larmiller


Лариса Миллер "Стихи гуськом. Проза: о том, о сём"


Previous Entry Share Next Entry
(no subject)
larmiller
Из книги «Золотая симфония», М.: «Время», 2008
http://larisamiller.ru/zolsimkniga.html
ПРОЗА – из АУДИОДИСКА (“La Vie”. – поёт Эдит Пиаф)

«Итак, она звалась Татьяной…»
Из раздела «Героин ненаписанных романов»

                                                                         Памяти Тани Алигер

    Родственник моего отчима, которого отчим называл красивым словом бофрер, занимал некий пост в литфонде. “Хочешь поехать на зимние каникулы в Дубулты? Есть возможность достать путёвку”, - сказала мама. “Но я же не писатель”, - возразила я. “Там в это время нет писателей. Одни студенты.” “Но они, наверное, дети писателей, а я нет”. “Неважно. У тебя родственник в литфонде.” Я собралась возразить, что никакой он мне не родственник, но передумала. А почему, собственно, не поехать, если предлагают? Шёл 60-й год. Я училась на третьем курсе, делать мне в каникулы было абсолютно нечего. Тот, кто занимал мои мысли, не собирался занимать моё время. А без него... без него и Дубулты сойдут.

    Городок оказался дивным, почти игрушечным, в окнах одноэтажных домов виднелись ёлки в мишуре, вспыхивали и гасли разноцветные лампочки. Падал снег, который тут же таял. Дом творчества располагался возле залива и состоял из нескольких коттеджей: в одном ели, в других жили. Столовая была небольшой и по- домашнему уютной: тюль на окнах, над круглыми столами - нарядная и не слишком громоздкая люстра, рояль в углу. Моими соседями по столу были жена поэта с сыном первокурсником и племянница популярного сатирика студентка Ира. Первокурсник, по виду типичный маменькин сынок, оказался эрудитом, знающим наизусть все созвездия и всего Шекспира по-английски. Студентка Ира - моя соседка не только по столу, но и по комнате, выглядела гораздо старше своих лет, держалась светской львицей, к женщинам много старше себя обращалась “мадам” и усердно лорнировала всех, кто входил в столовую. “Не хватало ещё провести каникулы в обществе нескольких девиц и желторотого Сенечки”, - мрачно шутила она.

    На второй или третий день моего дубултовского житья, в столовую вошли двое. Он был темноволос, слегка сутул, носил мятые вельветовые брюки и яркий шейный платок. Она... Но чтоб говорить о ней, нужно собраться с духом. Легче начать с одёжки. Одёжка была смешная: байковая пижама в каких-то морковках и зайчиках. Пижама удивила. Лицо потрясло. Я видела немало красивых лиц, но ЭТО было особенным. Рядом с ним - нервным, тонким, загадочным - всё бледнело, тускнело, скукошивалось, испарялось. Лицо притягивало взгляды. Его невозможно было не заметить, а, заметив, забыть. Я, да и все мои соседи по столу, непрерывно поворачивались туда, где сидела ОНА. Оказалось, что Сенечка и его мама были давно и хорошо с ней знакомы. Звали её Таней, она была дочерью известной поэтессы и уже не первый год приезжала в Дубулты со своим мужем художником. Вскоре выяснилось, что их поселили в нашем коттедже в соседней комнате.

    В тот же вечер мы большой компанией отправились гулять. Увязая в мокром снегу, перекидывались снежками, лепили снежную бабу, а когда устали от шумных игр, принялись изучать звёздное небо под руководством Сенечки. Я старалась держаться ближе к Тане, ведущей беседу с тётей Марусей (так она называла Сенечкину маму). Тётя Маруся расспрашивала Таню о житейских делах, о сестре, о маме. Таня отвечала самым обычным образом, но каждое её слово звучало так, будто речь шла о предмете таинственном и нездешнем. То ли “виноват” был тембр голоса (Таня много курила и говорила с лёгкой хрипотцой), то ли манера затихать к концу фразы и делать паузу перед следующей. При этом губы её слегка вздрагивали и, казалось, что всё сказанное не имеет ни малейшего отношения к её жизни, и мыслями она далеко-далеко.

