ей о том, что днём и ночью,
Зимой и летом мир необъясним.

***
Стремится жизнь меня испытывать,
Ну а точней, меня воспитывать,
И, эту роль свою любя,
Она в восторге от себя.
И мне внушает убедительно,
Что житься может упоительно,
Коль радоваться мелочам.
Ну хоть тому, что по ночам
Могу я спать, купив снотворное
Ну совершенно чудотворное.

***
Ищи меня там - меж слезой и улыбкой,
Где лист золотой в воздух падает рыбкой,
Между голых стволов и озябших ветвей...
Не видишь меня? Я немного левей -
Меж днём осиянным и днём непогожим,
Ненастным и всё же на счастье похожим.

***
Легенда вечно врёт.
Не врёт, так привирает,
Но тот, кто ей внимает,
От скуки не умрёт.
Там краски бьют в глаза.
Они аляповатей,
Чем небо на закате.
Ну а слеза, слеза
Крупна и солона,
И по щеке героя
Стекает. Лесбос, Троя,
Эгейская волна,
А может, Мулен Руж,
А может, Лорелея.
О мир, свой миф лелея,
Люби его, не рушь.
Трави туфту и впредь
Цветисто, легендарно,
И будем благодарно
Мы в рот тебе смотреть.

***
Ровесники мои
Сегодня на излёте,
И потому пою
На очень грустной ноте.
Ведь с ними говорить
О жизни необъятной,
О счастье и любви, -
Как луч ловить закатный.
Хоть и сама я - тень,
Я всё ж воображаю:
Они - закатный день,
А я их провожаю.

-----------------------------
«О поэтах и поэзии». Вечер Ларисы Миллер
в Доме-музее Б.Л. Пастернака
16 декабря 2018 г. в 16:00
Переделкино, ул. Павленко, 3
+7 499 934-51-75
https://goslitmuz.ru/poster/7959/

(no subject)
larmiller
Сегодня, 26 ноября, умер Бернардо Бертолуччи.
Посвящаю этот пост его памяти
(перевод на итальянский Андреа Лена Корриторе)
Л.М.

В плену у "Плененных"
Пленённые. Режиссер Бернардо Бертолуччи. - 1998

Посвящаю Марине Кудимовой,
подарившей мне этот праздник

Жан Кокто писал: “Мы ютим в себе ангела и его же сами беспрестанно шокируем. А надо бы стать хранителями этого ангела”. Современное искусство, в частности кинематограф, находит особый кайф в том, чтобы, шокируя ангела, апеллировать к ютящемуся в человеке бесу. “Пленённые” ("Besidged") Бернардо Бертолуччи - из тех редких фильмов, который, игнорируя беса, обращается прямо к ангелу. Отсюда - гармония, возникающая в фильме вопреки всему.

Вопреки сложным обстоятельствам и плохо поддающимся контролю чувствам, в плену которых находятся герои. Главный герой – английский музыкант по фамилии Кински, живущий в Риме, в доме, завещанном ему умершей богатой тёткой, страстно влюблён в молодую африканку, которая снимает у него комнату и убирает дом в качестве платы за жильё. Бежав с родины, где в результате переворота к власти пришла очередная банда, учинившая расправу над неугодными, и бросившая в тюрьму её мужа – школьного учителя, Шандурай (так зовут африканку) поселяется в доме музыканта и учится на врача. Объяснившись ей в любви, Кински узнаёт, что она замужем и что муж арестован. Потрясённый её горем, её слезами, он решает сделать всё, чтобы спасти молодого африканца, и ему это удаётся. Африканец приезжает в Рим в тот момент, когда Шандурай находится в объятьях музыканта, которого она неожиданно для себя полюбила и чувство к которому оказалось сильней её.

Итак, побывавший в плену африканец – на свободе, находившиеся на воле Шандурай и Кински – в плену. В плену своей страсти и своего долга. Чёрный палец африканца жмёт и жмёт на дверной звонок, который, пронзая предрассветную тишину дома, кажется оглушительным и звучит как смертный приговор для влюблённых.

Мелодрама? Наверное. Но кто сказал, что мелодрама – это плохо? Плоха плохая мелодрама, а этот фильм хочется смотреть снова и снова. И опять у меня на языке вертится слово “гармония”. Откуда здесь гармония? Главный герой живёт в огромном пустом доме, редко его покидая. Он в этих стенах, как в добровольном плену. Он всегда за роялем. Его среда обитания – музыка. Прежде, чем нам показывают его лицо, мы видим руки. Вернее, руку, кисть. Тонкая, с растопыренными пальцами, она по-началу кажется пугающе большой и неловкой. Ей, как и её владельцу, неуютно в отрыве от клавиатуры. Только соприкасаясь с клавишами пальцы обретают гибкость и пластичность. Когда Кински не за роялем, он кажется странным и даже смешным. У него чудные жесты и причудливо интонированная речь, которая то излишне церемонна, то слегка затруднена. Его губы приходят в движение раньше, чем рождается звук. Ему куда проще разговаривать, не прибегая к словам, с помощью одной только музыки. Но та, к которой обращена его речь, к ней невосприимчива, не откликается на неё. Она из другого мира и привыкла к другим звукам и ритмам. “Другому как понять тебя?” Тем более, если другой – почти инопланетянин. Звучит Моцарт, Бах, Скрябин, Григ, но Шандурай безучастна. Она легко покидает комнату, где играет Кински, и принимается за уборку спальни. Хочется слушать Фантазию Моцарта, а приходится, досадуя на героиню, следовать за ней туда, куда едва долетают звуки рояля. Её лицо не выражает ничего кроме усталости и раздражения. “Я не понимаю тебя. Не понимаю твоей музыки”, - кричит она в сердцах.

Нет гармонии. Есть одни диссонансы: чуждость миров, несовместимость культур, разность восприятия. Пропасть, которую невозможно преодолеть. Но гармония не даётся, как благодать. Её надо добыть из хаоса, извлечь из диссонансов. И мы становимся свидетелями того, как это происходит. На наших глазах наводится хрупкий мостик через пропасть. Полюбив африканскую женщину, Кински пишет музыку, вобравшую в себя созвучия и ритмы миров, которые ещё недавно казались неслиянными, музыку, на которую его любимая откликается каждым мускулом лица, каждой клеточкой тела. Возможно, его опус и не шедевр, но он родился из самых глубин души, поглощённой любовью. И Шандурай, которая, кажется, только этого и ждала, благодарна и счастлива, как ребёнок. Наконец-то происходит диалог, разговор, объяснение с помощью самого интимного из искусств - музыки.

