?

Log in

No account? Create an account

larmiller


Лариса Миллер "Стихи гуськом. Проза: о том, о сём"


(no subject)
larmiller
Суббота – новые стихи.

***
Устав от тишины небесной,
Творец, доселе бессловесный,
Надумал слово сотворить,
Дав нам возможность говорить
Про крестный путь и мир окрестный.
И говорим, и говорим,
Надеясь на беседу с Ним.
Всё говорим про то, про это,
И, вопрошая, ждём ответа
И нетерпением горим,
Коснувшись наболевших тем.
Лишь Он, создавший слово, нем.

***
Мы тленные твари, земные, невечные,
Всевышнего, коли Он есть, подопечные,
Хотя не живёт Он в заботах о нас.
Да вот и сейчас отвернулся как раз.
И, если мы даже Им были замечены,
Мы жизненно важным едва обеспечены:
Здоровье хромает, покой на нуле,
Тревожно живётся на этой земле.
И пусть даже небо безоблачно синее,
Мы все в зоне риска, и все мы на линии,
На линии шквального злого огня
Мы все пребываем средь белого дня.

***
О мир, не угрожай мне взрывом.
Уж лучше ты в ключе игривом
Со мной сегодня говори,
Сердечным поделись порывом
Или оттенками зари,
Иль вспышками на снежной кроне,
Подобно пуганой вороне,
Живу, предчувствуя беду.
Я не готова к обороне,
А только к мирному труду.
А труд мой - с буковкой возиться.
Вон луч живёт и не боится,
И я хочу остаток дней
В стишок с головкой погрузиться,
Доверясь милости твоей.

***
Ну чем нам бахвалиться, чем нам кичиться?
Неужто мгновеньем, которое мчится?
Безумным, бесшумным полётом его?
А больше у нас ведь и нет ничего.
А больше у нас ничего ведь и нету.
Когда мы явились на эту планету,
Нам дали искрящихся мигов щепоть,
Ранимую душу и бренную плоть.

***
Проснувшись утром, обнаружила
В окошке облачное кружево.
Ура! На месте небеса -
Вселенной гордость и краса,
Которой я обезоружена.
И жизнь идёт, куда и шла.
Где положила, там нашла
Я поутру свою тетрадку.
И от стремления к порядку
Ночная тьма на нет сошла,
И можно к жизни приступать,
На твердь земную наступать,
Вернее, на снежок скрипучий,
Не упустив счастливый случай
Из мглистой дымки проступать.

***
Снежных хлопьев мельтешенье...
Дни летят, а я всё жду,
Жду, что скоро утешенье
Я хоть в чём-нибудь найду.
Может, в том, что в снежных хлопьях
Мир похож на благодать.
Может, в том, что нынче копья
Перестала я ломать.
И у жизни не решаюсь
Я спросить: "Скажи, за что?"
И покорно соглашаюсь
И на это, и на то -
На отвесный склон откоса,
На рассвет и на закат,
И что жизнь на все вопросы
Отвечает невпопад.

***
Грех жаловаться, грех.
Повсюду пышный мех,
Искрящийся и нежный,
И первозданно снежный.
Погладь его, погладь.
Повсюду тишь да гладь,
Исчезли все огрехи,
Зазубрины и вехи.
Над нами бирюза.
Иди, куда глаза
Глядят. Иди, не мешкай,
И меж орлом и решкой
Не вздумай выбирать.
Мы здесь - не вымирать.
А чтоб на свет являться
И в этот свет влюбляться.

***
Я не спешу с утра вставать.
Мне утром небо
Стремится вещи диктовать
Насущней хлеба,
И рассказать про высь и дно,
Про пыл и бремя,
Чего не скажет мне оно
В другое время.
Горя желанием спасать
Все эти строчки,
Я тороплюсь их записать,
Не сняв сорочки,
Чтоб заглянув в свою тетрадь
Немного позже,
Средь слов невнятных разобрать
Лишь слово "Боже".

***
Я всё вопросы задаю,
Покоя небу не даю,
А может, небо и не слышит,
Живёт себе и ровно дышит,
И думу думает свою.
А может, говорю с земной
Рассветной зыбкой тишиной,
А может, все свои вопросы
Я задаю висящей косо
Картинке горестной одной,
Картинке, горестной до слёз,
Где старый двор и старый пёс,
Где жухлый лист уносит ветер.
Кому-то, кто за всё в ответе,
Пытаюсь я задать вопрос.
А лучше не вопрос задать,
А с кем-то вместе порыдать
Над непосильной нашей ношей.
Страдать в компании хорошей -
Уже почти и не страдать.

(no subject)
larmiller
Суббота – новые стихи.
О спектакле «Считалка».

***
Мне с этим днём легко ужиться.
Он так мне на душу ложится
Своей звенящей тишиной
И тем, что снег идёт стеной -
Сквозной, струящейся, подвижной.
Да будет смерть скоропостижной,
Коль без неё не обойтись.
Да будет снежной даль и высь,
Когда внезапное случится.
Да будет радостью лучиться
Мир, не заметив, что меня
Не стало вдруг средь бела дня.
Но лучше, чтоб меня хватились,
Со мной обратно воротились,
И, тьме меня не уступив,
Мне говорили, обступив:
"Как хорошо, что ты вернулась,
Что ты так быстро обернулась".