    По вечерам мы собирались в холле, где играли в пинг-понг, болтали и дурачились. В доме кроме нас жили латышские поэты и московский переводчик с незабываемым именем Цезарь. Сенечка, обладающий своеобразным чувством юмора, доводил переводчика до белого каления тем, что по нескольку раз в день приветствовал его одним и тем же латинским изречением: “Ave, Caesar, morituri te salutant!”. Когда Цезаря начало трясти от этих слов, Сенечка, сжалившись, сократил приветствие до “Ave”, что, впрочем, не успокоило Цезаря.

    Но что бы ни происходило в этом доме, меня интересовала одна лишь Татьяна. Будучи моей ровесницей, она жила в неведомом мне мире - мире пугающем и манящем. Что бы она ни делала: играла ли в карты, изучала меню на завтра, говорила ли с соседями по столу - она всегда была здесь и не здесь. О как мне хотелось стать такой же ускользающей и таинственной. Я попробовала говорить более низким голосом, затихать к концу предложения, делать паузы между словами, но загадочности не приобрела. Может быть, секрет в хрипотце? Но где её взять? Разве что начать курить? От этой мысли меня бросило в жар. Я вспомнила, как отчим воевал с мамой, пытаясь заставить её бросить курить. “Ты похожа на проститутку. Меня тошнит от запаха никотина!”, - кричал он.

    Я смотрела, как Таня держит сигарету в своих тонких пальцах, как артистично выпускает дым изо рта и не испытывала ничего кроме восторга. Самым большим моим желанием было следить за её лицом, от которого всегда исходило какое-то странное свечение, говорить с ней, слушать её непостижимые истории. “Вон за тем забором, - шептала она, - жил потрясающий молодой эстонец. Он учился в медицинском и подрабатывал, демонстрируя моды. Едва я его увидела, сразу поняла - он мой. Когда он играл в пинг-понг, я стояла рядом и смотрела. Доиграв партию, он бросил ракетку, схватил меня за руку, и мы побежали. Вбежали в коттедж, влетели в мою комнату и, забыв запереть дверь, упали на кровать. А кровать была старая, скрипучая. Представляешь?”. Я молча кивнула. “Дело было летом, дом набит битком, в холле полно народу. Когда мы наконец вышли из комнаты, все молча смотрели на нас. А я задрала подбородок и иду. После ужина ко мне подлетел директор (ему уже донесли) и, трясясь от возмущения, зашипел: ‘‘Чтоб больше этого не было. Слышишь?’’, - ‘‘Нет!’’, - ‘‘Что - нет?’’, - опешил он, - ‘‘Не слышу!’’”. Таня засмеялась своим дивным смехом. “А куда он делся потом - этот эстонец?”, - спросила я дрожащим голосом. “Уехал в Москву. Он там учился. Мы встречались, но не часто. Когда он к нам приходил, я говорила домашним: ‘‘Ко мне нельзя. У меня любовник’’”. “А как же твой муж?”. “Он привык. Я от него ничего не скрываю. Он знает, что рано или поздно, я всё равно к нему вернусь”.

    Вскоре в доме творчества появился ещё один студент, который, конечно же, немедленно стал Таниным оруженосцем. Вернее, зажигалконосцем. Где бы она ни находилась, стоило ей взять в руки сигарету, он оказывался рядом с зажигалкой наготове. Когда мы месяц спустя встретились с Таней в Москве, она рассказала, что прожила с этим зажигалконосцем несколько дней на его съёмной квартире. Но было невероятно скучно. “Я даже бельчонка с собой взяла, когда к нему уехала, - почти шёпотом говорила она, - а он оказался такой преснятиной. Для него любовь всего лишь гигиеническая процедура”. Я слушала Таню и смотрела, как выпущенный из клетки бельчонок по имени Макар бегает по её плечам, груди, залезает за ворот. “Ой, щёкотно”, - смеялась Таня. - “Маленький. Он предан мне, а я ему. Я без него никуда”.