Эта гармония, возникшая на наших глазах и даже, как будто бы, не без нашего участия (разве мы не мечтали о ней?) превращает фильм в личное событие. Даже если она недолговечна и любовь этих двух таких непохожих людей обречена, разговор ангелов, ютящихся внутри каждого, состоялся. И он неотменяем.
“Тот, кто пытается сохранить свою жизнь, теряет её, а кто теряет, будет жить вечно”, - говорит чёрный пастор на проповеди, которую слушает музыкант. Решив вызволить из неволи мужа своей любимой, Кински тем самым от неё отказался. Ради своей любви он разорил завещанный ему Дом - этот символ укоренённости, нерушимости и прочности бытия. Чтобы выкупить африканца, он распродал всё, что получил по наследству: картины, гардины, ковры, скульптуры. На глазах Дом утратил величие, достоинство, красоту. Из него даже вынули душу – вывезли рояль. Вон он, чёрный и блестящий, плывёт на канатах над головами прохожих и над головой виновницы всего этого разора. Дом пуст... и полон. Полон как никогда. Все образовавшиеся пустоты и прорехи затопила любовь такой силы, которой эти стены, возможно, никогда прежде не знали. Дом лишился рояля, но музыка, та музыка, что возникла из соединения несоединимого, зазвучала ещё пронзительней и глубже. Отказавшись от своей любви, герой получил её. Отказавшись от рояля, - сохранил музыку внутри себя, обрёл гармонию на руинах.

Впрочем, фильм лишён патетики. Туше мастера воздушно. Ему достаточно лёгкого касания, чтоб передать драматизм происходящего. В африканских кадрах нет диалога. Есть пыльные дороги, вооружённые отряды, расклеенные повсюду портреты очередного узурпатора, насторожённо молчащие толпы доведённых до отчаяния людей, больные, истощённые дети и всё это – на фоне непрерывно звучащей песни, в которой можно различить лишь одно многократно повторяемое слово “Африка”. Поёт, а вернее, выкрикивает эту песню иссохший мумиеобразный человек, эдакий плакальщик, медленно бредущий под палящим африканским солнцем. Его песня-крик, песня-плач возникает в фильме не раз, иногда всего лишь на долю секунды, но эта секунда делает ненужными любые слова и любые другие картинки.

Фильм, как стихи. Одни мимолётные кадры повторяются, как рефрен, другие рифмуются. Перелитое через край пенящееся шампанское, которое Шандурай пьёт в дискотеке, рифмуется с мыльной пеной, которую она гонит по мозаичному полу во время уборки. Её горящая свеча подмигивает свече, зажжённой музыкантом и отражённой в крышке его рояля. Красный цветок в комнате Шандурай рифмуется с её красной кофтой, с мимолётно возникшим в кадре красным зонтом, с красной рубашкой Кински и красной драпировкой, на фоне которой он играет на своём домашнем концерте.

У мастера лёгкая рука и летучий почерк. Он пишет стремительно и без нажима, виртуозно балансируя на грани фола и легко переходя от драматичного к смешному, от лирики к юмору.

Всё в этом фильме многозначно, противоречиво и не укладывается в схему. Стоит сделать какое-то умозаключение, как следующий же кадр его опровергает. Главный герой не от мира сего? Но, он, проявив фантастическую целеустремлённость, добился невозможного – спас от верной гибели мужа Шандурай. Казавшийся смешным и нелепым, он шутя жонглирует фруктами и ловко подбрасывает ногой мяч. Проявляя чудеса самоотверженности и теряя всё, он, как и раньше, поглощён музыкой. Чем бы ни занимался Кински – фотографированием картин, которые готовится продать, переговорами с покупателем рояля, беседой с чёрным пастором о судьбе африканца – он живёт в музыке, а она в нём: он её напевает, наигрывает, выстукивает пальцами по стене.

Героиня хороша собой? Но она почти уродлива, когда на вопрос Кински за что арестован муж, разражается страшными, беззвучными рыданьями. Она грациозна и легка? Но голос её временами звучит излишне резко и отнюдь не ласкает слух. Она диковата и простодушна: протирает дорогие антикварные фигурки, предварительно на них поплевав? Но она блестяще сдаёт экзамен по медицине. Эмоциональна (реальность то и дело перетекает в сны) и сверх реактивна (сильные переживания сопровождаются у неё рвотой)? Но достаточно короткой сценки в африканском госпитале для детей-инвалидов, где она работает не то врачом, не то медсестрой, чтоб увидеть сколько в ней доброты, терпения и желания помочь. Боясь притязаний влюблённого англичанина, она ведёт себя, как зверёк в минуту опасности. Но, Боже, что творится с её лицом, когда она узнаёт, что муж жив и скоро будет освобожден, когда осознаёт, что спас его Кински, когда понимает, что любит этого человека и не знает, как жить дальше: счастье, боль, ужас, отчаяние, смех, слёзы…

Режиссёр не старается нам потрафить, но и не стремится шокировать. Он вообще ничего не делает понарошку. В фильме нет авторского волюнтаризма - есть ясная и безупречная логика жизни, естественность и мотивированность каждого движения души и каждого поступка.

Красный браслет на смуглой руке героини, живая стена цветов на балконе, колеблемые ветром волосы захмелевшего музыканта, нетвёрдой походкой возвращающегося в свой разорённый дом, пустые улицы предрассветного Рима, мчащаяся по ним белая машина с чёрным пассажиром – что со всем этим делать? Восхищаться, любя. Ударение на втором слове. Восхищаться бывает легче, чем любить. А когда удаётся и то, и другое, это чудо.

2000

***

Larisa Miller

Prigionieri dell’Assedio
L’assedio. Regia di Bernardo Bertolucci, 1998
http://www.larisamiller.ru/v_plenu.html

Dedicato a Marina Kudimova,
che mi ha regalato questa festa

Jean Cocteau scriveva: “Ospitiamo dentro di noi un angelo e lo traumatizziamo di continuo. E invece bisognerebbe proteggerlo, quest’angelo”. L’arte contemporanea, e in particolare il cinema, trae un particolare godimento nel traumatizzare l’angelo, rivolgendosi contemporaneamente al demone che risiede nell’individuo. L’assedio (Besieged) di Bernardo Bertolucci è uno di quei rari film che ignorano il demone e parlano direttamente all’angelo. Da qui deriva l’armonia che si manifesta nel film nonostante tutto. Nonostante la complessità degli eventi e i sentimenti difficilmente controllabili, di cui cadono preda i protagonisti. Il personaggio principale è un musicista inglese di nome Kinsky che vive a Roma, in una casa lasciatagli in eredità da una ricca zia deceduta. Kinsky è appassionatamente innamorato di una giovane africana che ha preso in affitto una stanza da lui e si occupa delle faccende domestiche in cambio della pigione. Shandurai (così si chiama la ragazza africana) è fuggita dal suo paese, dove in seguito a un colpo di stato si è insediata al potere l’ennesima banda di malfattori, la quale si è sbarazzata sommariamente degli indesiderati e ha messo in prigione suo marito, che fa il maestro di scuola. La ragazza si stabilisce a casa del musicista e studia per diventare medico. Kinsky le dichiara il suo amore e scopre che lei è sposata e suo marito si trova in carcere. Scosso dal dolore e dalle lacrime della donna, decide di tentare ogni strada per salvare il giovane africano, e ha successo. Il ragazzo arriva a Roma proprio mentre Shandurai si trova fra le braccia del musicista, di cui senza volerlo si è innamorata e il sentimento l’ha sopraffatta.