***
Стихи уже есть, и тетрадка готова,
Но нету пока ни единого слова.
Стишок уже есть. Он звучит и поёт,
Всего только слов ему не достаёт.
И я на слова объявляю охоту.
О, я обожаю такую работу.
И бегаю я, как Набоков с сачком,
И падает слово на землю ничком,
И я осторожно его подбираю,
Держу и от счастья почти обмираю.
Держу его нежно, почти не дышу,
Пока до тетрадки его доношу.
Теперь предстоит непростая задача:
Увидеть, что каждое слово - удача,
Увериться в том, что словесная рать
Готова от счастья со мной обмирать,
И слову, что я на охоте добыла,
Я чудом добавила страсти и пыла.

***
Безымянному другу.
1.
Не буду я с тобой дружить.
Ведь ты прикажешь долго жить.
Возьмёшь и долго жить прикажешь,
Чем нам дурной пример покажешь.
Ведь ты гарантий не даёшь,
Что никогда не подведёшь,
Что никогда нас не покинешь,
Не бросишь, не уйдёшь, не сгинешь.
Вот если б мог ты клятву дать,
Что нас не будешь покидать,
То, поступая человечно,
Я б тоже поклялась жить вечно,
Мы подружились бы тогда
И стали не разлей вода.

2.
Зачем с тобой дружить?
Ведь ты меня покинешь.
Возьмёшь в какой-то миг
И, не прощаясь, сгинешь.
Зачем с тобой дружить?
Ведь ты же друг неверный,
Поскольку смертный ты,
А, значит, эфемерный.
Возьмёшь и подведёшь.
И сколько б дни не длились,
Однажды не придёшь
Куда договорились.
И чтобы мне самой
Не подвести кого-то,
Я летом и зимой
Лечить стараюсь что-то.

***
До понедельника дожить -
Какая трудная задача,
Какая редкая удача,
Её ведь надо заслужить:
Нырнуть во тьму и не пропасть,
Не утонуть и не разбиться,
К чему-то прочному прибиться
И в завтра светлое попасть.
И, хоть внушает вороньё,
Что жизнь - не игры, не бирюльки,
Но с крыши падают сосульки,
Минуя темечко моё.

***
А. М.

А тот, с кем я мечтала объясниться,
Сошёл на нет и перестал мне сниться.
А тот, кому хотела столько лет
Всё объяснить, увы, сошёл на нет.
А повод был, наверно, пустяковым,
И разговор бы вышел бестолковым,
А жизнь распорядилась, как могла:
Я - на свету, ЕГО накрыла мгла.
И всё, что мне покоя не давало,
Жизнь, не спросясь, куда-то подевала,
И не пойму - грустить иль ликовать,
Что смеет жизнь судьбу мою ковать
И беспардонно мной распоряжаться.
Но ведь и строки, что на лист ложатся
И по странице движутся, струясь,
Она ведь тоже дарит, не спросясь.
И, слава богу, дарит регулярно,
За что я ей безмерно благодарна.

***
Но кто-то нам голову должен морочить,
Успех обещать и удачу пророчить.
Но кто-то ведь должен нам пудрить мозги,
Иначе во тьме не увидим ни зги,
И дни наши станут сплошной безнадёгой.
Ведь кто-нибудь должен служить нам подмогой
И щедро нам на уши вешать лапшу.
Поэтому, собственно, я и пишу.
Пишу я стишки большей частью в мажоре.
Полно без меня тех, кто пишет в миноре.
Должна я признаться, что жизни самой
Стишок временами так нравится мой,
Что мне она вторит, порой подпевает,
О собственных травмах своих забывает,
И рада-радёшенька мне подыграть
И рифму удачную мне подобрать.
А в этот укутанный в снег понедельник
Она вообще мой счастливый подельник,
Сообщник, союзник, соратник во всём,
И вздор этот нежный мы вместе несём.

***
А жизнь в своём репертуаре -
Она из света и из хмари,
Она темна, она светла,
Сгорают дни её дотла,
На наших лицах пляшут блики.
У жизни есть талант великий
При шансах явно нулевых
Остаться всё-таки в живых,
А значит, ко всему готовой,
Непредсказуемой и новой.

***
Как хорошо, что есть "потом",
Что есть прекрасная на диво
Мерцающая перспектива,
И что в неведенье святом
По части слов "рубеж, черта,
Рубеж, черта, предел, граница"
Мы продолжаем жить, искриться,
Забыв, что гибельно крута
Тропа на склоне дней и лет,
И перспективы больше нет.

***
А смерть - никакое она не событие.
Событие - это догадка, наитие,
Соитие слов в небывалых стихах,
И в сад зачарованный окон открытие,
Чтоб глянул из окон и выкрикнул: "Ах!"
Вот если бы смерть означала продление
И смену всего, и всего обновление,
И новую жизнь означала б она,
Где есть и наитие, и вдохновение,
ГлубИны без меры и выси без дна,
Была бы она новой жизни зачатие,
Мы ей бы навстречу открыли объятия.

***
Почему, не пойму, я так поздно очнулась
И так поздно я в сторону счастья качнулась?
Почему в позднем возрасте вдруг обрела,
Выражаясь красиво, два гибких крыла?
Почему в годы юные так унывала,
Так тревожно спала, так печально дневала?
Было столько немереных сил на веку,
А теперь даже крылья с трудом волоку,
Не летаю на них, а тащу за собою.
Не вхожу в новый день, а беру его с бою.
Почему всё так поздно, всё так невпопад?
Вдруг влюбилась в рассвет, когда близок закат.