    Но вернёмся в Дубулты. Мы сидим в холле, на столе коробка конфет и бутылка принесённого Цезарем ликёра шартрез. “Налейте ей, - говорит Таня, - пусть попробует. А то она у нас совсем салага. Ничего не пробовала, ничего не знает”. Мне налили жгучую жидкость. Я сделала два глотка и задохнулась. На глаза выступили слёзы, я закашлялась. “Ну и реакция, позавидовать можно”, - смеялась Таня, опустошая свою рюмку, - “Когда прокашляешься, спой нам. Она потрясающе поёт по-английски”, - сообщила Таня окружающим. В голове моей шумело, по телу разливалось приятное тепло, мне стало хорошо и страшно. Я поняла, что ступила на путь греха. “Heaven, I am in heaven, and my heart beats so that I can hardly speak”. Неужели это мой голос? Неужели это я напилась и пою? Таня ликовала: “Браво, браво! Спой ещё вот это: ‘‘Tea for two and two for tea’’”. Утром меня как всегда разбудил танин кашель. Через минуту в дверь постучали. “Не спите?”, - раздался танин голос. “Я пришла почитать вам стихи”. “Ты что, стихи пишешь?, - спросила сонная Ирка, - Не люблю стихов, никогда их не читаю. Прав был Лев Николаевич: стихи сочинять, всё равно, что приплясывая идти за плугом”. “Ну и не слушай. Я ЕЙ почитаю”. Таня села на мою кровать и голосом ещё более загадочным и хриплым, чем всегда, стала читать стихи про погибшую любовь, про то, как двое, проснувшись, оттолкнулись друг от друга ресницами... “Между прочим, - спросила Ирка, - чем ты, собственно, занимаешься в жизни?”. “Живу”, - последовал ответ. “А сверх этого?”, - не отступала Ирка. “Что бы ты хотела услышать?” - ответила Таня вопросом на вопрос. “Ну ты что, просто мужняя жена или учишься где-нибудь?”. Танины губы дрогнули и после некоторой паузы она отчётливо произнесла: “Я пишу стихи”. “И ты считаешь это занятием?”, - саркастически спросила Ирка. “Считаю!” - с вызовом ответила Таня. “Между прочим, ты слыхала имя моей матери?”. “Слыхала. Как не слыхать”. “Ну и что, по-твоему, она делает в жизни?”. “Но ты, кажется, не настолько известна”, - иронизировала Ирка. “Она тоже когда-то не была известна”. “А-а-а, ну так бы сразу и сказала: собираюсь стать знаменитой поэтессой”. “Брось ты чушь городить!” - неожиданно внятно произнесла Таня. Слушая их спор, я и представить себе не могла, что через каких-нибудь два-три года я тоже начну писать стихи, и мои родители будут всерьёз обеспокоены тем, что из-за этого химерического занятия я брошу преподавание и окажусь между небом и землёй. Я и представить себе не могла, что мой свободомыслящий муж будет терпеливо внушать мне, комплексующей по поводу порочной тяги к сочинительству, не приносящему никакой пользы отчизне, что я имею право писать, имею право...

    Но это всё позже. А тогда в Дубултах в 60-м я была автором одного-единственного стихотворения - стихотворения о любви, которое меня так и подмывало прочесть Тане. Но, проговорив его про себя, я поняла, что читать не следует. Ну что кроме насмешки могли у неё вызвать такие строчки: “Мальчишка милый, как люблю я / Твой голубой, лучистый взгляд! / Твою улыбку озорную, / Когда ты в чём-то виноват! / Мне хочется бродить часами / С тобою рядом по Москве, / И губы почему-то сами / Всё улыбаются тебе...”. Когда по дороге на завтрак Ирка снова завела разговор о никчёмности поэзии, Таня, прочтя строфу из блоковских “Скифов” спросила: “Что, и это тебя не впечатляет?”. “Нисколько!”, - с вызовом ответила Ирка. Решив поддержать Таню, я вступила в разговор: “А мне нравится у Блока такая строчка: ‘‘Спляши, цыганка, жизнь мою’’”. Таня презрительно скривила губы: “Пошлее ты у него ничего не нашла?”. Ирка удовлетворённо захохотала, а я убедилась, что была права, не решившись читать своё любовное стихотворение.

    В оставшиеся дни я часто сопровождала Таню в её походах за сувенирами. Мы забегали во все крошечные магазинчики, а по дороге она напевала: “мама, мама, это я дежурю, я дежурный по апрелю...”. “Что ты поёшь?”, - удивилась я. “Окуджаву”  “Кто такая - Окуджава?”  “Не такая, а такой. Булат Окуджава. Неужели не слышала?”  Я покачала головой. “Вот вернёмся в Москву, я тебя приглашу. Он у нас иногда поёт”.