In questo modo, il ragazzo africano che prima era in prigione ora è libero, mentre Shandurai e Kinsky che prima erano liberi ora sono prigionieri. Prigionieri della propria passione e del senso del dovere. Il dito nero del ragazzo africano continua a schiacciare il pulsante del campanello che rompe il silenzio della casa alle prime luci dell’alba, è assordante e risuona come una condanna a morte per gli innamorati.

Un melodramma? Probabile. Ma chi ha detto che un melodramma sia una brutta cosa? Brutto è un brutto melodramma, questo film invece si ha voglia di guardarlo parecchie volte. E di nuovo mi torna in mente la parola “armonia”. Ma da dove proviene questa armonia? Il protagonista vive in una casa enorme e vuota, e non ne esce mai. Fra queste pareti è come un recluso volontario. È sempre seduto al pianoforte. Il suo ambiente naturale è la musica. Prima che ci venga mostrato il suo volto, ne vediamo le mani. Più esattamente, la mano. Sottile, con le dita aperte, all’inizio sembra spaventosamente grande e impacciata. Essa, come il suo proprietario si trova a disagio quando è lontana dalla tastiera. Solo a contatto con i tasti le dita acquistano flessuosità e plasticità. Quando Kinsky non è al pianoforte, appare strano e persino ridicolo. I suoi gesti sono strampalati e il suo modo di esprimersi con una stravagante intonazione risulta a tratti eccessivamente cerimonioso, a tratti un po’ stentato. Le sue labbra si muovono prima di emettere i suoni. Per lui è molto più facile parlare senza ricorrere alle parole, solo attraverso la musica. Ma colei a cui egli si rivolge è indifferente ad essa, non reagisce in alcun modo. Proviene da un altro mondo ed è abituata ad altri suoni e ad altri ritmi. “Come fa un’altra persona a capirti?”. Tanto più se l’altra persona è quasi un extraterrestre. Risuonano Mozart, Bach, Skrjabin, Grieg, ma Shandurai rimane impassibile. Lascia la stanza dove suona Kinsky e si mette a rassettare la camera da letto. Si avrebbe voglia di ascoltare la Fantasia di Mozart, e invece tocca seguire la protagonista, prendendosela con lei, in un luogo dove i suoni del pianoforte giungono a stento. Il suo volto non esprime nulla, a parte stanchezza e irritazione. “Non ti capisco, non capisco la tua musica”, – grida infuriata.

Non c’è armonia. Solo dissonanze: mondi estranei, culture incompatibili, percezioni diverse. Un baratro impossibile da colmare. Ma l’armonia non viene concessa come una grazia. Bisogna strapparla al caos, estrarla dalle dissonanze. E noi diventiamo testimoni di come questo accade. Davanti ai nostri occhi si stende un fragile ponticello attraverso il baratro. Innamoratosi della donna africana, Kinsky scrive una musica che accoglie in sé le consonanze e i ritmi di mondi che ancora poco prima sembravano inconciliabili, una musica alla quale la donna che ama reagisce con ogni singolo muscolo del viso, con ogni singola cellula del corpo. Forse questa musica non è un capolavoro, ma è sorta dai recessi più profondi di un’anima colma d’amore. E Shandurai, che sembra non aspetti altro, è grata e felice come una bambina. Finalmente si è stabilito un dialogo, una conversazione, è avvenuta una spiegazione attraverso la musica, la più intima delle arti. Questa armonia, che si è originata davanti ai nostri occhi e anche quasi con il nostro contributo (non l’avevamo forse vagheggiata?), trasforma il film in un avvenimento privato. Anche se l’amore fra queste due persone tanto diverse non è destinato a durare, la conversazione fra gli angeli che risiedono in ciascuno di loro è comunque avvenuta. E non si può cancellare.

“Colui che cerca di proteggere la sua vita, la perderà, mentre chi la perde, vivrà per sempre”, dice il pastore nero durante la predica che ascolta il musicista. Poiché ha deciso di liberare dalla prigionia il marito della donna che ama, Kinsky rinuncia a lei. Per amore di lei spoglia la Casa che ha ereditato, questo simbolo di radicamento, solidità, stabilità dell’esistenza. Per riscattare il ragazzo africano vende tutto quel che ha ricevuto in eredità: quadri, tendaggi, tappeti, sculture. Davanti a noi la Casa ha perso grandezza, valore, bellezza. Le hanno tolto anche l’anima, portando via il pianoforte. Eccolo, nero e lucido, sospeso sui cavi sopra le teste dei passanti e sulla testa della responsabile di tutta questa rovina. La Casa è vuota... e piena. Piena come non mai. Tutti i vuoti, i buchi che si sono venuti a creare sono stati colmati di un amore così forte, come probabilmente queste pareti non ne avevano mai conosciuto prima. La Casa è stata privata del pianoforte, ma la musica, quella musica sorta dall’unione di ciò che è inconciliabile, è risuonata in maniera ancora più forte e profonda. Rinunciando al proprio amore, il protagonista lo ha ottenuto. Rinunciando al pianoforte, ha conservato la musica dentro di sé, ha conquistato l’armonia sulle rovine.

D’altro canto il film è privo di patetismo. Il maestro ha un tratto aereo. Gli basta un lieve tocco per trasmettere la drammaticità di ciò che sta avvenendo. Nelle scene africane non ci sono dialoghi. Si vedono strade polverose, squadroni armati, ritratti sparsi dappertutto dell’usurpatore di turno, folle di gente ridotta alla disperazione in un silenzio pieno d’ansia, bambini malati, macilenti, e tutto questo sullo sfondo di una canzone che risuona di continuo, in cui si distingue una parola sola ripetuta molte volte: “Africa”. Canta, o meglio urla questa canzone un uomo simile a una mummia rinsecchita, una sorta di piangitore che si trascina lentamente sotto l’infuocato sole africano. La sua canzone-urlo, canzone-pianto si sente nel film diverse volte, talvolta per un istante, ma questo istante rende inutili tutte le parole e qualsiasi altra immagine.