***
Все во всех влюблены: дерева - в облака,
В белый лист влюблена стиховая строка,
Музыкант безнадёжно влюблён в тишину,
Тишина - в музыкальную фразу одну.
Ну а я - в скоротечность текущего дня,
Даже если влюблён этот день не в меня.

-------------------------------------------
Несколько дней назад в «Боярских Палатах СТД» я посмотрела спектакль «Считалка» - и не заметила, как прошли эти крайне напряженные полтора часа. Ниже мой отклик:

"Считалка" - спектакль, поставленный молодым режиссером Женей Беркович, разыгранный молодыми актерами по повести молодой грузинской писательницы Тамты Мелашвили. После трижды повторенного эпитета "молодой", естественно было бы ожидать, что это спектакль о любви. Но он не о любви. Он о войне. А точнее, о грузино-абхазском конфликте. Хотя лучше не уточнять, потому что спектакль имеет вселенское звучание. Он о войне вообще. О патологии ее. О вещах немыслимых и невыносимых, ломающих душу, психику, то есть, жизнь. Можно даже сказать, что это действительно спектакль о любви. О любви к жизни. Все эти юные люди хотят жить. И пытаются жить несмотря и невзирая. Пытаются дружить, петь, танцевать, слушать любимую музыку. Делать то, что почти невыполнимо в условиях войны. Актеры играют с полной отдачей. И хорошо, что спектакль короткий. Именно поэтому он имеет ударную силу. Рефрен спектакля - жить, жить, жить. Эти юные души родились, чтобы жить. Не отнимайте у них эту возможность!
Лариса Миллер
См. также:
http://oteatre.info/berkovich-spektakl-o-gruzino-abhazskom-konflikte/

(no subject)
larmiller
Сегодня нам 57 лет.
Фото-улики 1964, 1966, 1985 и 2017 гг.

***
Я так мечтаю поучиться
У дня апрельского лучиться,
У снега свежего белеть,
У неба - сроду не болеть,
У сквозняка - как жить на воле,
Не зная ни тоски, ни боли.
У птиц, влюблённых в окоём,
Как быть столь лёгкой на подъём.
А у тебя - как быть родимым,
Единственным, необходимым.

***
Жизнь выкидывает штучки,
И остра её клешня.
Что ж, давай ходить за ручки,
Так, как ходит малышня.

Может, коль не разлучаться,
Коли рук не разнимать,
Не посмеет то случаться,
Что боюсь упоминать.

Жить бы жизнью тесной-тесной,
Не сводя друг с друга глаз,
Чтобы только луч небесный
Мог протиснуться меж нас.

***
Полвека мы рядышком - лето, зима…
Ведь ты мне не скажешь - мол, дальше сама?
Сама не сумею. Ведь ты ненароком
Всю жизнь управляешь моим кровотоком,
И пульс мой зависит от ритмов твоих,
И свет в наших окнах - один на двоих.

***
Не ведаю — к счастью ли это, к несчастью,
Но стал ты моей неотъемлемой частью.
В чём счастье? Да в том, что люблю и любима,
Несчастье же в том, что вдвойне уязвима.

* * *
Ей-богу, легче стать любимым,
Чем стать родным, незаменимым.
Любимых можно разлюбить
И потихонечку забыть.
А жить без существа родного —
Как жить без молока грудного
Младенцу, что впадёт в тоску,
Коль срочно не прильнёт к соску.

***
Мне всегда хорошо, даже если мне плохо.
Будет мне хорошо до последнего вздоха,
Если ты не покинешь меня, мой родной,
Если мне не придётся остаться одной.
Что бы ни было, жизнь не покажется адом,
Если только ты есть, если только ты рядом.





(no subject)
larmiller
Суббота – новые стихи.
Про Алексеевскую гимнастику

***
А я могла ведь быть врагом.
Коль не врагом, то ЧСИРом вражьим,
Но обнесли по чьей-то блажи
Меня подобным пирогом,
И жить оставили дитём
Любимейшим в семье еврейской,
Где жизнь была вполне житейской
И, вроде, было всё путём,
Коль не считать вражды, потрав,
Того, что во дворе лупили.
Но вот ведь счастье - не убили,
Жидовкой просто обозвав.

***
Такое, Господи, творится,
Что хочется развоплотиться
И раствориться, чтоб молчком
Пожить летучим сквознячком.
И, не имея ясной цели,
Легко влетать в любые щели,
Шутя обшаривать углы,
Не отличая свет от тьмы,
От ночи день не отличая,
За здешний мир не отвечая.
Из дел мирских одно любить -
Край занавески теребить.

***
1.
А надо всего лишь, чтоб слово сквозило,
Светилось, сквозило, исчезнуть грозило,
И чтоб не пришлось от него нам спасать
Всё то, что взялось оно живописать.
А надо всего лишь, чтоб слово дышало,
Изменчивый мир разглядеть не мешало,
Чтоб каждый штришок и оттенок любой
Не застило гордое слово собой.

2.
А нынче мостик мой словесный
Запорошил снежок небесный.
Он мостик мой запорошил
И всяких слов меня лишил.
И нынче вместо слов летучих -
Полным-полно снегов скрипучих,
Что не участвуют в речах,
А лишь купаются в лучах.