    В Москве мы поначалу часто виделись: то она приходила к нам на Трифоновскую, где любила шушукаться с мамой, то я к ней в Лаврушенский. Окуджавы я там так и не встретила. Зато встретила известную поэтессу - танину маму. Едва она вошла в комнату, где мы сидели, Таня взвилась: “Я же просила не входить без стука!” Разговор сразу пошёл на повышенных тонах и кончился истерикой. “Зараза! Ненавижу!”, - выкрикивала Таня. Её трясло. На шее вздулись жилы. “Истеричка!”, - кричала танина мама. Я в ужасе смотрела на женщин и мечтала только об одном: исчезнуть, испариться. Когда за Таниной мамой закрылась дверь, я, выждав минуту, решила последовать за ней. Таня рыдала, уткнувшись в подушку. Услышав мои шаги, спросила, не поднимая головы: “Ты куда?” “Мне пора”. “Ты что, испугалась?, - пробормотала Таня, - У нас это обычное дело. Не обращай внимания”. Как странно! Чуть ли не вчера Таня с благоговением водила меня по кабинету своей матери, показывала разложенные на столе черновики (“Только ради Бога ничего не трогай! Она убьёт, если обнаружит!”), листала её сборник, читала вслух любимые строки, рассказывала историю картин и фотографий, висящих на стенах. И вдруг: “Зараза! Ненавижу!”

    На следующий день Таня позвонила и своим неподражаемым голосом сообщила, что не может уйти из дома потому что ждёт слесаря. “Не хочешь придти и помочь мне ждать?” Помня о вчерашнем скандале, я отказалась. Положив трубку, я несколько раз произнесла вслух: “Жду слесаря. Жду слесаря”. Почему в её устах это звучит как “Жду чуда”, а в моих вполне прозаично? Почему даже в момент скандала её лицо оставалось прекрасным? Почему какие бы откровенные истории о себе она ни сообщала, её окружала тайна? Таинственным было всё: и голос, и кашель по утрам, и молчание, и смех...

    Однажды, проводив Таню до метро, я купила сигареты с фильтром точно такие, какие курила она. Когда следующим утром я курила в постели, в комнату вошёл отчим. Он дико закричал и, бросившись ко мне, вырвал у меня изо рта сигарету. На крик прибежала мама. “Происходит то, о чём я тебя предупреждал. Дальше будет хуже”. Мне запретили приглашать Таню домой и следили, чтоб я не ездила к ней. Впрочем, наша дружба и без того постепенно сходила на нет. Уж слишком мы были разными. До меня иногда долетали какие-то слухи. Я знала, что она развелась и снова вышла замуж. Опять за художника. Родила дочь. Переводила детские стихи. Писала ли свои? Наверное, писала. Потом мне сказали, что она тяжело заболела. В 74-ом году весной я узнала, что Таня умерла от рака.

    Как-то летом гуляя по Переделкинскому кладбищу, я наткнулась на танину могилу. Стоя возле доски с цифрами 1940-1974 я вспомнила нашу последнюю встречу: Таня забежала ко мне после занятий на курсах французского языка, которые она много раз начинала и бросала, вынула из сумки маленькую пластинку с песнями Эдит Пиаф и предложила: “Поставь. Давай послушаем”. “Non, rien de rien. Non, Je ne regrette rien...”, - пела Пиаф. Пела так, будто с концом песни оборвётся жизнь. Таня, закрыв глаза, тихонько подпевала. “О чём она поёт?”, - спросила я. “Ни о чём”  “Как это - ни о чём?”  “Она поёт: ни о чём я не жалею, ни о чём”, - не открывая глаз прошептала Таня. 

АУДИОДИСК:
«"La vie", - поёт Эдит Пиаф…» - читает автор
http://larisamiller.ru/disk3_69.mp3

* * *
"La vie", - поёт Эдит Пиаф,
"La vie, La vie", лови мгновенье...
И этот голос вечно прав,
И не грозит ему забвенье.
"La vie", - поёт она, где "La"
Артикль, а само-то слово
Настолько коротко - земля
Не слышала короче зова.
"La vie", - поёт она, на крик
Срывается, на крик гортанный.
Лови, лови же этот миг,
Нам для чего-то кем-то данный.
Да хоть и данный, что с того?
Нам только снится обладанье,
Лови, лови, лови - кого? -
- Наикратчайший миг свиданья.
"La vie", - как веткой по лицу,
А, может быть, по венам бритвой...
И жизнь опять идёт к концу
И завершается молитвой.
1998
 

?

Log in

No account? Create an account