Il film è come una poesia. Certe inquadrature fugaci si ripetono come un refrain, altre rimano fra di loro. Lo champagne spumeggiante che trabocca dal bicchiere e che Shandurai beve in discoteca rima con la schiuma dell’acqua saponata che lei stessa spazza sul pavimento di mosaico mentre fa le pulizie. La sua candela accesa strizza l’occhio alla candela accesa dal musicista che si riflette sul coperchio del suo pianoforte a coda. Il fiore rosso nella camera di Shandurai è in rima con il suo maglioncino rosso, con l’ombrello rosso che balena in un’inquadratura, con la camicia rossa di Kinsky e con il drappeggio rosso sullo sfondo del quale egli esegue il suo concerto domestico.

Il maestro ha una mano lieve e uno stile aereo. Scrive di getto e senza forzature, tenendosi virtuosamente in equilibrio sul limite del fallo di gioco e passando con leggerezza dal drammatico al comico, dal lirismo all’umorismo.

Tutto in questo film è polisemico, contraddittorio e irriducibile a uno schema. Basta trarre delle conclusioni perché l’inquadratura successiva le faccia risultare infondate. Il protagonista pare che venga da un altro pianeta? Eppure, dimostrando una determinazione fantastica, è riuscito a ottenere l’impossibile: salvare il marito di Shandurai da morte sicura. Pur apparendo ridicolo e goffo, lancia in aria per scherzo dei frutti, facendoli roteare, e calcia il pallone con abilità. Anche quando dimostra un’abnegazione che ha del prodigioso e perde tutto, egli rimane come prima assorbito dalla musica. Qualunque cosa faccia Kinsky – fotografare i quadri che si accinge a vendere, trattare con l’acquirente del pianoforte, discutere con il pastore nero della sorte dell’africano, – egli vive nella musica, ed essa in lui: la canticchia, la accenna al piano, la tamburella con le dita sul muro. La protagonista è bella? Ma risulta quasi mostruosa quando alla domanda di Kinsky sul perché il marito sia in carcere, ella scoppia in terribili singhiozzi soffocati. È dotata di grazia e levità? Ma la sua voce a volte è troppo stridula e non accarezza affatto l’orecchio. È una selvaggia ignorante: strofina delle preziose statuette d’antiquariato sputandoci sopra? Ma ottiene un ottimo voto all’esame di medicina. È emotiva (la realtà entra continuamente nei suoi sogni) e ha reazioni esagerate (le emozioni forti si accompagnano in lei con il vomito)? Ma è sufficiente una breve sequenza in un ospedale africano per bambini invalidi, dove lavora come medico o forse come infermiera, per vedere quanta bontà ci sia in lei, quanta forza di sopportazione, desiderio di aiutare gli altri. Temendo le avances dell’inglese innamorato di lei, si comporta come una bestiola nel momento del pericolo. Ma, dio mio, che cosa succede al suo volto quando apprende che il marito è vivo e sarà presto liberato, realizza che lo salvato Kinsky, capisce di amare quest’uomo e non sa cosa ne sarà della sua vita: felicità, dolore, paura, disperazione, riso, lacrime...

Il regista non cerca di compiacerci, ma non vuole neanche scioccarci. In generale non fa niente a suo capriccio. Nel film non l’autore non si prende delle libertà: vi è invece la logica della vita, chiara e impeccabile, la naturalezza e la motivazione di ogni singolo moto dell’anima e di ogni gesto.

Il braccialetto rosso sul polso scuro della protagonista, il muro vivo di piante sul balcone, i capelli scompigliati dal vento del musicista ubriaco che ritorna nella sua casa svuotata con passo incerto, le strade deserte di Roma alle prime luci dell’alba, la macchina bianca che le attraversa con il suo passeggero dalla pelle nera, cosa fare di tutto questo? Ammirarlo e amarlo. L’accento è posto sulla seconda parola. Ammirare è spesso più facile di amare. E quando riesce di fare sia l’una che l’altra cosa è un miracolo.

2000

(tr. it. di Andrea Lena Corritore)

(no subject)
larmiller
Суббота – новые стихи.
«Я забежала на минутку» (22.11.18 «НГ Ex libris»)

***
1.
День начинается, как проза,
А я хочу, чтоб как стихи,
В которых запредельна доза
Такой волшебной чепухи,
Что впору ждать всего на свете,
Чего и ждать нельзя всерьёз.
И превратятся миги эти
В сплошной поток счастливых слёз.

2.
День задумался и замечтался,
И уйти позабыл и остался,
И стоит, и считает ворон,
Что летают меж вымокших крон,
И летящие листья считает,
И мечтает, мечтает, мечтает.

***
Живу, от боли подвывая,
Всё потому, что я живая.
Кто жив, испытывает боль,
И в этом, видимо, вся соль,
Весь смак, изюминка и фишка.
Тебе не больно, значит, крышка
Тебе. Не знаешь мук и бед -
Тебя на свете больше нет.

***
Милый мой, подумай сам -
Как не верить чудесам?
Только им и можно верить.
Я могу тебя заверить,
Что они не подведут,
И дорогу к нам найдут
В виде блика на скатёрке,
Сквозняка, что треплет шторки.
Даже то, что я и ты
Из кромешной темноты
Проступили в час рассвета, -
Коль диковинкой и это
С благодарностью считать,
То чудес не сосчитать.
Ими ты, коль веришь в сказку,
Обеспечен под завязку.

***
Приходит день в расчёте на меня.
Он знает, что ему я буду рада
И в листопад, и после листопада,
Когда уже ни блеска, ни огня.
Он точно знает: даже если он
Вдруг явится в отвратном настроенье,
Я буду рада воздуха струенью
И шевеленью оголённых крон.

***
Ты ничем не оснащён,
Просто небом освещён.
Ты ничем не обеспечен,
Лишь лучом насквозь просвечен,
Синевою окаймлён
И земным тавром клеймён,
Лёгким дождичком облизан
И на ниточку нанизан,
Чтоб не сгинуть, не пропасть,
А в коллекцию попасть,
Во вселенский тот гербарий,
Где полно подобных тварей.

***
Вот качнулась занавеска,
Прилетела эсэмэска.
Прямо с утренних небес
Прилетело эсэмэс,
Сообщая лаконично,
Что явиться надо лично
Под большие небеса,
И на сборы - полчаса.
Это значит - я живая,
И должна я, не зевая,
Без задержки, сей же миг,
Им ответив, сделать клик:
Мол, спешу на перекличку,
Скоро буду. Ставьте птичку.