***
Очевидец лишь воздух. Опричь - никого.
Да и он так текуч. Не поймаешь его.
Да и он, да и он, от лучей золотой, -
Ненадёжный свидетель, плохой понятой.
А из всех доказательств, вещьдоков, улик
Есть всего лишь один ускользающий блик.
Да и блика-то нет. Он лишь коротко был
В мире том, что про нас даже думать забыл.

***
И как тебя на всё хватает,
О жизнь моя? То вдруг светает,
То начинает вдруг темнеть...
А я мечтаю поумнеть,
Чтоб понимать твои намёки.
Но человек я недалёкий,
А ты подвижна и легка,
И подаёшь издалека
Свои таинственные знаки,
Имеющие смысл двоякий.
Толкуя их и так, и сяк.
Гляжу, а знак уже иссяк,
И новый знак уже маячит,
Куда-то манит, что-то значит.

***
А слёзы льются не от мук,
А оттого, что режу лук.
Не оттого, что мир жесток,
Не оттого, что слаб росток,
Что жизнь безумно коротка,
А оттого, что нет платка.
Коль не отыщется и впредь,
То слёз вовек не утереть.

***
Тот грустный факт, что нынче плохо,
Не повод для нытья и вздоха.
Бывает хуже в тыщу раз,
Что, может быть, утешит нас.
И зная, что бывает хуже,
На нас Господь взирает вчуже
И не торопится спасать,
И круг спасательный бросать.

***
Час от часу не легче,
Час от часу трудней
Смотреть, как гнутся плечи
Того, кто всех родней.
Всечасно убеждаться,
Что силы на нуле,
И трудно задержаться
Подольше на земле,
И что с трудом даются
Простейшие дела.
Но если строки вьются,
То, значит, жизнь мила.
И как ни горьки строки
Про тяжесть поздних лет,
В них всё же бродят соки
И теплится рассвет.

---------------------------------------
Два эссе про Алексеевскую гимнастику – СМ, НИЖЕ
Некоторые линки на You Tube:
- Норвегия, 1989, Часть 1:
https://www.youtube.com/watch?v=jLyU5DKbDAU&t=6s
- Норвегия, 1989, Часть 2:
https://www.youtube.com/watch?v=pTxBJeH8HhY
- Москва, декабрь 2018, этюды Ларисы Миллер:
https://www.youtube.com/watch?v=bYUGWqPFUwo&t=8s