***
Куда вы, куда вы, мои однолетки?
Вы стать не хотите ли птичкой на ветке?
Иль бликом небесным, по ветке скользящим,
Иль воздухом тихим, меж веток сквозящим?
Хоть чем-то, хоть чем-то, чтоб всё же остаться
И с жизнью земной никогда не расстаться?
Вот мне повезло: родилась я в сорочке,
С утра до утра превращаюсь я в строчки,
И коль хоть одна умудрится не сгинуть,
То мне не грозит эту землю покинуть.

***
О мир несчастий и утрат,
Нет, я не твой электорат,
Нет, я не этого хотела,
Не знаю, как сюда влетела.
Ну раз влетела, то должна
Найти ту краску, что нужна,
Чтобы тобою любоваться.
Ведь мне же некуда деваться.
И что-то всё же нахожу
И очень этим дорожу.
А там, где вид особо мрачный,
Пейзаж я вешаю прозрачный.

***
Я не буду выражений выбирать.
Лишь скажу, что не умею умирать.
Я умею только жить, и жить, и жить.
Только жизнью я умею дорожить.
То бишь, лёгким трепетанием крыла,
Днём сегодняшним, в который забрела,
Днём вчерашним, что дела недавно сдал,
Днём грядущим, что покуда не настал.

--------------------
22 ноября 2018, «НГ Ex libris»
«Я забежала на минутку»:
http://www.ng.ru/ng_exlibris/2018-11-22/14_1000_miller.html

(no subject)
larmiller
17 ноября 2018
Суббота – новые стихи.

***
Ты знаешь, КТО я? Я глашатай
Полоски воздуха, зажатой
Меж твердью этой, твердью той,
Меж голой сутью и тщетой,
Меж мной и этой конопатой
Осенней рощей, где хожу,
Ищу слова и нахожу.

***
Что может сказать нам Создатель в своё оправданье,
Коль скажем ему, что ущербно его мирозданье,
Коль скажем ему, что страданьями полнится путь,
Коль спросим его в чём творения смысл и суть?
Возможно, он скажет: "Мне жаль, что живущий невесел
И что свет небесный всё мрачное не перевесил.
Надеялся я, что с небес моих льющийся свет
Сведёт все мученья и все злоключенья на нет.
Мне очень досадно и жалко, что я просчитался,
Когда светом солнечным смертных утешить пытался".
"Нет-нет, - я воскликну, - меня он спасает всегда -
Твой свет, что Ты нам посылаешь оттуда сюда".

***
Жизнь моя для меня ничего не жалеет.
Вон как лист у меня под окошком алеет,
Вон как воздух рассветный от счастья дрожит,
Вон как тропка, виясь и петляя, бежит.
А когда покупаюсь на эту приманку,
Не жалеет ни боли, ни соли на ранку.

***
Стихотворение, как хвостик,
Спешит за мной на шаткий мостик,
Потом спешит на склон крутой,
Строку закончив запятой,
Потом без всяческой заминки
Спешит по вьющейся тропинке
И вдруг, запнувшись на бегу,
Вздыхает: "Больше не могу.
Я не желаю дальше длиться.
Вполне хватает, чтоб родиться,
Мне десяти коротких строк,
Пяти оврагов, двух дорог".

***
Я, проснувшись, ещё ни во что не врубилась,
Но уже в новый день безоглядно влюбилась.
Я влюбилась, не зная о нём ни аза,
Может быть, за его голубые глаза,
И за то, что пришёл он и не поленился,
А, придя к моим окнам, лучом прислонился,
Нежный свет в мои окна так щедро лия,
Будто я для него в самом деле своя,
Как берёза вон та, как вот эта ворона,
Как вот эта слегка поредевшая крона.

***
День гнева станет днём напева,
И отовсюду - справа, слева, -
Польётся музыка, суля
Нам дни, прозрачные, как ля,
Суля летучесть, легкокрылость
Судьбы, сменившей гнев на милость.

***
Вероятно, написано мне на роду -
Коль держусь я за строчку, то не пропаду.
Ну а ежели так, родилась я в сорочке:
У меня никогда не кончаются строчки.
Я могу их с утра и до ночи рожать,
И они на плаву меня будут держать.
Вот и нынче: едва всё вокруг осветилось,
Я строку родила, за строку ухватилась.
И она меня тянет-потянет. И вот
Подо мной палый лист, надо мной небосвод.
Я не только не сгинула и не пропала,
Я на бал ослепительно пышный попала.
Я попала на празднество с лёгкой руки,
С невесомой руки стихотворной строки.

***
Где очевидцы тех времён,
Когда он был в неё влюблён -
Те небеса, лучи и птицы -
Времён счастливых очевидцы?
Где тот, кто скажет: "Помню, да!
Она была так молода,
И он был юн, и так сияли,
Завидев их, и близь, и дали,
И, за руки держась, они
Прошли стремительно сквозь дни,
И, сто шагов бесшумных сделав,
Они ушли из тех пределов.
Она ещё видна вдали,
А он совсем ушёл с земли.

***
"Я не согласна, - горячусь, - я не согласна".
А небеса глядят задумчиво и ясно,
И палый лист, не задавая мне вопроса,
Всё продолжает, не спеша, скользить с откоса.
"Я не согласна, - восклицаю, - я не буду
Вам подчиняться. Подчинюсь я только чуду,
Оно заботами своими не оставит,
Произойдёт - и по местам здесь всё расставит".

***
Всех надо утешать. Ведь здесь, на белом свете
Живут лишь старики и маленькие дети.
А, впрочем, и старик, что ползает, кряхтя, -
Он тоже не старик, а малое дитя.
Он тоже хочет быть единственным, любимым,
Всем нужным позарез и всем необходимым.
Вот и ищу слова такие день и ночь,
Которые бы всем всегда могли помочь.

***
День угасает, еле тлеет...
Надеюсь, мир к нам потеплеет,
Пускай не завтра, пусть потом.
Живя в неведеньи святом,
Всё ждём, что он не пожалеет
Для нас ни ласки, ни добра,
Ни золота, ни серебра,
Да и того, о чём не знаем,
Что он пока таит за краем
Небес, чтоб выдать на-гора.

(no subject)
larmiller
Суббота – новые стихи.
Чудо-выставка Виктора Пивоварова

***
Вон та строка – она моя
И потому звучит убого.
А эти две – они от бога,
У них небесные края,
И знают всё они про нить,
Про жизни нить, про высь и дали.
Лишь как в тетрадь мою попали
Они не могут объяснить.

***
Как хорошо зарыться в мелочах,
Помыть окошко и затеять стирку,
На детском свитерке заштопать дырку,
Полить цветочек, чтобы не зачах.
Не думая про вечность и тщету,
Настой сварганить из целебной травки,
И никакой с судьбою очной ставки
И разговоров с ней начистоту.
Я, вроде, мелкой целью задалась.
Но с хаосом покончив до обеда,
Я чувствую: одержана победа,
И жизнь невероятно удалась.

***
А если б я могла решать,
То я бы горе упразднила.
Его взяла бы да казнила,
Чтоб перестало нам мешать.
Однако я боюсь того,
Что счастье к горю так привыкло,
Так привязалось, так приникло,
Что жить не сможет без него.

***
Но мы поймём по ходу дела,
Чем нас так больно жизнь задела
И чем она нам не мила,
И чем в восторг нас привела,
И как с ней надо обращаться,
Чтоб никогда с ней не прощаться.

***
Караул! Обобрали, раздели до нитки
Лес и рощу, где золото было в избытке.
Караул! Обобрали, раздев догола.
А какая здесь роскошь когда-то была!
Там, где лист полыхал докрасна раскалённый,
Там сегодня вибрирует нерв оголённый.
И его задевает то птица крылом,
То ветра разговором о чём-то былом.
Что поделаешь? Видимо, надо учиться
Ни богатством, ни блеском своим не кичиться.
Надо, видимо, правильно всё понимать
И легко, как погоду, судьбу принимать.

***
Бытуя в веке золотом,
Не надо думать про потом,
Не надо думать, что там дальше,
Когда слетает лист тишайше,
Слетает и ложится ниц.
И наша жизнь - такой же блиц.
И коль скажу - длиной со вспышку,
То и тогда хвачу я лишку.

***
Меня сурово наказали,
А вот за что - мне не сказали,
И я сама должна решить,
Когда успела нагрешить
И в чём вина, за что расплата,
И в чём я страшно виновата.
Перебираю день за днём,
А мир окрест горит огнём,
И палый лист так сух и ярок,
Что не пойму - за что подарок.

***
Но написаны мне на роду
Вкупе с мукой, с бедой наряду
И удача, и праздник, и счастье,
И небес благосклонных участье.

В это верю я так горячо,
Будто видела через плечо,
Как судьба заносила в тетрадку
Все мгновенья мои по порядку.

***
Так жалко вдруг пропасть из виду
И унести с собой обиду
На этот оскудевший мир,
Который состоит из дыр,
Возникших между оголённых
Ветвей; из жарких, воспалённых
Словес, из тех или иных
Вопросов вечных и больных,
Где каждый потому и вечен,
Что и доселе не отвечен.

***
Судьба непременно однажды утешит,
И песню споёт и за ушком почешет,
Хорошее что-то тебе посулит,
А может быть даже и боль утолит,
А может быть даже порядок нарушит
И лист за окошком твоим не потушит,
И будет пылающий лист трепетать,
И будешь ты жить и надежду питать.

***
Сегодня проснулась чуть свет и в окно поглядела.
Да разве я знаю чьих рук это дивное дело?
Кто в мир этот пёстрый однажды тропу проторил
И даже врата потаённым ключом отворил?
И чем обернётся сей мир, столь пленительный с виду?
Он рай или ад, где вот-вот нанесут мне обиду?
Он рай, что желает красой и талантом блеснуть?
Он ад, где умеют по сердцу ножом полоснуть?

------------------------------------

Друзья, не пропустите. В Мультимедиа Артмузее выставка художника Виктора Пивоварова. Его называют страшным словом "концептуалист", но не пугайтесь и смело идите. Он Вас прекрасно примет и все Вам расскажет о себе и о вас. Во всяком случае, я воспринимаю его, как удивительного собеседника - взволнованного, тонкого, обладающего фантазией и неистощимым юмором. Его герои -это он сам, его друзья, комната, стол, диван, окно, заоконные дали, московские крыши, разная живность. А еще ухо необычайной расцветки, нога, живущая своей самостоятельной жизнью. И все это окрашено в невероятно сердечные тона и понятно с полуслова. Он действительно знает все про бытие. То есть, про любовь, про одиночество, про повседневность, которую он укрупняет до судьбоносного события. Про мелочи жизни, которые и есть - самое главное, потому что заполняют каждую секунду нашего существования.
Можно еще долго говорить, но все же знают, что лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать.
А еще Виктор Пивоваров пишет книги, от которых трудно оторваться. Они - продолжение все того же доверительного разговора. Очень личного и очень важного. Поверьте мне и пойдите. К сожалению, эту выставку могут видеть только москвичи. Но вдруг кто-то приедет в Москву в скором времени. Тогда пойдите на Остоженку 16. Выставка продлится до начала февраля.

(no subject)
larmiller
Суббота – новые стихи.

***
"What a wonderful world"
Louis Armstrong

О сколь удивителен мир,
Чьи воды всё то отражают,
Чем нас небеса поражают:
Оттенки и птичий пунктир.

О сколь удивительны мы!
О как мы легко забываем,
Что мы на краю, а за краем
Бескрайние залежи тьмы.

О как грандиозен рассвет,
Который всегда наступает
И мраку нас не уступает,
Сводя его тихо на нет.

О как изумителен тот,
Кто эту волынку затеяв
И бедами землю засеяв,
Заставил сиять небосвод.


***
Для меня не приманка опал, жемчуга.
От подобных соблазнов навеки свободна.
Но зато мне осенняя тишь дорога
И лесная тропа, что на вид безысходна.
Если всё же на что-нибудь я поведусь,
Если что-то покажется дивной наживкой,
То строка, от которой в восторге зайдусь
И которая не обернётся фальшивкой.


***
Жить становится трудней,
Я ждала, что будет проще.
Но зато куда видней
Тропы все в осенней роще.
Ветки все обнажены,
Мир ничем не занавешен.
Утешенья не нужны
Тем, кто нынче безутешен,
Потому что до того
Этот горький воздух сладок,
Что с восторгом пьёт его
Каждый, кто на сладость падок.


***
Ах, к чему бы прислониться,
Чем, скажите, заслониться
От несчастий и обид
В мире, где покой лишь снится,
Да и то лишь тем, кто спит?
Кто ж бессонницей страдает,
Тот вообще живёт, гадает -
Что же это? Кто такой
Тот, что лишь во сне бывает -
Восхитительный покой?


***
Ну зачем ходить в кино?
Целый день идёт оно
Тихим дождиком, тропинкой,
Поражая нас картинкой,
Цветом, звуком, монтажом,
Тишиной и куражом,
Бессюжетностью, сюжетом.
Фильм идёт зимой и летом.
Хочешь - слушай и следи,
А не хочешь - так сиди.
Всё равно листва крошится,
Луч скользит и тень ложится.
А бывает - и не ждёшь -
Сам вдруг в кадр попадёшь
Вместе с бликом или тенью,
Или охристою сенью.