***
Посвящается
Людмиле Николаевне Алексеевой

1. ОСТРОВ РАДОСТИ

Эта гимнастическая система подобна танцу. А ещё можно сказать, что она – своеобразный театр. Театр одного актёра. И этим актёром может стать каждый, потому что речь идёт о театре для себя, который не предполагает зрителя. То есть, пожалуйста, приходите и смотрите. Никто не запрещает. Но главным в этом процессе является не человек смотрящий, а человек играющий, танцующий, бегающий, прыгающий. Человек радующийся. И подарила ему эту радость Людмила Николаевна Алексеева (1890-1964) Она – создатель системы, которая сегодня так и называется – алексеевская гимнастика.
Людмила Алексеева родилась в Одессе. Отец её был военным инженером, мать – дочь декабриста М.А. Бодиско – педагогом. В начале 20-го века семья переехала в Зарайск, где Алексеева закончила гимназию с золотой медалью. В Зарайске она познакомилась с семейством Голубкиных. Сёстры Голубкины часто устраивали любительские спектакли, в которых принимала участие юная Алексеева, а знаменитый скульптор Анна Голубкина, заметив склонность девочки к движению, посоветовала ей пойти в известную в те годы в Москве Школу пластики Э.И. Книппер-Рабенек – последовательницы Айседоры Дункан. Школа много выступала как в России, так и за рубежом. Гастролировала в Лондоне, Берлине, Мюнхене, Нюрнберге, Будапеште. Танцуя у Рабенек, Алексеева одновременно училась на Высших женских курсах историко-философского факультета. В 1912 году она попала в самую гущу интеллектуальной и культурной жизни, которая била ключом в Доме Песни М.А. Олениной д’Альгейм. Тон там задавали сама Мария Алексеевна и её муж француз Пьер д’Альгейм – литератор, философ, поэт. Благодаря Дому Песни Алексеева впервые попала в Париж, увидела в Лувре скульптуру “Никэ”, а в театре Champs Elysees - балеты Дягилева и танцы Нижинского. Вернувшись в 13-ом году из Парижа в Москву, Алексеева “пустилась в свободное плавание” – создала собственную студию гармонической гимнастики и начала сочинять этюды движения.
В те годы в Москве существовало множество разных школ и классов пластики. На улицах часто можно было увидеть спешащих на занятия девушек с чемоданчиками, в которых они несли специальную гимнастическую форму. Их называли “пластички”. На состоявшейся прошлой весной в филиале Бахрушинского Театрального музея выставке “Человек Пластический” (она, - к сожалению, не в полном объёме, - перекочевала к нам из Италии) можно было увидеть интереснейшие рисунки и фотографии, посвящённые свободному танцу, который был невероятно популярен в начале столетия. Среди прочих экспонатов были и многочисленные фотографии знаменитого в те годы танцовщика Румнева, одно время посещавшего студию Алексеевой (когда-то у неё занимались и мужчины), а также самой Алексеевой и её студиек.
Начало века – эпоха славы Айседоры Дункан, время, когда много говорили и писали о физическом вырождении человечества, о запущенности тела, время создания новой гимнастической школы, когда теоретики гармонической гимнастики Дельсарт, Далькроз, Демени ратовали за сближение движения с музыкой, с искусством, время увлечения свободным, естественным, раскованным движением. Не механистическим, не снарядовым, характерным для немецкой и шведской гимнастики, не стеснённым жёсткими нормами, как в балете, но таким, которое доступно каждому и в котором нуждается не только тело, но и душа. А это возможно только при полном слиянии с музыкой, когда музыка диктует единственно возможный жест. Об этом писал Максимилиан Волошин в статье, посвящённой танцу (он имел в виду студию Рабенек, но его слова можно полностью отнести к одной из “звёзд” этой студии Алексеевой и её этюдам): “Музыка есть в буквальном смысле слова память нашего тела об истории творения. Поэтому каждый музыкальный такт точно соответствует какому-то жесту, где-то в памяти нашего тела сохранившемуся. Идеальный танец создаётся тогда, когда всё наше тело станет звучащим музыкальным инструментом и на каждый звук, как его резонанс, будет рождаться жест”. Именно это и происходит в студии Алексеевой: каждый звук рождает жест – простой, естественный и, кажется, единственно возможный. В зале звучит самая разная музыка, начиная с Баха, Шумана, Брамса и кончая этюдами Черни, фокстротами и народными мелодиями. Урок чётко структурирован. Каждый этюд выполняет определённую гимнастическую задачу, но, двигаясь, мы не думаем ни о нагрузке, ни о мышцах, а просто живём в музыке, испытывая радость от самого процесса.
Создавая свою систему, Алексеева черпала из многих источников, но основным и неиссякаемым источником оставалась античность – время наивысшего расцвета духовной и телесной культуры. Алексеева создала более трёхсот этюдов. В набросках к своей так и недописанной книге она приводит слова Овидия: “Если у тебя есть голос – пой. Если у тебя мягкие руки – танцуй”. Ненапряжённое тело, плавность, слитность и непрерывность линии, античная стойка, являющаяся исходной позицией для многих этюдов – вот основные признаки этой на удивление цельной, абсолютно лишённой эклектичности, чётко разработанной системы. За часовой урок нас как бы демонтируют, чтобы потом собрать из более гибких и послушных частей. Каждый этюд – это законченная пьеса, имеющая свою логику, своё развитие, свой сюжет и характер. Уроки Алексеевой – это и гимнастика, и игра, и соборное действо. Она добилась того, чего хотела: её студия превратилась в “остров радости”. Что бы ни происходило вокруг (а вокруг, как известно, много чего происходило с 13-го года по 64-ый - год её смерти), в зале, арендованном для занятий, несчастных не было. Во всяком случае, до конца урока, а может, и немного после - пока не пройдёт та эйфория, которую испытывает посвящённый. А посвящённым может быть каждый, независимо от возраста, координированности и таланта. Система Алексеевой демократична и рассчитана именно на тех, кто любит движение, но не пригоден для профессионального спорта. Чтобы оценить её систему требуется одно – уровень культуры и интеллекта, достаточный для того, чтобы почувствовать благородство и красоту рисунка. В студии алексеевской гимнастики жизнь не откладывается на потом, а происходит ЗДЕСЬ И СЕЙЧАС. Даже новички, впервые осознавшие, что у них есть руки и ноги, с которыми не так-то просто совладать, испытывают на занятиях радость.
Алексеева не признавала ни разрядов, ни зачётов, ни соревнований. Что хорошо для большого спорта, то абсолютно противопоказано, когда речь идёт о занятиях для себя. Совершенствуй своё движение, слушай музыку, вспоминай то, что было дано тебе природой, и делай это, без натуги и боязни от кого-то отстать, без оглядки на других – абсолютно бескорыстно – вот основной принцип алексеевской системы, которая долгое время оставалась “полупризнанной, как ересь”. Много лет стучалась Алексеева в двери официального спорта, пытаясь доказать необходимость гимнастики, доступной всем. Долго пыталась объяснить как нужна такая гимнастика женщинам и детям. Не слышали. Хуже того – над системой издевались, считая её буржуазной и декадентской. “Нельзя насыщать лирический этюд жестами беспомощности и тоски…”, - писали в одной из рецензий на выступление алексеевской студии в Колонном зале по случаю Международного женского дня, - “…ей не вырваться из этого плена, пока в основу этюда не будут положены чувства и переживания нового человека, передовой советской женщины…”. Когда читаешь недавно изданные учениками и последователями дневники Алексеевой, её статьи, записи (книга называется “Двигаться и думать”), то ещё раз с горечью убеждаешься, что нет пророка в своём отечестве. В годы парадов, маршей, спортивных призов и побед гимнастика Алексеевой казалась нелепым реликтом, анахронизмом, родимым пятном навеки исчезнувшего буржуазного прошлого. Полунищее существование (она жила в коммунальной квартире в отгороженной досками части девятиметровой комнаты – какой простор для адепта свободного танца!), бродячая жизнь студии, вечный страх остаться без крыши над головой – вот постоянный лейтмотив её дневниковых записей. И даже обретя в 34-ом году статус студии при Доме учёных (что произошло благодаря стараниям тогдашнего директора Дома учёных, жены Горького М.Ф. Андреевой), Алексеева, не имея в Доме постоянного помещения, всё равно вынуждена была скитаться. Тем не менее именно в эти годы она создала один из своих шедевров – миниатюру “Интермеццо” на музыку Шумана, посвятив её В.Ф. Комиссаржевской, которой восхищалась всю жизнь. В 1940 году она готовила для Театра-оперы И.С. Козловского большую постановку – пантомимические сцены к опере Глюка “Орфей” (у Алексеевой всегда была, так называемая, специальная группа, где она разучивала с наиболее одарёнными ученицами этюды повышенной трудности, которые иногда показывала на сцене). Постановка не была осуществлена из-за войны. Последнее, что она сочинила - это посвящённый 400-летию Микеланджело этюд на музыку Баха.
Невероятно повезло тем, кто попал на занятия к Алексеевой в раннем детстве. За свою жизнь Людмила Николаевна воспитала не одно поколение детей. Сейчас в Москве существуют группы, где преподают её “дети и внуки”. Много лет подряд выезжала она в Евпаторию, где работала в детском туберкулёзном диспансере с лежачими больными. Я видела фотографию, где прикованные к постели дети пытаются приподняться и повторить жест Алексеевой. А жест её – воздетые к небу руки – настолько выразителен, что не повторить его невозможно. Алексеева была из тех, за кем идут. Она была сильной личностью и яркой индивидуальностью. Даже голос её обладал гипнотической силой. Она называла себя “режиссёром радости, режиссёром жизни”, и была таковым для очень и очень многих. Её школа – больше, чем просто гимнастика. Это мировосприятие, это судьба. Наверное, именно поэтому её студия выжила. Выжила несмотря и вопреки.
Алексеева умерла в ноябре 64-го года. Будучи неизлечимо больной, она, отказываясь от помощи, поднималась на пятый этаж школы на Цветном бульваре, входила в зал и, полулёжа, вела занятия, давая команды всё тем же сильным, повелительным голосом.
В 1965 году в английском журнале “Dancing times” и в американском “Dance Scope” появились сообщения о её смерти. В России же - ни звука.