***
Зачем-то я миру себя навязала:
Взяла, да и всё про себя рассказала.
Никто ведь об этом меня не просил,
А я тороплюсь, выбиваюсь из сил,
Волнуюсь, спешу, горячусь, объясняюсь,
Во всём признаюсь, никого не стесняюсь,
И, кажется, если я что упущу,
Забуду, то век я себе не прощу.
А спросят, зачем наводнила речами
Весь мир, то запнусь, пожимая плечами.


***
Я связана лишь честным словом
И с этим небом бирюзовым,
И с этой вьющейся тропой,
С судьбой, на радости скупой,
И с прошлой жизнью и с грядущей
Я связана строкой бегущей,
Воздушным мостиком из слов,
Который не прочнее снов.


***
Где ни живи - опасность близко.
Мы существуем в зоне риска.
Но нынче нас не бьют мечом,
А гладят ласковым лучом.
И, если жгут, то лишь осенним
Огнём, приветствуя биеньем
Осенних листьев на ветру.
Поэт сказал, что, как сестру,
Он любит жизнь. И с ней по-братски
Готов делить и холод адский,
И трепет, и сухой огонь
Листа, лизнувшего ладонь.

(no subject)
larmiller
Суббота – новые стихи.
Ещё видео вечера в Музее Пастернака

***
Я у белого дня в списке белом-пребелом,
Потому что хорошим мы заняты делом:
Мы с ним оба воздушные замки творим,
Мы с ним оба несметным богатством сорим:
Он - листвою, а я - всё словами, словами,
И сплошное согласье царит между нами.

***
Кто подтвердит, что я была?
А, впрочем, для чего мне это?
Учиться надо у рассвета:
Пришёл, ушёл, и все дела.
Пришёл и светом всё залил,
Слегка обрадовал кого-то,
Ещё сложил и в рифму что-то
И черновик перебелил...

***
Пора писать бесстрастно, сухо,
Ведь я же девочка большая.
Но миг, который легче пуха,
Весь светится, писать мешая.
Писать мешая трезво, строго,
Без охов, ахов, прозаично.
К тому же он меня растрогал,
Шепнув приятное мне лично,
Наговорив мне тьму бессвязных
И нежных слов про то, про это,
И я опять пишу о разных
Оттенках неба в миг рассвета.

***
Я в тихом сговоре со светом.
И круглый год зимой и летом
Я верю свету одному
И страшно радуюсь ему.
Тьма на меня давно в обиде
За то, что я, едва завидя
Её, бегу скорее прочь.
Обида, чёрная, как ночь,
Тьму вековую гложет, гложет,
И мне она простить не может
Того, что я при ней грустна,
И потому лишает сна,
Шипя: "Не люба темень эта?
Ну что ж, лежи и жди рассвета".

***
Быть бы тем, без чего обойтись невозможно,
Ну а если возможно, то всё-таки сложно.
Быть бы тем, без чего, без кого мир вокруг -
Ни туда, ни сюда, ну совсем, как без рук.
Быть бы тем, без кого очень плохо живётся,
Небеса не сияют, дорога не вьётся,
И лучи на тропу не стремятся с небес,
Потеряв к этим тропам живой интерес.
Ах, не дай ты мне, Боже, быть в роли пропажи,
Той, которой никто и не хватится даже.

***
А я к тебе с просьбой: возьми меня в руки,
Сними с меня боль и утишь мои муки.
Так руки твои, мой родной, горячи,
Лечи мою душу и тело лечи.
Я помощи больше не жду ниоткуда.
Ведь то, что мы рядом, - из области чуда,
Откуда и дивные краски небес,
И листья, летящие наперерез.

***
Живём потихоньку и не унываем
И жизни все косточки перемываем:
Такая она и сякая она,
К тому же она почему-то одна,
К тому же она почему-то уходит,
Что нам уж совсем, ну совсем не подходит.

***
Да как же можно, как же можно
Так поступать неосторожно
И говорить начистоту
Про боль свою и маету,
И сообщать на что надеюсь,
И в чьих родных объятьях греюсь,
У тишины всё это красть
И на листок бумаги класть,
Рискуя тем, что вдруг найдётся
Шутник, которому неймётся
Втоптать листочек этот в грязь,
От смеха тихого давясь.

***
Стихи - они ведь капля влаги
И жить должны не на бумаге,
Должны в воздушной жить среде,
Как полагается воде.
Стихи - они подобье вспышки,
И место им совсем не в книжке,
Где буквы чёрные мертвы, -
А средь искрящейся листвы.
Стихи - они ведь что-то вроде
Дыханья по своей природе.
Ты не пиши их, не пиши.
Ты их возьми и надыши.

---------------------------------

Авторский вечер Ларисы Миллер в Переделкине в Музее Пастернака 30 сентября 2018 г. Съемка и размещение Ирины Ерисановой:
https://www.youtube.com/watch?v=VY0gVWxWoGA

(no subject)
larmiller
Суббота – новые стихи.
Год назад не стало Тамары Петкевич

***
С каждым вновь пришедшим днём
Договариваться надо,
Находить красоты в нём,
Восклицая: "Как я рада,
Как я рада, милый день,
Что пришёл, не поленился,
Не стоишь, как глупый пень,
А ветвями поклонился".
Коль подход к нему найти,
Не гнушаясь этим делом,
То, добрея по пути,
День твой чёрный станет белым.


***
Под ногами крутИться и взрослым мешать…
Как же можно нас этого счастья лишать?
Вот бы, сделавшись вновь малолеткой,
Снова жить рядом с толстой соседкой,
Кипятящей в немыслимом баке бельё.
О какое волшебное было жильё!
Дни мои чудеса мне сулили.
Ну зачем меня переселили?
Ну зачем мне добавили возраст и рост,
И отправили близких моих на погост,
Упразднили пресветлые дали,
Дом разрушили, век поменяли?


***
А я, гуляя где-то между
Дерев, беру с собой надежду,
Которая шустра, легка,
От истины недалека.
А истина лишь в том, что надо,
Гуляя в пору листопада
И размышляя о судьбе,
Держать надежду при себе,
Ей бесконечно доверяя,
Её вовеки не теряя
И помня, что когда-нибудь
Она меня в последний путь,
Поскольку всюду рядом ходит,
В последний путь меня проводит.