2. КРУЖУ И ЗАВИСАЮ

Танцевать. Ничего в жизни я не хотела больше, чем научиться танцевать. Я терзала мамину портниху, бывшую актрису кордебалета, заставляя её разучивать со мной балетные позиции. Включив радио, до изнеможения кружилась под музыку. И всё же каждый день слышала сетования своего горячо любимого деда: “Не косолапь, внученька. Не шаркай. Поднимай ноги.” Господи, ну почему я не унаследовала бесшумную дедушкину походку? Каждому своё. Какой жестокий приговор. Нет, с этим нельзя смириться. Ведь неспроста, наверное, и в детстве и в юности чей-то летучий образ заставлял меня бороться с собственной приземлённостью, зародил во мне страстное желание стать невесомой, гибкой и научиться ходить, не касаясь земли. Сколько раз в детстве я, изображая балерину, пыталась пересечь комнату на цыпочках. Но, увидев своё отражение в дверце зеркального шкафа, в ужасе замирала. Боже, что за вид: плечи до ушей, носки внутрь. Остановившись перед зеркалом, я делала отчаянную попытку соединить пятки и развести носки, но при этом у меня почему-то немедленно поднимались плечи, и кисти рук выворачивались ладонями наружу. Ну что мне было делать, если я унаследовала от обоих родителей плоскостопие, а от отца ещё и косолапость? И всё же я не теряла надежды. Нацепив что-то белое и воздушное, снежинкой кружилась вокруг новогодней ёлки. На летнем празднике в детском саду изображала цаплю и, высоко поднимая колени, на мысочках шла по зелёному полю. Но, как я ни старалась, цапля моя оказалась косолапой, о чём упрямо свидетельствовали многочисленные фотографии праздника.
И, тем не менее, я продолжала надеяться и ждать. И не случайно мои пожилые друзья, подарив на мой десятый день рождения специально для меня сочинённую книжку, написали в ней такие слова: ”В танце будешь ты воздушна, только будь всегда послушна.” Разве я не была послушна? Я слушала свой внутренний голос, который приказывал мне всячески противиться силе земного притяжения. И наконец в один прекрасный день, когда я уже вышла не только из детского, но даже из юношеского возраста, когда у меня уже был маленький сын, случилось невозможное: я попала туда, где обучали невесомости. Нет, не в Звёздный городок космонавтов, а в школьный зал на Цветном бульваре, где дважды в неделю происходил не то слёт ангелов, не то шабаш ведьм, не то коллективные радения какой-то странной секты, которая в миру называлась студия алексеевской гимнастики. Алексеевской - потому что создала эту студию в начале века бывшая танцовщица Людмила Алексеева. Когда я впервые переступила порог зала, где под музыку кружились, летали, плыли существа женского пола, Алексеевой уже не было в живых.
Занятия вели ученицы Алексеевой. За роялем сидел старейший концертмейстер студии. Звучала дивная музыка Глюка, под которую подруги оплакивали умершую Эвридику, фурии, принимая устрашающие позы, не пускали Орфея в царство теней (“Духи” “Нет!” “Сжальтесь” “Нет!”); сомнамбулически плыла по залу сама Эвридика.
Я готова была заниматься во всех существующих группах, включая детскую, в которой вызвалась помогать преподавательнице вести урок. И вот, исполняя вместе с детьми этюд “Цапля”, я снова, как двадцать с лишним лет назад, иду на полупальцах, высоко поднимая колени. Заворачиваю ли я носки внутрь? Наверное, да. Но мнится мне, что нет. Мнится мне, что бег мой стремителен, прыжок высок, и что я на мгновение зависаю над полом. “Да ты просто Сильфида”, - сказала мне однажды старейшая ученица Алексеевой. Сильфида - дух воздуха. Не того ли алкала душа моя?

Лететь, без устали скользить
По золотому коридору.
И путеводна в эту пору
Осенней паутины нить,
И путеводен луч скупой,
И путеводен лист летучий,
И так живётся, будто случай
Уже не властен над судьбой...

Не приди я в эту студию, не узнай удивительного чувства полёта, мне никогда бы не написать ни этих строк, ни многих других:

Всё в воздухе висит.
Фундамент - небылица.
Крылами машет птица,
И дождик моросит.
Всё в воздухе: окно,
И лестница, и крыша,
И говорят, и дышат,
И спят, когда темно,
И вновь встают с зарёй.
И на заре, босая,
Кружу и зависаю
Меж небом и землёй.

(no subject)
larmiller
Суббота – новые стихи.
Тем, кому интересно движение: урок моих этюдов.

***
Днём и ночью познаЮ,
Как живётся на краю.
Ведь на то и мирозданье,
Чтобы шёл процесс познанья.
Фишка главная в судьбе -
Ставить опыт на себе,
Что безумно канительно,
Да к тому ж ещё смертельно.
Но познать удел земной
Нет возможности иной.
Существует только этот
Негуманный грубый метод.

***
Нам всем раздали по судьбе,
Всем - ближним, дальним, мне, тебе,
И по дорожке нам раздали.
Вот только счастья нам не дали.
Мол, не положено давать.
Его положено ковать.
И вот куём с утра до ночи,
А сил всё меньше, дни короче.
И вдруг мы поняли: оно
Нам тоже сызмальства дано,
С ним ночевали, с ним дневали,
Но этого не понимали,
Не знали, с чем его едят,
И в днях, которые летят,
Земное счастье есть в избытке,
И зря мы делаем попытки
Его найти, когда оно
То в дверь стучится, то в окно.

***
Текущий день принёс
С собой свои привычки,
Секретов целый воз,
Для коих нет отмычки.
Метель его густа, -
Хлопочет горний пестик, -
На тропке, что пуста,
Чуть виден птичий крестик.

***
А если поместить всю эту драму
В какую-нибудь солнечную раму,
В безоблачную раму поместить
И путь-дорожку снегом замостить
Пушистым, свежевыпавшим, искристым,
То, может, станет наслажденьем чистым
Возможность в мире горестном гостить.

***
Только свету позволю себя затопить,
Только свету. А тьме ненавистной не дамся
И на милость кромешному мраку не сдамся,
Буду свет по частице, по крохе копить,
Чтобы, если начнётся сплошной беспредел,
Если выжить немыслимой станет задачкой,
Я могла бы спасать и спасаться заначкой,
В ход пустив припасённого света задел.

***
А можно с младенчества быть устаревшим,
Линялым, потёртым, себе надоевшим.
А можно быть живчиком и новичком,
Хотя по годам старичок старичком.
Наверное, стоит у неба учиться
В стотысячный раз полыхать и лучиться,
В стотысячепервый улыбками цвесть
И всё ж умудрится нам не надоесть
И не опостылеть, и не примелькаться,
На каждый призыв всей душой откликаться.

***
А всё, что прочно, тоже шатко.
И горько даже то, что сладко,
И краток даже длинный день,
И возле блика бродит тень,
И коль у жизни напрямую
Пытаться про юдоль земную
Спросить: мол, как на свете жить, -
Она начнёт юлить, кружить
И спотыкаться, и сбиваться,
А я же буду любоваться
На то, как ищет жизнь слова,
Чтобы поведать, чем жива,
И ликовать, что ей, похоже,
Слова с трудом даются тоже.

***
Безымянному другу.

Зачем с тобой дружить?
Ведь ты меня покинешь.
Возьмёшь в какой-то миг
И, не прощаясь, сгинешь.
Зачем с тобой дружить?
Ведь ты же друг неверный,
Поскольку смертный ты,
А, значит, эфемерный.
Возьмёшь и подведёшь.
И сколько б дни не длились,
Однажды не придёшь
Куда договорились.
И чтобы мне самой
Не подвести кого-то,
Я летом и зимой
Лечить стараюсь что-то.

------------------------------------
Декабрь 2018 г. Алексеевская гимнастика – группа Ларисы Миллер.
Этюды Ларисы Миллер:
https://www.youtube.com/watch?v=bYUGWqPFUwo

(no subject)
larmiller
Суббота – новые стихи.

***
Посвящается фильму
"Мне двадцать лет".

Нам время не даёт отчёт
В том, почему оно течёт,
Зачем на темя - кап да кап.
О время, выпусти из лап,
О выпусти из лап своих,
Верни на время нас двоих
В ту юность, где мы вновь со сна
Не будем знать: не то весна,
Не то на кухню заглянуть
И кран потуже завернуть.