***
Беспечной и неогорчённой,
С душой ещё неотягчённой
Ничем, никем - пожить бы так,
И, как начищенный пятак,
Сиять навстречу золочёной
Листве, не думая о том,
Что с нею станется потом,
Что станется со всеми нами,
С какими будем мы ветрами
Лететь то розно, то гуртом.


***
Мнится, будто головой
Отвечаю я за это
Поле с жухлою травой,
Небо с проблеском рассвета,
За воздушную среду,
За дорожки звуковые
И за то, как на пруду
Пляшут капли дождевые.
Мнится, что за каждый блик,
Лист, что вынужден скитаться,
Я должна в какой-то миг
Перед небом отчитаться.

---------------------------------

Год со дня смерти Тамары Владиславовны Петкевич
(29.03.1920 – 18.10.2017).


Побудьте еще, я вас очень прошу…

Автор документального фильма "Дольше жизни" Дарья Виолина очень точно сказала: "Для меня люди делятся на тех, кто читал Петкевич, и кто не читал, а значит, и не узнал чего-то важного о жизни". Я уверена, что Дарья имеет в виду не событийную сторону жизни (ведь о ГУЛАГе написано немало невероятно сильных книг), а саму личность автора и его взаимоотношения с судьбой и миром. Именно это делает книгу уникальной.

Послушайте, как читатели рассказывают о своем опыте чтения книги "Жизнь -сапожок непарный". Многие говорят так: "Я не сразу стал читать. Ведь я уже читал и Солженицына, и Шаламова. Но когда открыл, то не смог оторваться". И наверняка не из-за особого сюжета, а из-за особого, ни на кого не похожего голоса, которым говорит Тамара Петкевич. Читая книгу, я то и дело ловила себя на том, что мне хочется вернуться и перечитать тот или иной абзац - до того он удивительно ярко написан. Я даже чувствовала некоторую неловкость из-за этого. Ведь автор пишет о непостижимых, невыносимых вещах, о том, что в голове не укладывается. Уместно ли обращать внимание на стиль, на язык, на построение фразы? Не цинизм ли это? Но если говорить об уникальности книги, то уникальна она именно личностью автора, его взаимоотношениями с жизнью, что проявляется именно в языке, в выборе слов, в построении фразы, в интонации.

У пианистов существует термин "туше". Это присущий каждому способ звукоизвлечения, свойственное ему одному прикосновение к ноте, к клавише. Этот термин, по-моему, приложим к каждому. У каждого свой способ звукоизвлечения, свой способ прикосновения к ткани жизни. Мне бесконечно близко то, как это делает Петкевич: искренность, открытость и при этом целомудрие и чистота. Абсолютная естественность каждого жеста, каждого движения души. Она и не заботилась об этом. У нее само так получалось, потому что естественность, искренность, целомудрие - это ее суть, которой она ни разу, несмотря на непостижимую жуть, то и дело ее настигающую, не изменила.

Да, жизнь сбивала ее с ног, лишала всяческой опоры, она проваливалась в такой мрак, из которого, казалось, не выбраться. Но кто-то свыше протягивал ей руку, и она вставала на ноги. Не сразу, постепенно, с большим трудом. И почему-то ей снова, каким-то чудом, удавалось увидеть всю палитру жизни, включая светлые тона. Вот этот свет, который не исчезает со страниц книги, - это и есть особое туше Тамары Владиславовны. Ведь она не просто выжила там, где выжить почти нельзя, она сохранила себя той, какой была задумана Господом Богом. Она не только не утратила способность различать цвета и краски, но даже развила ее. Шкала ценностей Т.В. осталась неизменной. А возможно, стала еще точнее.

Чтобы в любых условиях видеть жизнь во всем ее многообразии нужна зоркость. Это именно то, чем в избытке обладала Петкевич. Зоркость, чуткость, умение расслышать "призывы бытия" и откликнуться на них так, как свойственно именно ей: умно, точно, талантливо. На каком бы нищенском пайке ни был человек, он выживет и даже внутренне обогатится, если обладает свойствами Тамары Владиславовны. Именно это и делает книгу уникальной и не похожей ни на какие другие, написанные о тех же годах и о том же страшном опыте. Она где-то пишет, что, несмотря ни на какие ужасы, часто ловила себя на том, что любуется царящей вокруг красотой. По молодости, наверное, - говорит она. Да, молодость помогала пережить все это. Но не только молодость. Еще и то туше, которое было свойственно этой женщине. Потому она и любила стихотворение, которое я ей посвятила:

И в черные годы блестели снега,
И в черные годы пестрели луга,
И птицы весенние пели,
И вешние страсти кипели.
Когда под конвоем невинных вели,
Деревья вишневые нежно цвели,
Качались озерные воды
В те черные, черные годы.

Я всегда чувствовала особое родство с Тамарой. Владиславовной. И то, что мы родились с ней в один день, только его усиливало. Она была чуть моложе моих родителей. И мне так хотелось продлить ее пребывание на этой земле. Ведь мир намного краше в присутствии таких людей. Даже если они немолоды и немощны. Еще одно посвященное ей стихотворение:

Побудьте ещё, я вас очень прошу,
Побудьте ещё, драгоценные люди.
Я знаю, что вас умоляю о чуде,
Но верой в него я с рожденья грешу.

Постойте, родные мои старики,
Постойте. Пока вы живёте на свете,
Мы - ваши любимые малые дети
В одёжках, которые нам велики.

18 октября 2018 г.
Лариса Миллер

Заявление о выходе из "Русского ПЕН-центра"
larmiller
13.10.2018
В Исполком Российского отделения
Международного ПЕН-клуба
«Российские ПЕН-центр»

От Ларисы Миллер
Членский билет № 116


Я, Миллер Лариса Емельяновна, член Русского ПЕН-центра с 1992 года, заявляю о своем выходе из Русского ПЕН-центра в связи с неприемлемыми для меня позицией и фразеологией руководства Русского ПЕН-центра.
Так в недавнем Заявлении Русского ПЕН-центра, критикующем доклад «Международного ПЕН-клуба», «ПЕН-Москва» и «ПЕН Санкт-Петербурга» «Жесткое подавление свободы слова в России в 2012-2018 гг.», говорится:
«со сладострастием шельмуя», «русофобские высказывания», «можно обливать помоями бывшую Родину». Можно не продолжать. Это знакомый стиль пропагандистских доносов еще сталинских времен.

Мне бесконечно жаль, что действующее руководство Русского ПЕН-центра погубило столь уважаемую организацию.
«У меня с советской властью стилистические разногласия», - говорил Андрей Синявский. Стилистика действующего руководства Русского ПЕН-центра для меня неприемлема, поэтому я заявляю о выходе из его состава.

Миллер Л.Е.
larmiller1940@mail.ru