***
Сказать, чем вечно занимаюсь?
Я день за днём, не унимаясь,
Мгновенья чудные ловлю.
Не передать, как я люблю
Вдруг отыскать средь будней нудных
Хоть горсточку мгновений чудных.
Не для того, чтоб их поймать
И крылья хрупкие сломать,
А для того, чтоб убедиться,
Что в мире есть такая птица.
Её нельзя в ладонях сжать,
Но можно взглядом провожать.

***
Небо утреннее пенится...
Никуда никто не денется,
Будет жить и поживать,
И Создатель наш не ленится
Нас по списку вызывать.
"Здесь я, здесь", - повсюду слышится.
Живы все. Легко всем дышится,
Сладок воздух на заре,
Ветка снежная колышется...
Подними глаза горе.
Видишь, как тепло мы встречены,
Пенным небом обеспечены,
В Божьи списки внесены,
Где таинственно помечены
Дивным словом "спасены".

***
Долина вздохов, море слёз,
Тоски серьёзный передоз,
И надо срочно исправляться,
И от унынья избавляться.
Для этой цели - целый воз
Приёмов разных и путей.
Всех виртуозней у детей
Выходит вмиг развеселиться
И в дивный мир переселиться,
Где жизнь - созвездие затей,
И можно новый день встречать
Вопросом: "А с чего начать?
Какую предпочесть забаву,
Коль скоро каждая по нраву?"

***
Если я и поэт, то поэт начинающий,
Ни аза о волшебном процессе не знающий.
Если я и поэт, то поэт молодой,
Даже если в морщинах и шибко седой.
Если я и поэт, то являюсь салагаю,
Хоть весь день нависаю над белой бумагою.
Да и лист этот белый - он тоже грудной,
Он младенчески чист и на нём ни одной,
Ни единой пометки. И день, что родился,
Он не ведает сам, как он здесь очутился.
Он раним, потому что совсем грудничок,
И на темечке виден ещё родничок,
И ещё неизвестно, когда он затянется.
И куда мы попали? И что с нами станется?
Что ни день, всё сначала, сначала, с нуля,
И глядим мы окрест, по щенячьи скуля.
Что ни день, что ни день, то рождения сложности.
Но зато, Боже правый, какие возможности
У любого, кто только на землю ступил
И совсем ни к чему ещё не приступил.

***
То там, то сям звучат фрагменты
Моих стишков про тьму и свет.
А коли так, то мне проценты
Должны начислить. Разве нет?
А я сижу, жую горбушку
На фоне песенки своей.
Стихосложенье - не кормушка,
Будь ты хоть трижды соловей.
Что ж, хорошо, что мне поётся,
Хоть жизнь нелёгкую веду,
Но сочинять мне удаётся
В мажорном всё-таки ладу.

***
"Главное - это величие замысла"
Иосиф Бродский

Не величие замысла, нет.
Жизни важен пустяк, мелочовка:
Именины, веселье, обновка,
Сладкий сон и красивый рассвет.
Жизнь - летучих мгновений петит,
Блюдо пёстрое мелкой нарезки,
Всякий довод надменный и веский
Ей, как я понимаю, претит.
О, как ей патетичность вредна,
И при виде любого котурна
Ей мгновенно становится дурно,
И теряет сознанье она.

(no subject)
larmiller
***
Кружатся в воздухе снежные крапинки…
Век прожила, а на мне ни царапинки.
Век прожила, а дорожка нетронута
И, как младенец, лежит запелёнута
В снежное белое, чистое, свежее.
Век прожила с восклицанием «Где же я?
Где же я, коль что ни утро, то новшество:
Света засилье и снега роскошество?»
7 января 2019 г.
С Рождеством!

(no subject)
larmiller
Дорогие друзья, с Новым Годом!
Стишок на тему:
***
Придумали себе рубеж.
А хорошо б остаться меж
Минувшим годом и грядущим
И жить во времени текущем,
Где этот свет и этот мрак
Не обозначены никак,
Где нет ни имени, ни даты.
И если крикнут мне: “Куда ты?”
Скажу: “Спешу я к той заре,
Которой нет в календаре”.

(no subject)
larmiller
Отрывок программы «От автора» на «Серебряном дожде».
Лариса Миллер читает стихотворение «То облава, то потрава»:
http://www.silver.ru/programms/ot_avtora/vipusky_programmy_ot_avtora/materials-LarisaMiller/

(no subject)
larmiller
***

21 декабря в день рождения И.В. Сталина
к его могиле у Кремлевской стены
было возложено 13500 красных гвоздик
«от благодарных потомков».
(по сообщениям СМИ)

Не знаю, чем мы заслужили
Те времена, в которых жили
И всё живём. И кто же нас
От тех времён жутчайших спас,
Где из постели вынимали,
Из прежней жизни изымали,
Сажали в чёрный воронок,
Шутя скрутив в бараний рог.
Спасибо, Господи, что позже
Явились мы на свет. И всё же
До той эпохи, где барак
Был отчим домом, - только шаг.
И стоит только отвернуться,
Как злые времена вернутся.
И как нам надо поступить,
Чтоб помешать им наступить,
Коль мы себе же яму роем,
Назначив палача героем?
Лариса Миллер, декабрь 2018